vinyl collection

Интересно, коснувшись одного берега, может ли волна коснуться другого, совершенно противоположного, где-то там далеко на ином конце земли, так же разбиться об него, оставить мягкие пузырьки на поверхности песка или камней, рассказать обо всём, что она увидела, или у неё действительно только одна единственная жизнь? Один вдох, начатый в неизвестности и закончившийся так скоро. Или вода в океане всё же образует единое целое, и потому коснулась уже всех возможных берегов, являя собой бессмертие? Как, например, самолеты, изрешетившие всё небо и побывавшие на каждом клочке земли. И продырявившие ему сегодня сердце. Прибрежный калифорнийский ветер шкодливо игрался с его волосами, разбрасывая их по шее, пока взгляд медных глаз был невозмутимо направлен на горизонт, в место, где серое пасмурное небо встречалось с синим, как индиго, океаном, где его меланхолия встречалась с вдохновением, слегка щекоча ему ресницы и зовя пропасть в бездне хотя бы разок, почувствовать себя соленой глубиной, силой прилива и безграничным величием. А соблазн и правда был велик. Может, тогда он смог бы прекратить все страдания, успокоить хаос человеческий, превратить шторм в бескрайний штиль и наконец стать единым целым с покоем и умиротворением, которых ему так не хватало в такие дни, как сегодня. У него, кажется, была уже сорок одна версия песни об этом. Он мог почерпнуть вдохновение на самом деле из чего угодно, и даже большим вещам не нужно было происходить для этого. Это мог быть просто ветер, просто ковыряние в песке и шум беспокойных волн, превращавшийся в незамысловатую мелодию в голове в тот же миг, что был услышан. Это могли быть просто тучи, расставание с другом и его желание побыть в одиночестве. Хотя его всё ещё волновали такие темы, как неравенство и повсеместное равнодушие одних людей к судьбам других. Его сердце было открыто для всего на свете. Его душа была порталом в совершенно иной мир. Когда он сочинял песни, он, пожалуй, в первую очередь хотел, чтобы его голос подарил душевное спокойствие кому бы то ни было или чтобы он всколыхнул чье-нибудь черствое сердце, чтобы его рифмы стали загадкой, которую так хочется распутать и понять, или чтобы кто-то нашел своё собственное вдохновение в его смелых или порой тихих словах. Он сочинял и пел, чтобы выразить свою любовь, грусть, гнев, страсть, радость, страх, чтобы отразить свои мысли, облачить их в ноты, чтобы быть музыкой во всех её проявлениях. Его пальцы могли сыграть почти что угодно. Его голос мог взлетать высоко вверх, парить среди облаков и падать глубоко вниз, ныряя на дно. Он мог провести сравнение с самым неожиданным явлением, от термодинамики до полевых цветов. Он мог сказать о чем угодно без стыда и взять на себя ответственность за это. Однако всё равно находились люди, которые говорили, что он слишком молод, чтобы понимать то, о чем поет, что он слишком глуп и неопытен, чтобы заикаться о таких вещах, как неверность, предательство, абьюз и уж тем более мировой кризис, экономика, политика и, как ни странно, любовь, что он не может сам придумывать такую музыку и лирику. Воспринимали его, как всученную в руки листовку с буквами и картинками, но без смысла. Кому-то казалось, что в его песнях слишком много смысла, слишком много нежности, слишком много провокации, слишком много грусти, слишком много откровенности, слишком много поэзии. Кому-то было слишком мало смысла, слишком мало нежности, провокации, грусти... И, впрочем, это было неважно и не имело никакого значения, он хотел продолжать говорить. Говорить о своих чувствах, о своем поколении и о вещах, что так несправедливы, ведь были и те, кто поддерживал его. Да, были те, кто любил их группу. Ему всегда хотелось удивить поклонников чем-то новым, иногда даже стать непохожим на себя, а потом заставить их понять, что это никто иной, как он, именно он и никто другой. Разный, многогранный, но всё ещё он. Так же, как ему противоречиво своим желаниям хотелось привлекать внимание тех, кому он не нравился. Когда у тебя есть свои четкие убеждения, чужая неприязнь превращается в самый настоящий комплимент. Жизнь может затянуть тебя в водоворот из того, что тебе приятно и нет, но важнее всего, уметь слышать себя самого. И всё же почему полосы от самолетов на бескрайнем полотне неба выглядят так тоскливо? Всегда. — Я тут встретил на побережье одного загадочного парня, как думаешь, он согласится прокатиться со мной? - раздался из-за спины родной мягкий голос, и подбородок его обладателя приземлился ему на плечо. Из-за туч вдруг показалось заходящее за горизонт солнце. — Спроси