paint the town black

— she was crying on my shoulder,

all i could do was hold her,

only made us closer

until july.

×

Скорбь высасывает из Пилтовера цвета. По вентиляционным трубам откачивает их в нижний город: пока Заун цвёл кислотными язвами, бабблгамовым неоном вывесок и глиттером мерцания, город прогресса увял, выгорел, оделся в траурно-чёрное. Сжался до размеров одного человека. Мог бы до двух, но Вай для Пилтовера — инородное тело. Она — Серое небо для лёгких изнеженных горожан. Напоминание о том, почему они скорбят. Красная раковая опухоль в смазанной толпе мундиров и платьев. Кейтлин не запоминает, кто пришёл на похороны, — весь город — сколько раз прозвучал оружейный салют на прощальной церемонии, и как она удержала эмоции и ровную осанку. Что Кейтлин помнила, так это цветы повсюду и лицо своей матери: безупречное, застывшее навсегда, лицо. Они больше не будут ссориться. Она не скажет Кейт снять фуражку в помещении. Не класть винтовку на обеденный стол. Ничего не скажет. Она запомнит её такой. Будет вспоминать в минуты сомнений; в мгновения, когда настигнет неуловимую Джинкс и сорвет ухмылку с её лица собственными ногтями. Ненавидеть их действительно просто. У Кейтлин получается с первого раза. С одной смерти. Юношеская неловкость и аккуратность избалованной аристократки смылись парами радиации и газами шахт. Заун сожрал, перемолол Кейтлин кости в соль и выплюнул на поверхность. Вай создала Джинкс, а Джинкс создала Кейтлин Кирамман — съев Кексик на том же ужине, на котором запустила в Пилтовер ракету. У новоиспеченной главы Дома Кирамман острое лицо, глаза ласточки, ставшей соколом; мертвый пронизывающий взгляд, сухие сжатые губы, ввалившиеся щеки и брови, что так сильно хмурятся. И, конечно, прямая, точно ствол мушкета, спина. Она сжимает кулаки до скрипа кожаных митенок, до хруста повреждённых суставов. Перетирает боль в пепел, выплавляет из неё себя новую, собирает по кускам — неправильно, не в том порядке, склеивая на скотч, выкидывает лишние шестерёнки. Бросив в гроб горсть лепестков, она избавляется от прежних слабостей. Оправляет туго затянутый китель, в котором не осталось места для вдоха. Последняя слабость Кейтлин мелькает где-то позади малиновой вспышкой и растворяется в немом черно-белом фильтре. В воздухе гарь, сожаления и мемориальная тишина. Кирамман не плачет при подчинённых — просто не имеет на это права. И при отце, разбирая почту — чтобы не травить ему душу. Руки миротворки дрожат, вскрывая конверты её ножом для писем, едва не проливают её любимый чай из её сервиза. Но Кейтлин все равно не плачет. Только когда она вслед за Вай покидает гостиную в осиротевшем доме, ловит серый шум дождя за витражным окном и слышит родное «Привет» — мягкое, розовое, сладкое, как сахарная вата на фестивалях прогресса, как жвачка, как чёртово мерцание, — Кейтлин, наконец, дышит полной грудью и не сдерживает рыданий. Ломается строгая осанка, в бессилии подгибаются колени. Она позволяет себе расслабить натруженные плечи, сгорбиться, снова стать маленькой и незаметной. Бесконечно одинокой. Мир сжимается до размеров одного человека — Вайолет. Бинтованные руки ловят Кейт так, словно всю жизнь этому и учились, а не драться, ставить блоки и убивать. Не раз сломанные пальцы оглаживают овал похудевшего лица с такой осторожностью, будто Вай позволили прикоснуться к Аркейну, к богине, к вечности — даже тогда ей не было бы до них дела. Вай далека от науки, но близка к Кейт — этого достаточно. Лучшее в себе она находит и делит с Кейтлин, с ней одной. О худшем они не говорят. Вай несмело гладит черничные волосы Кейтлин, заправляет ей за уши. Обнимает крепче, цепляясь пальцами за белые оборки красивой формы. Пусть Кейт намочит слезами хоть тысячу её драных курток, Вай наденет тысяча первую, чтобы подставить плечо. Раз это все, что она может сделать; раз она никого не спасла от Джинкс. Минута слабости тает. Между ними опять вырастают города, звания и обязанности. Вай и Кейтлин связаны не нитью — медной проволокой. Запутались в ней, когда вместе бродили по Зауну. Долг разрывает на прежние места: у Вай за спиной кипят котлы промышленных фабрик, и клубится Серое небо в ртутных глазах. За Кейтлин совет, тесные ряды миротворцев, а в электрически-синих радужках все самоцветы хекстека. Движущая сила цивилизации у Кейт во взгляде — поэтому Вай пробирает такой собачий холод от этой внезапно объявившейся мощи. Она отшатывается. Слово за слово Кейтлин позвала Вай туда, куда не следовало — она не может просить этого, неправильно, так нельзя. Вай предаст себя, если согласится. Если откажется, предаст Кейтлин? Значок миротворцев падает на холодный пол.

