Доброе утро

Это случается, когда они уже почти выходят из дома, чтобы начать очередной рабочий день. Гермес Аркадьевич смотрит, как Кузя напоследок вертится перед зеркалом в своем новом, невероятно красивом костюме и пытается заправить за уши выбившиеся из хвостика прядки. Кузе определенно нравится такой нетипичный для него образ, но он вряд ли догадывается, как на самом деле сногсшибательно выглядит. Аверин откровенно любуется своим дивом и вдруг понимает, что несмотря на болевшую с утра голову, проливной дождь и целую гору предстоящих дел, он… счастлив. По-настоящему. — Поехали? — говорит Кузя, закончив наконец сражаться с непослушными волосами. Но Гермес Аркадьевич не торопится открывать дверь или отступать в сторону, чтобы див открыл ее сам. Его душа наполняется безграничным чувством умиротворения и нежности, сердце срывается в галоп, ошарашенное неожиданным прозрением. Столько вдруг оказывается невысказанного, глубинного и такого большого, что спирает дыхание. Он не позволяет себе думать, иначе всё кончится очередным сражением с совестью. Думать стоило лишь о честности и доверии, о которых они с Кузей договорились. Это ведь и к нему относилось. — Кузя, я хочу тебя поцеловать, — мягко говорит он. — Можно? Слова повисают между ними натянутой тетивой. Див замирает, зрачки его глаз становятся вертикальными. Он, кажется, не верит в то, что услышал, даже дар речи теряет. Аверин ощущает его смятение, но Кузя точно чувствует, что для хозяина это не просто сиюминутная прихоть или шутка. Ответ внезапно приходит к Аверину через колдовскую связь — накатывает плотной волной восторга, голодного желания и обожания. Разумеется, Гермес Аркадьевич не может знать наверняка, эти ли чувства испытывает Кузя, он может лишь интерпретировать их по мере своего человеческого восприятия, но навстречу друг другу они шагают одновременно. …Губы Кузи мягкие и сладкие — перед выходом он успел схватить со стола на кухне конфету. Его теплый рот послушно раскрывается навстречу поцелую — Кузя знает, что делать и как, черпает это из его разума, сейчас такого открытого и доступного — только для него, чтобы он видел, чтобы он знал, как сильно хозяин рад быть здесь и сейчас рядом с ним. Никого и никогда Гермес Аркадьевич не целовал так чутко и внимательно. Он касается кузиного лица, шеи, стягивает с волос резинку, чтобы зарыться в них пальцами, прижать к себе еще ближе. Кузя и сам льнет к нему всем телом, обнимает дрожащими от удовольствия руками. Диву приятно до одури. Слюна — не кровь, но и она позволяет испить сладкий нектар силы хозяина. Аверин готов поклясться, что даже чувствует мурлыкание, только на каком-то ином, ментальном уровне. Он отстраняется первым, встречает сияющий взгляд разноцветных глаз, нежно касается такой по-человечески раскрасневшейся щеки Кузи, и див доверчиво прижимается к его ладони, улыбается. — Как ты? — спрашивает Гермес Аркадьевич. — Офигенно… Хочу еще! — выносит вердикт Кузя, и Аверин широко улыбается. Связь искрит, как оголенный провод, над головой моргает лампочка, а где-то на первом этаже тихонько вибрирует окно. — Пора ехать. А то Владимир отправит на наши поиски всё Управление. — Об этом можно не беспокоиться, — отвечает Кузя. — То есть? — спрашивает Аверин, но неожиданная мысль заставляет его поднять брови. — Погоди, он что — всё это чувствовал? Кузя дерзко улыбается и снова приближается к хозяину. — Ну... Ему всё равно придется привыкать, разве нет?.. — говорит он, закусывая губу. И Гермесу Аркадьевичу нечего ему возразить. Второй поцелуй не менее сладкий, чем первый. А третий... и четвертый... На службу в этот день они безнадежно опаздывают.