у него, - ответил он, не моргнув и не вздрогнув. — Эй, красавчик, не хочешь прокатиться со мной? - обвивая руками со спины и целуя его за ушком, прошептал Хёнджин. — Мм, не знаю, мне и тут хорошо, - лениво протянул Феликс, неосознанно расслабляясь в тёплых объятиях. — Детка, я, конечно, ничего против не имею и всё понимаю, но ты собираешься целую вечность просидеть у аэропорта? Поехали, заберемся повыше посмотреть закат. Без особого усилия поднимая уныло замычавшего парня на руки, Хёнджин двинулся с ним в сторону своей машины. Феликс, не желая прощаться с печальными волнами и шумом разрезающих небо самолетов, до последнего пялился на синюю гладь океана, пока его не посадили в салон и не пристегнули ремнем, как ребёнка, которого ни за что не заставишь вернуться домой. Завалившись на водительское сидение, Хёнджин влюбленно потрепал его по щекам и включил радио. — Прикинь, Джисон чуть с каким-то панком за бумажный стаканчик не запиздился, - рассмеялся он. - Чан полез их разнимать, и нас чуть не выгнали, а мы заказ ещё ждали. Свернувшись наполовину клубочком, Ли мрачно уткнулся в окно, игнорируя вибрацию в голову от дороги. Не получив никакой ответной реакции на свой рассказ, Хёнджин лишь улыбнулся и стал беззаботно напевать какую-то песенку, попивая колу и ведя машину в известном ему одному направлении. Феликс и так сбежал от них после того, как они попрощались с Чонином, и Хвану, конечно, хотелось бы поднять ему настроение, но напирать он не собирался. Хотя бы в ближайшее время. Когда, его возлюбленный выстраивал границы вокруг себя, это означало лишь то, что они были нужны ему прямо сейчас. Оранжевое закатное солнце и фиолетовое небо на фоне немного оказывали облегчающее воздействие на состояние Феликса своей красотой, но ему всё ещё было грустно. Чертовски грустно, потому что Чонин вернулся в Корею на неопределенный срок и неизвестно, когда прилетит обратно. Грустно, потому что мама снова не совсем любезно напомнила ему о том, как тяжело ей платить за его учебу, а он только и делает, что «зависает в гараже со своей второсортной группой и пишет сомнительную музыку, круглыми сутками витая в облаках». Грустно, потому что ему опять идти на бестолковые пары. Ему было почти так же грустно, как тогда, когда они с Хёнджином не смогли провести Рождество вместе, потому что тому тоже пришлось улететь. Феликс в праздничный вечер проболтался в абсолютном одиночестве по веселым ярким улицам, глотая находу собственные слезы, хотя Хёнджин строго настрого запретил ему вообще куда-либо выходить и сказал сидеть дома, смотреть дурацкие фильмы и есть имбирное печенье, потому что прекрасно знал, чем всё это закончится. С тех пор Феликсу всегда хотелось плакать от одного только вида бороздящих небо самолетов. Сегодня ему снова было грустно, потому что один из них увез его дорогого друга. Зато вот Хёнджину, кажется, было весело. Он даже вроде как только что опять сделал попытку рассказать какой-нибудь анекдот, просто чтобы создать оживленную атмосферу в поездке, и сам же с него посмеялся. Феликс, увлеченный своей меланхолией, прослушал всё от и до и потому лишь усмехнулся, дабы не корить себя потом за грустную моську Хвана, хотя тот и так всё понимал. Вопреки небольшой холодности и отстраненности своего возлюбленного, он продолжал смеяться, петь песни и быть таким ужасно веселым, будто это не его отчислили из универа два дня назад. Хёнджин всегда был таким, отчаянно озорным и упорно жизнерадостным. Кажется, это было в его крови. Он смеялся как сумасшедший, когда в детстве на велике со всей скорости врезался в дерево и лежал потом недели две в кровати с сотрясением мозга и сломанной рукой. Веселился как ни в чём ни бывало, когда Феликс отказал ему в первом поцелуе и даже во втором. Шутил над самим собой, когда пирсинг в его брови не прижился и дал воспаление на глаз. Выставлял себя посмешищем, чтобы развеселить Феликса, когда у того умерла бабушка. Феликс раньше считал, что Хёнджин дурак, глупый ребёнок ростом метр восемьдесят. Пока не понял, что просто завидует ему. Пока не понял, что капец как любит его. Динамя Хёнджина несколько лет подряд, Феликс обнаружил, что безвозвратно влюбился в него, когда они снимали клип для их новый песни, в котором Хван играл роль жениха. Они дружили с детства, учились в одной школе, вместе переехали в Штаты и играли в одной музыкальной группе, но Феликс всегда воспринимал его только как друга, пока в тот самый день с ним не произошло что-то невероятно странное. Хёнджин сох по нему, как минимум, со школьной парты, а Феликсу хватило одного единственного дня, одного