×

Кейтлин спустилась в нижний город и пропиталась ядом Серого неба. Её не спас респиратор. Вай боится — свирепая, бесстрашная и отважная Вай боится того, что замечает в Кейтлин. Она тоже видит, что потеряла Кексика. Если бы это могло помочь Кейт не терять себя, Вай отдала бы ей свою защитную маску, разделила бы с ней последний чистый воздух. Кейтлин Кирамман теперь по-новому заправляет волосы под тугой офицерский берет — раньше Вай бы захотелось её подразнить, подцепить свисающую прядь и испортить причёску. В катакомбах вентиляции, где умерли даже радиоактивные крысы, шутить не хочется. Если бы у взгляда Кейтлин был вкус, это был бы вкус пороха и свинца. У Вай на душе камень, по сравнению с которым механические перчатки не имеют веса вовсе. Элитный отряд пробирается бог знает куда, выискивает Джинкс по чёрным заражённым венам Зауна. Только у Кейтлин есть карты, поэтому она так несгибаема, вымуштрованной тяжёлой походкой преодолевает мили пути, командует строго по пять минут на отдых, не ест сухпайков и все время наводит прицелы винтовки и чистит затворы. Сердце Вай рвётся, едва не заставляя её согнуться пополам, пачкает новенькую синюю форму. Жажда отмщения поглотила Кейт, её переломы срастаются неправильно, если это не прекратить — останется уродливый шрам навсегда, после достижения цели тотального уничтожения будет только пустота и боль. Вай — подушка безопасности для Кейтлин в нижнем городе, пытается предостеречь и помочь. Спасти их странные отношения. — Просто... пожалуйста, – Вай надломленно выдыхает, пока Кейтлин слушает, сложив за спиной руки. Она все больше смахивает на полководца-диктатора, особенно, отдав пару минут назад приказ отправить очередного преступника в «Тихий омут» до конца жизни. Вай не хочет задавать себе этот вопрос, но он предательской струйкой сизого газа пробирается в сознание: встреться они сейчас, поступила бы Кейтлин так же? Отправила бы Вайолет — наглую уличную оборванку, от которой слишком много проблем и шума, в Стиллуотер гнить в одиночке с нашивкой «516» на груди? Вывела бы эти цифры Кейтлин своей изящной рукой? Пришила бы Вай к сердцу? Она смотрит на приподнятый подбородок, расправленные, не знающие усталости, плечи, утянутую корсетом по последней моде фигуру. На винтовку, продолжением лопаток висящую за спиной. Она знает ответ, поэтому голос срывается с прописанных нот. — Все в моей жизни изменились. Пообещай, что ты не станешь. Ломкий шёпот привлекает Кейт поближе: не чтобы расслышать, но чтобы поддержать. Вай выплевывает то, о чем долго думала, на одном дыхании, её ресницы мокрой тяжестью тянут взгляд к земле. Страшно посмотреть в глаза напротив и не увидеть там ничего знакомого. Весенняя роса за одну ночь вымерзла в иней. Обычно у Вай со всеми разговор короткий: переговоры за неё ведут кулаки. Но это Кейтлин, кексик, близкая дорогая Кейт — с ней сложно подбирать слова, с ней хочется правильно, под стать самой правильной, самой умной, самой дисциплинированной девочке Пилтовера. С ней хочется просто быть. Оттого ли, что не находит в себе сил на обещание — на то, чтобы его сдержать, или просто потому что Вай — это Вай, вместо слов-пуль Кейтлин вьется по сухому сильному телу пороховым дымом. Неощутимо заполняет в Вай каждую клетку, каждый вдох отравленного воздуха. Как быстро Кирамман научилась им дышать? Приспособилась. Указательный палец, привыкший спускать курок, ложится на острую скулу. Офицер не сняла перчаток, но Вай ловит близость и едва ли замечает это. Перед выстрелом всегда делают выдох, старые привычки Кейтлин берут верх. Прежде, чем поцеловать Вай, она коротко выдыхает в горячие губы. Поцелуй — холостой выстрел. — Никогда. Одно слово может подарить целый мир. Может отнять. Одно слово Кейт дарит Вай вселенную, в которой у них есть шанс. Вайолет верит самой честной девочке Пилтовера. Механические перчатки падают и заваливаются рядом с ужасным скрежетом, но кому это важно, когда Вай хватает опасно тонкую талию разбитыми руками и жмёт к себе? Вай не умеет целоваться: она давит, сминает, цепляется. В нижнем городе быстро едят, чтобы пищу не отобрали, и целуются, похоже, тоже быстро. Чтобы не отобрали. Её действия продиктованы жаждой, голодом, ломкой пуще той, что случается после мерцания. Таким горьким отчаянием, что у Кейтлин на языке словно микстура от кашля, горькая пилюля. У неё слезятся глаза от всего, что Вай не может передать словами. Это не страсть — обезболивающее. На губах солоно и мокро.