единственного свадебного костюма на Хёнджине и его кудряшек, одной только его игры в нежного жениха на камеру, чтобы сердце остановилось на мгновение и очнулось в новой реальности. Феликсу было стыдно, чертовски стыдно, когда он всё осознал. Он держал Хёнджина во френдзоне столько лет, чтобы вдруг внезапно влюбиться в него за секунду, чтобы вдруг просто захотеть оказаться на месте той девушки, которую они пригласили побыть невестой в их клипе. Феликс не мог перестать думать о том, как осторожно Хёнджин кружил её вокруг себя, как легко он нёс её на руках, как ласково он держал её за руку. Всё в точности по тексту самой песни, трогательному и нежному, Хёнджин чувствовал его от и до. После этого Феликс не мог перестать думать о Хёнджине в принципе. О его широкой улыбке, ощущавшейся как крепкие объятия, о его родинке под глазом, казалось, сладкой как шоколадная крошка, о его глубоко карих, словно кофейные зерна, глазах, в которых можно было тонуть, наверное целую вечность, о его пухлых, как спелые груши, губах… Чёрт возьми, Хёнджин пытался поцеловать его два раза, целых два раза и каждый раз они не общались потом неделю после этого, а Феликс теперь только и делал, что мечтал об этом. И всё-таки дураком был он сам. Когда Ли уже недели две как не мог выкинуть из головы мысли о друге в совершенно ином новом для него ключе, он понял, что больше не сможет вести себя как прежде. Боже, интересно, Хёнджин тоже целыми днями думал о нём всё это время? Ну, с тех самых пор, как влюбился. Должно быть это было просто невыносимо, столько лет страдать мыслями об одном и том же человеке и не иметь возможности воплотить эти самые мысли в реальность. У Хвана, наверное, была очень хорошая выдержка, если он всё-таки ещё не разлюбил его. Нет, последнее было невозможно, потому что по одному лишь его взгляду всё становилось понятно в ту же секунду. И не только по взгляду, по всем его действиям. Хёнджин многого не позволял себе, чтобы ненароком не испугать друга опять, как это было с попытками получить ответный поцелуй, но в каждом его действии прослеживались аккуратность и забота. Когда он приносил забывающему Феликсу еду, когда отдавал свою большую куртку в ветреный день, когда отбирал тяжелые коробки с новыми инструментами и когда провожал до дома. Хёнджин никогда больше не был таким ни с кем другим, это точно. Однако хоть надежда на то, что Хван всё ещё его любит, и теплилась у Феликса в груди, он всё равно не знал, что ему делать. Он не знал, как вообще сказать об этом. Он думал, что Хёнджин будет смеяться над ним. И Хёнджин действительно смеялся, но это было не так страшно и постыдно, как Ли того ожидал. В один прекрасный день, когда они в очередной раз пошли бесцельно шататься по магазину электроники, Хван в миллионный раз пошутил о том, что они идут на свидание, и Феликс вместо того, чтобы отфыркаться и исправить «свидание» на «просто прогулку», посмотрел ему прямо в лицо и мило улыбнулся. Хёнджин оторопел по полной и даже остановился на месте, чтобы осмыслить произошедшее, а после принялся догонять ушедшего далеко вперед друга с вопросами о том, где настоящий Феликс Ли и что с ним случилось. Феликс тогда пожал плечами и ответил лукавое «да ничего», а потом, когда Хёнджин довел его до дома и настала пора прощаться, вместо обычной пятюни просто взял и поцеловал его безо всякого предупреждения и спроса, сразу скрываясь за входной дверью, чтобы сам Хёнджин вообще не успел отреагировать. После этого Феликс с мамой уехал в гости, и они не виделись целых два дня. Хван даже не написал ему ничего за это время, как и сам Ли. Эти два дня Феликс старался вообще не думать о том, что натворил, с какими чувствами он оставил Хёнджина, обидел он его таким образом или нет, будут ли они общаться как раньше или всё потонет в пучине неловкости. Он не думал об этом, он просто написал песню о своих чувствах, которую собирался исполнить Хёнджину, когда вернётся. Однако, когда пришел день сбора их группы в гараже, Феликс уже не был так уверен в своих силах. Он пришел в гараж Чана раньше всех, и даже сам Чан ещё копошился на кухне, помогая там с чем-то своей сестре, поэтому Ли просто сидел на усилителе и задумчиво перебирал струны на любимой гитаре Хёнджина. Когда сам Хван пришел, он просто устремился к своей цели и, вплотную присев рядом, сходу задал один единственный вопрос: — Детка, ты ничего не хочешь мне объяснить, м? — Относительно чего? - равнодушно ответил Феликс, не поднимая глаз продолжив перебирать струны в такт мелодии той самой песни, что он сочинил для парня рядом. — Ах, Ликси, ты вынуждаешь меня прямо сейчас. Это было последнее, что Хёнджин сказал перед тем, как настойчиво поцеловать Феликса в его невероятно красивые губы. А Феликс, ну, Феликс потянул его на себя, они упали с усилителя на пол, любимая гитара Хвана отлетела в неизвестном направлении и треснулась, на шум прибежал ошарашенный Чан, на входе в гараж застыл охуевший и уронивший пакеты с алкашкой Джисон, за его спиной в ахере замер Чонин, а поцелуи просто продолжились на их глазах, причем охренеть какие взаимные. Все, да по-моему каждая собака в Калифорнии знала, что Хёнджин по уши, прям по самое темечко влип в Феликса ещё давным-давно. Поэтому, когда момент экстаза от наконец заполученного сердца другого человека прошел и Хван, подхватив Ли на руки, с переполняющим его счастьем закружился, крича: «Моё, моё, моё!», пацаны ободряюще засвистели и без шуток начали аплодировать. Даже обнаружив свою гитару поврежденной спустя пару минут, Хёнджин лишь рассмеялся. Ему на самом деле теперь вообще ничего не надо было, потому что теперь у него было всё. — И давно ты меня..? Ну, - спросил Хван, когда они вышли из гаража после репетиции. — Четыре месяца, - тихо признался Ли. — Нихера себе, эй, ты должен мне четыре месяца поцелуев! Поверить не могу, столько лет… - смеялся Хёнджин, всё ещё только наполовину понимая, насколько он теперь близок к своей мечте. - И вообще, поподробнее, в какой момент это случилось? — Нет, ты будешь смеяться ещё сильнее, - смущенно пробормотал Феликс. Тогда Ли действительно ничего не рассказал Хёнджину, но когда тот всё же узнал, он вообще нихера не смеялся. Сердце Хвана пропустило несколько ударов, когда из текста той самой новой песни Феликса он догадался, что Феликс влюбился в него, когда они снимали клип на Together Till Death, в котором Хёнджин был женихом, готовым быть рядом со своей второй половинкой что бы ни случилось. Пока смерть не разлучит их в прямом смысле. Могло ли это значить то, что Феликс подсознательно хотел видеть его своим мужем? Хёнджин сходил с ума от этих мыслей ночами предельно долго, пока не пообещал самому себе, что обязательно накопит на кольцо с самым красивым бриллиантом. Так началась их новая совместная история, которая длится уже третий год, и Хван любит Феликса ни капелькой меньше, ровно как и Феликс его с каждым днём только больше. У них даже редко возникали какие-то сложности и разногласия, просто потому что они готовы были относиться со спокойствием и пониманием к любым вещам и каким бы то ни было ситуациям, даже несмотря на то, что оба были довольно эмоциональны. — Хёни, - удрученно позвал Феликс, открывая окно и высовывая туда свою руку. Ветер вновь забрался в его волосы, как к себе домой, и он внезапно почувствовал себя таким живым. — Да? - задорно протянул Хёнджин, радуясь тому, что кое-кто наконец обратил на него свое внимание. — Что, если мы умрем завтра? - холодящий кончики пальцев ветер запускал в голову много всяких мыслей. — Что? - искренне рассмеялся Хван. - Боже, Ликси, это на тебя так отъезд Йени подействовал? Ну, ты чего, он же вернется. — Хёнджин, - призывая к серьезности, Феликс строго произнес его имя. — Почему это нам вдруг суждено умереть завтра? Типа конец света? Хочешь написать об этом песню? — Да неважно, метеорит, всемирный потоп или ещё что. Просто что бы ты сделал, если бы знал об этом? - Феликс следил за задумчивыми движениями бровей на лице Хёнджина, пока тот смотрел на дорогу, пытаясь придумать ответ. — Свозил бы тебя в придорожную пиццерию, - начал он. - А потом бы долго целовал на парковке на заднем сидении, но, скорее всего, не только целовал бы… - усмехнулся Хван, и у Феликса по ногам пробежались мурашки. - Потом мы бы поехали на озеро, купались там нагишом и долго обнимались, мокрые и замерзшие. Потом на всех скоростях бы рванули в Бруклин дать последний концерт. И перед тем, как всё исчезло бы, я бы сказал, что люблю тебя. Чёрт, Феликсу действительно захотелось написать об этом песню теперь, но он ответил только: — Мы бы не успели доехать до Бруклина. Хёнджин пожал плечами, продолжая улыбаться своему новоиспеченному плану. А Феликс не мог отделаться от ощущения такой нежной и согревающей теплоты внутри после услышанного. Он посмотрел на Хёнджина сверкающими глазами, а потом вновь в окно. Иногда, когда в жизни наступает тяжелый период и всё идет не так, как ты хочешь, делать что-то незапланированное просто необходимо для душевного равновесия. — Тогда представь. — Что? - переспросил Хёнджин, подумав, что парень имеет ввиду уже что-то другое. — Представь, что завтра конец. — Ах, - Хван поймал умоляющий его взгляд Феликса и всё понял.