×

— but i see her in the back of my mind all the time, like a fever, like i'm burning alive, like a sign.

...did i cross the line? В глубине души Вай понимала, что просить кого-то не меняться — эгоистично. Это не то, что можно обещать. Но Вай хотелось хоть в ком-то быть уверенной. Она пошла на сделку с совестью, вступила в ряды миротворцев, пообещала Кейт выследить и убить Джинкс. Убить то, что когда-то было её сестрой — Вай закрывает глаза и трясёт головой, прогоняя воспоминания, но лишь становится больше похожа на игрушечных болванчиков, которых собирала из мусора и раскрашивала Паудер. Разве Вай в ответ не смеяла надеяться, просить о... стабильности? Разве Кейтлин не пообещала ей это? Вай глотает оседающую пыль на дне тоннеля; ямы; могилы. Стабильность — это громко сказано. У неё нет сил даже поднять свое поломанное тело. Лёжа щекой в грязи, она кричит, как раненый воющий зверь. Там, где вентиляция заканчивается люком в асфальте, от ужасных стенаний разбегаются по домам дети. Следы Кейтлин ещё не сдуло сквозняком. — Я пыталась убедить себя, что ты другая. Но это не так. Её кровь в твоих венах! Перемотка, повтор, порванная плёнка. Одни и те же слова расстреливают Вай заново. Однажды Кейт сказала: «Я превосходный стрелок», а Вай только ухмыльнулась. Теперь поняла — правда. Стоило целиться лучше: не в сердце, в голову. Хотя бы из жалости. — Тогда почему это ты ведёшь себя как она? Шесть секунд до взрыва, до падения, до конца. Шесть — проклятое, несчастливое число. Это имя Вай, это цифра дьявола. Количество потерь, в которое не вписывается Кейтлин. Она не может потерять и её тоже. Но седьмая секунда отзывается болью. Седьмая потеря. Вай переворачивается на спину и смотрит в далёкую точку решетчатого неба. Она задала верный вопрос, честный, правильный. Почему Кейтлин он не понравился? Потому что это правда. Она вдохнула в Вай яд тем поцелуем — поэтому сейчас у неё из глаз льются слёзы. Не потому, что удар прикладом под дых оказался почти летальным и выбил из-под ног почву. Вай ни разу не плакала в Стиллуотер — она кричала, не плакала, когда её били, когда вправляла себе вывихи и криво накладывала швы и скобы, когда её подрезали после освобождения. Не плакала до тех пор, пока Кейтлин не стала той, кто её ранила. Одной из многих. Единственной. Вай забыла, что самая-самая девочка Пилтовера выросла, потеряла мать и возглавила миротворцев. Самая-самая сломленная. Никто не виноват — это самое поганое. Абсолютного зла не существует, некого винить, иначе было бы слишком просто. Поэтому у Вай дрогнула рука, когда она занесла её над Джинкс. Поэтому Вай не может ненавидеть Кейтлин — за что? Каждый делал, что мог. Кто же знал, что у них изначально не было шанса? Кейтлин устранила свою последнюю слабость. Пристрелила. Наружу она поднимется пустой и безупречной. Вай поднимется пустой. Если поднимется. Однажды Кейтлин без раздумий обменяла верную Штеллу на одну склянку спасения для Вай — с тех пор словно целая жизнь прошла. Теперь Кейт всадила ей в заживший бок новой хекстековой винтовкой. Целая жизнь. Прошла. Масло и вода. Масло легче воды — всегда стремится и вырывается на поверхность. Место Вай — в ямах Зауна. В этом котловане. — Я знаю, что она тебе нравится. Надеюсь, вы успели... сблизиться, – хохотала Джинкс в перерывах между атаками, слова — её оружие тоже. Гранаты, от которых не отмахнуться. Вай пропустила удар, потому что