***

Они взяли два больших куска пиццы-сюрприза, стакан колы и вишневый молочный коктейль с маршмеллоу и взбитыми сливками на верхушке, что кому догадайтесь сами. В вечернее время в этой кафешке было довольно много народу, но даже это не помешало им устроить небольшие перегонки до последнего свободного столика, в которых Феликс, к слову, победил, довольно заняв диванчик первым. Но Хёнджин на самом деле лишь порадовался тому, что у его возлюбленного в конечном итоге поднялось настроение. Когда им принесли заказ, Феликс не мог перестать смеяться над Хёнджином, брезгливо выковыривающим кусочки груши в карамели из доставшейся ему пиццы. Хван показательно закатывал глаза, но это в действительности было в сто раз лучше, чем видеть Феликса расстроенным. Этот чертенок сказал, что Хёнджину досталась самая невкусная пицца из всего меню и свою, с цыпленком и сырным соусом, он ему попробовать не даст, а потом сам эту же грушу у него украл и съел. Однако Феликс не был бы собой, если бы после этого не купил Хёнджину ещё кусочек, но теперь уже его любимой пиццы. Пока его парень с наслаждением хомячил ветчину и грибы, Ли нагло рассматривал другие парочки, зашедшие перекусить. Кто-то миловался, кто-то спорил друг с другом, кто-то вообще засел в телефонах и не разговаривал, но все они были так увлечены собой, совершенно не обращая внимания на то, что происходит вокруг. А ему в свою очередь правда нравилось представлять, что сегодня последний день перед концом всего, потому что в мыслях сразу проносилось столько всяких воспоминаний, наполнявших его жизнь, делающих его Феликсом Ли, что не подумать о них с улыбкой было невозможно. Он помнит, как они в детстве с Хёнджином любили залезать на самое высокое дерево в их районе и пугать оттуда других детей. Так они познакомились с Чонином, и тот, хоть и младше их на три года, стал тоже забираться наверх. Помнит, как он до мозолей стер себе пальцы об свою первую гитару. Как написал для Хёнджина стих, ненароком заставив того подумать о взаимности своих чувств, и был шокирован этим, хотя даже для мамы Феликса было очевидным и вполне логичным то, что Хвану нравился именно её сын. Это, кажется, понимали все, кроме него самого. Помнит, как они обошли почти все музыкальные магазины в Сеуле, чуть не потратив последние деньги на старые пластинки, но наконец решившись начать играть. Он никогда, пожалуй, не забудет день, когда они с парнями впервые собрались ради попытки сыграть что-нибудь своё, а не очередной кавер. Это был первый день весны, гараж в доме Чана и дрянная промозглая погода за окном. Тогда то и появилась их группа. Dust of Roses. Феликс с самого детства любил сочинять стихи и играть на гитаре, поэтому он продолжил писать тексты и придумывать мелодии, а потом стал и петь. У Хёнджина было плохо с рифмами, но он обожал играть на электрогитаре и имел богатую фантазию, которой гордился. Однажды Джисон сказал Феликсу, что у него сексуальные мозги, и Хван корил себя целую неделю за то, что это придумал не он. Что же до самого Джисона, он был настолько же гениален, насколько неуклюж и прост, он мог что угодно, но предпочитал вместе с Хёнджином трясти башкой, подыгрывая ему на бас-гитаре, и читать рэп для своего сольного проекта. Чан тоже занимался написанием музыки и играл на барабанах, а ещё именно он был тем, кто собрал их всех и предложил играть вместе. Чонин подпевал Феликсу своим медовым голосом и отвечал за синтезатор. Вспомнив о Чонине, Ли тяжело вздохнул и угрюмо затянулся молочным коктейлем, который тоже опечалил его тем, что закончился. Хёнджин, от которого ничего не могло скрыться, заметил внезапную перемену в лице своего парня и протянул руку, чтобы поводить кусочком пиццы прямо перед его лицом и отвлечь от грустных мыслей на маленький укус. Как хорошо, что сегодня их никто не узнавал или хотя бы добросовестно делал вид. Забавным Феликс находил то, как узнаваемость их группы резко возросла после того, как он выложил фотографию, на которой они с Хёнджином целуются, впервые публично заявив об их отношениях. Много кто поддержал их пару тогда, написав кучу комментариев о том, как идеально они друг другу подходят, но много кто и ушел из фанатов после этого, заявив, что не собирается поддерживать п… Кхм. Феликсу же было всё равно на самом деле — даже если бы он был всемирно известен, он всё равно остался бы человеком со своей личной жизнью. Музыка была музыкой, а его отношения — отношениями, даже если два этих понятия в его случае переплетались. Но людям всегда интересно, с кем ты спишь, поэтому обсуждение этого привлекло такое обширное внимание к ним. Возможно, Феликсу и не стоило выкладывать ту фотографию и добиться популярности новой музыкой и упорной работой, но разве он мог знать, что так получится, да и разве он для этого её выложил. Тем более ему слишком нравилась та фотография. Тем более он слишком обожал Хёнджина, чтобы делать или не делать чего-то ради чужого одобрения. Когда они вышли из пиццерии, на улице было уже по-настоящему темно и по-вечернему тихо. Только тусклый свет от фонарного столба слабо освещал автомобильную стоянку, находящую позади заведения, а дальше лишь беспроглядный лес. Идеальная атмосфера для сладких поцелуев под луной и звездным небом. Предвкушающий долгожданную романтику Хёнджин, открыв машину, боком уселся на заднее сидение, ногами всё ещё оставаясь на асфальте, и зазывающе похлопал себя по коленкам. — Ну, малыш, иди ко мне, - хищно подмигнул он. Однако следующий пункт плана, состоявший из долгих поцелуев и продолжения после них, в один миг с треском провалился. Буквально пару минут назад смеявшийся и веселившийся Феликс, застыв в нескольких шагах от машины, вдруг поджал губы, и из его глаз потихоньку полились слезы. Оторопевший от такого поворота событий Хёнджин тут же растерял весь запал и подорвался к нему, за секунду преодолевая расстояние. — Ликси, ты чего? - притянул он его в свои объятия. - Что такое? Однако вместо ответа Феликс смог только сдавленно проскулить застрявшие комом в горле слова, вжаться лицом в родную крепкую грудь и намочить слезами майку на ней. Хёнджин обеспокоено обвил его руками, начиная ласково поглаживать по спине. Когда долго держишь эмоции внутри себя, рано или поздно они вырываются наружу, это было естественно, и у Феликса эта неделя действительно была не лучшей. Поддержка и близость — всё, что ему было так нужно в этот момент, и Хван без каких-либо раздумий готов был предложить ему и то, и другое. Осторожно подняв своего парня на руки, Хёнджин прижал его лёгкое тело к себе и аккуратно залез с ним в машину. Феликс обмяк на его коленях в тот же миг и уткнулся холодным носом в теплую шею, словно попытавшись спрятаться. Обломок света из окна падал лишь на его подрагивающие пальцы. Хван покрепче прижал Ли к себе и взял за руку, мягко целуя в висок. — Солнышко, ну Йени же не навсегда уехал, чего ты так расстраиваешься? - немного покачиваясь со своим возлюбленным из стороны в сторону, Хёнджин попытался его успокоить. — Мы собирались с ним спеть в хоре на благотворительном фестивале в конце месяца, - жалобно процедил Ли. — В следующем году споете, это же не последний фестиваль, - зарылся в его пушистые волосы Хван. — Мы собирались испечь торт на его восемнадцатилетние, - грустно хмыкнув, продолжил Феликс. — Ой, да до зимы ещё столько времени, детка, он сто процентов успеет вернуться к тому моменту, - с умилением усмехаясь таким добрым и искренним желаниям своего возлюбленного и тому, как сильно он переживал за их исполнение, Хёнджин заботливо похлопал его по бедру. — И мы хотели пойти в парк аттракционов вдвоем через неделю, - в заключение с детской обидой на судьбу пробормотал Феликс. — Малыш, обязательно сходите, когда он вернётся, - Хёнджин принялся с обожанием зацеловывать его лицо, чтобы от печали не осталось и следа. - И вообще, хочешь, я с тобой схожу? Я куплю тебе самую большую сахарную вату, самый большой молочный коктейль и билеты на все аттракционы, какие только захочешь. И игрушки в тире тебе выбью самые большие, мягкие и милые. У Феликса от таких слов даже дыхание замерло на пару секунд. В этом был весь Хёнджин — готовый ради него на всё. И так было всегда. Даже когда они были ещё маленькими детьми, Хёнджин мог пообещать ему целый мир, только лишь бы он не расстраивался и не плакал. Но Феликс до сих пор терялся в такие моменты, потому что это трогало его до глубины души. — Хорошо-хорошо, только давай сначала выполним твой первый план, - кротко улыбнулся Ли, вытирая костяшками пальцев свои последние слезинки. — Едем на озеро?

***

— Да ну нахер, - схватился за голову Хёнджин. По всему периметру озера стоял широкий деревянный забор, а надпись на металлическом щите категорично гласила: «Купание запрещено. Идут очистительные работы». Хёнджин просто не мог в это поверить. Они много раз бывали на этом озере, да вот недавно даже, так как оно совсем недалеко от городка, в котором они живут, и здесь всегда можно было свободно купаться, но именно почему-то не в этот раз. Именно почему-то не в этот день. — Да че за бред то? - негодовал Хван, наматывая круги вдоль забора и пытаясь сквозь темноту высмотреть, что же с этим озером может быть не так, что ему вдруг понадобились эти треклятые очистительные работы. - Ладно, детка, не волнуйся, давай поедем на другое. Немного расстроившись, Хёнджин уже собирался развернуться, чтобы пойти обратно к машине и поискать на карте ещё какое-нибудь место для купания, но Феликс вдруг прижался к нему сзади, обвивая руками. — У нас есть вторая часть в этом пункте плана — долгие объятия, - положив голову на его плечо, промурчал Ли. В этой практически кромешной тьме, нарушаемой лишь фарами автомобиля, среди стрекотания сверчков, свежего ночного воздуха и полной луны настроение Феликса было уже совершенно другим. Хёнджину, конечно же, удалось его