Джинкс знала наверняка: они не успели. Они ничего не успели. Их нить судьбы не красная — фиолетовая. Кейтлин не любит фиолетовый — это имя Вай, это красный плюс синий, проклятые цветы с похорон матери, которые мерещатся ей от переутомления вместо звёзд. Это цвет мерцания и глаза Джинкс, сверкающие в Зауновой бездне. Их нить судьбы рвётся, когда Кейтлин вкладывает ладонь в жилистую руку Амбессы, как в капкан, и принимает новую роль. Плащ командира тянет её плечи к земле, искушает ссутулиться и сломаться; Кейтлин вытравливает желание спрятаться на груди у Вай. Она — Кирамман. Её осанка всегда прямая, особенно, когда толпа набатом стучит о нагрудники, признавая лидерство, вознося Кейтлин на пьедестал — он станет жертвенным алтарем, на котором её заколят, если она облажается. Вай ничего этого не знает — она не приходит на зов городского горна. Снова забивается в самые грязные закоулки вылизанного Пилтовера и пьёт — бесконечно, беспробудно, потому что пробуждение знаменует здравый смысл, тоску по Кейтлин, по прошлому, по всему, что она потеряла. В пьяном угаре у Вай перед подбитыми глазами круговерть цветных взрывов: синих, красных и чёрных. Синих — как шёлк волос Кейтлин, которые она пропускала через пальцы. Как её баснословно дорогое белье. Это ужасный цвет, как цифра шесть, только в шесть тысяч раз хуже. Синий — триггер для Вай. Цвет величайших её потерь, спектр боли. Кривая чёлка Паудер, змеи косичек Джинкс... глаза-волосы-китель-губыгубыгубыгубы Кейтлин — кобальт, черника, сапфир, ультрамарин и жимолость — если бы Вай знала эти названия, ей стало бы хуже. Она остервенело вытряхивает себя из формы миротворцев, потому что та тоже, мать их, синяя. Золотые пуговицы отрываются, забившись в щели между досок в полу. Вай спотыкается — новая ссадина, будущий шрам. Она не видит где, даже боли не чувствует, но кровь от этого не перестаёт вытекать. Звенят и чокаются, падая следом, ряды бутылок. Галлоны алкоголя нужны Вай, чтобы продлить небытие. Чтобы не видеть ползущих по стенам теней, чтобы хоть немного поспать — нет, шутка, (она смеётся) Вай не спит даже так, закрывает глаза и делает вид, что одни и те же картинки перед ними — это сны. Паудер разрисовала мелками её лицо, Джинкс разбила его кулаками, расцарапала маникюром и девятью пальцами. Кейт... она всегда просто есть. Мягко улыбается и ничего не делает. Были остальные, в побеге от них Вай дотягивает до утра — много раз, много пропущенных рассветов. Из суток словно выкидывают по часу, ночь наступает все быстрее. Вай прячет голову в руках и боится, что однажды ночь не закончится никогда. Она устаёт от цветов, от боли, что они приносят, устаёт видеть повсюду красное, потому что ей теперь ни за что не отмыться от всей этой крови. Если Джинкс красит город синим, то Вай уйдёт в забытье, а потом зальет себя чёрным, чтобы ей больше не приходилось никого терять. Если она не может любить людей за то, что они меняются, не может оставаться рядом несмотря ни на что — только этого хотела Джинкс, этого ждала Кейтлин, если дело в ней самой, в Вай, то она просто больше не будет любить. Вай окунает перманентно дрожащие руки в уголь и правит себя. Замазывает. Глубоко в переулках Зауна рождается чудовище под стать тому, каким стала Кейт. Город плодит монстров, мутации объявили друг на друга охоту. Остаётся только смотреть, как все горит. Синим пламенем или красным — пепел выйдет одинаково чёрный.