успокоить, у него это всегда отлично получалось, между прочим. Он мог гордо заявить, что был профессионалом своего дела. Феликс даже наконец-то вместе с ним подпевал песням из радио, пока они были в дороге. В эти моменты Хван затихал, чтобы послушать сладкий голос своего возлюбленного, чем только смешил его, что было ещё лучше. А перед тем, как подъехать к самому озеру, они много шутили о своих друзьях и смеялись, но голос Феликса конкретно в этот момент был уже более игривым и даже немного томным. Уголок губ Хвана дрогнул. — Но мы должны были быть мокрые и замерзшие, - возразил он. — Ты так хотел согреть меня? - захихикал Феликс, оказываясь в цепких руках развернувшегося Хёнджина. — Не представляешь насколько, Ликси. Сместив руки на любимую стройную талию, Хван уже стал наклоняться для долгожданного поцелуя, которого он так хотел целый день, о котором он так грезил в каждой дороге, проведенной за этот день, но его милый парень в последний момент положил ладонь на его губы, просто напросто отрезая от желаемого. Хёнджин обиженно промычал, в непонимании вздернув вверх свои густые брови, однако Феликс лишь безжалостно выскользнул из его объятий и, напевая какой-то малознакомый мотив, двинулся к машине. Хван знал наверняка — это нечто мелодичное его крайне талантливый возлюбленный придумал буквально только что, но разве можно было так беспощадно поступить с ним только ради этого? Когда Феликс лег спиной на капот, Хёнджин наконец отмер и, поджав свои нецелованные губы, последовал за ним. Ли, раскинув руки навстречу небу, увлеченно смотрел на множество звёзд, показавшихся во всей красе на ночном полотне только вдали от города. Кажется, он совсем не расстроился пошедшему наперекосяк плану, и хотя бы это радовало. Хван улегся рядом с ним. Его не очень-то интересовали звезды, уж если честно. Он смотрел только на Феликса. Однако, смотря на звезды, сам Феликс тоже думал далеко не о них на самом деле. Он думал о том, кто готов был из миллиона других выбрать его одного, о том, кто был готов ждать его одного хоть сотню лет. О том, кто всегда готов был придумать какой-нибудь план, чтобы не дать ему загрустить. О том, кто готов был приехать за ним и забрать откуда бы то ни было. О том, кто готов был позаботиться о нем, как о самом дорогом и сокровенном, позаботиться так, как не заботится даже о себе самом. О том, кто всегда готов сказать ему самые искренние и теплые слова, о том, кто всегда готов быть рядом, чтобы поддержать его, и даже расстояние на самом деле не было для него помехой. Феликс помнит, как тогда, в то самое злополучное одинокое Рождество, Хёнджин, узнав, что его милый его так и не послушался и ушел шататься по веселым улицам совсем один, позвонил ему, когда тот вернулся домой, и просто начал петь песни Мэтта Малтиза по телефону своим мягким, идущим глубоко из груди, согревающим голосом. Он находился за тысячу километров, далеко-далеко за океаном, в одиннадцати часах на самолете от него, но Феликс в этот момент ощущал его так близко, словно бы он лежал рядом с ним, под боком, и пел ему на ушко. А потом он просто заказал ему на дом доставку целой коробки вишневых маффинов, попросив пекарню приложить короткую, но такую значимую записку: «я всегда с тобой». Кто бы что ни думал и ни говорил, у Хёнджина была по-настоящему чистая, золотая душа. Он практически всегда и во всём старался видеть только хорошее, без его позитива Феликс бы давно уже потерял ориентир в этой жизни. Он почти никогда не унывал, он просто ловил каждый момент, каждую секунду этой жизни и извлекал из неё только положительные эмоции. Его улыбка была подобна яркому солнцу, и Феликс любил его, как любят в самых романтичных песнях в мире. — Малыш, почему ты так жесток ко мне сегодня? За весь день ни одного поцелуя, - прерывая поток его сердечных мыслей, спросил Хёнджин о том, что мучило его больше всего на данный момент. Обведя взглядом его жалобное лицо, заглянув в темные, как пространство вокруг, глаза и остановившись на пухлых, вишневых губах, Феликс вместо ответа ласково положил ладонь на его щеку и притянул к себе, с удовольствием целуя. Медленно, растягивая каждую капельку ощущения, такого слегка колючего и сладкого, искрящегося карамелью на губах. Всё существо Хёнджина заликовало, и он, наконец заполучив такое желанное внимание, начал подставлять свои губы так, чтобы Феликс даже не думал прекращать их целовать. Его широкие ладони легли на плечи напротив и стали медленно, самыми очевидными путями уползать вниз, даруя мягкое чувство присутствия каждому сантиметру кожи под одеждой. Ли сразу на подсознательном уровне подался вперёд, позволяя обвить себя руками целиком. И это было настолько же хорошо, насколько Хёнджин знал, что будет. Приятно давя, он несильно сжал пальцы на родных бёдрах и слегка навис сверху, выводя языком незамысловатые узоры во рту Феликса. По типу тех же звезд, что сияли на небе, и сердечек, что заполонили его собственную голову. Четко понимая, что Хёнджин просто рисует на его языке всякую фигню, Ли не сдержал смеха, чуть отстраняясь. Хван словно бы пытался подобрать код-пароль к его голосовым связкам, чтобы узнать, что же это всё-таки за новая мелодия была исполнена ими пару минут назад. Однако Хёнджин не собирался останавливаться просто так. Усмехнувшись Феликсовым веселым ямочкам на щеках, он вновь впился в его губы сахарным требовательным поцелуем, разгоняя табуны мурашек по всему телу. Чувствуя, как от удовольствия слабеют конечности, Ли зарылся немеющими пальцами в волнистые волосы Хвана, заставляя его ещё больше наклониться к себе. Боже, Хёнджин действительно целовал его так жадно, что Феликсу стало даже жаль, что он заставил его мучиться без поцелуев целый день. В какой-то момент Хван отстранился и навис над ним, совсем немного тяжело дыша. Феликс так же пытался восстановить дыхание и смотрел прямо в ответ, удивленно изогнув брови и снисходительно улыбаясь. Кажется, тоже осознав факт совершенного нападения, Хёнджин смущено усмехнулся, отводя взгляд. Когда дело касалось Феликса, ему непременно сносило крышу хотя бы раз в пару часов. Иного выхода у него просто не было. Потому что спустя столько лет он правда всё ещё был по самое темечко. — Ну давай, я же вижу, что хочешь, - вполголоса позвал Феликс, наблюдая за тем, как Хёнджин попытался взять себя в руки. - Ты же планировал меня долго целовать… и не только… Бери, что хотел. — Точно, ты прав, я должен исполнять свои обещания. Я ведь крутой парень, - кивнул самому себе Хван, приближаясь к манящей его шее. — И даже круче меня? - хитренько протянул Ли, одной рукой цепляясь за его плечо, а другую кладя на затылок. — Разве это возможно? - риторически спросил Хёнджин, коснувшись кончиком носа тонкой кожи на шее и обдав её своим теплым дыханием. Отодвинув пальцами край воротника кофты Феликса, Хёнджин легонько коснулся ими ключиц и тут же размашисто провел языком дорожку от них до самого подбородка, обводя по кругу адамово яблоко и заставляя любимого вздрогнуть под его ласками. Сразу после этого Хван принялся покрывать такую аппетитную для него шею поцелуями, периодически покалывая её зубами и честно говоря о своих желаниях. Громко и довольно выдохнув, Ли расслабился, позволяя делать с собой всё, что ему только захочется. А Хёнджин и делал. Не спеша стягивал с него кофту, обнажая тело, которым готов был любоваться часами. Влюбленно покрывал поцелуями грудь, на которой любил засыпать в совместные ночи. Скользил руками по бокам и бедрам, заставляя вцепиться в себя ещё крепче. Спускался губами всё ниже и ниже, запуская мурашки по десятому кругу. Однако в какой-то момент Феликс, как всегда, перехватил управление и, обхватив Хёнджина за плечи, просто нетерпеливо поднял его на себя и поцеловал так, что от удовольствия замычал уже он сам. Лягушки заквакали внизу вдоль берега, сова заухала в роще неподалеку и где-то вдруг зазвонил телефон кого-то из них, потому что Чан, должно быть, их, улизнувших вдвоем после аэропорта невесть куда, потерял. Что-то в этом всём было. Феликс бы с легкостью сочинил песню про подобный романтический вечер на берегу озера, если бы не был занят сейчас совершенно другим. Обвив руками шею Хёнджина, вжавшегося в него своими бедрами, он настойчиво потерся возбуждением в ответ, и тогда его подтолкнули в сторону дверей. На заднем сидении было не то чтобы прям шикарно и удобно, но вид на раздевающегося Хёнджина был бесподобен. То, как он снял и подал Феликсу свою кожанку, чтобы тот свернул и подложил её себе под голову. То, как резко содрал с себя майку и не позаботился о месте ее приземления. То, как его чёрные кудри рассыпались по его широким плечам. Феликс часто улыбался в подобные моменты, потому что каждый раз ему в глаза бросалась глупая татуировка с его инициалами в сердечке на ребрах Хёнджина и он невольно начинал смеяться, но сейчас он смог лишь напряженно сглотнуть и поджать колени. Задумчиво толкнувшись языком себе в щеку, Хёнджин небрежно зачесал волосы назад и залез в машину. Свет упал на его четко очерченные мышцы и блестящие губы, — черт, Феликс хоть сейчас бы сочинил поэму о его великолепном теле, если бы уже не сделал этого раньше, хотя кто мешает ему написать ещё одну. Совершенно не торопясь, Хёнджин медленно расстегнул ремень и ширинку на своих джинсах и, положив руки на сжатые друг с другом коленки Феликса, посмотрел ему прямо в его зачарованное лицо. Ли обдало волной самого натурального жара, потому что Хёнджин был так горяч сейчас, что у него скрутило всё внутри от одного только наблюдения за тем, как он раздевался, что с ним сделал его взгляд только что, можно было даже не заикаться. Разъединив легко поддавшиеся ноги возлюбленного, Хван добрался теперь уже до его ширинки, осторожно стянул с него джинсы и ласково поцеловал в голую коленку. Все мысли сразу покинули голову Феликса, все переживания, мучившие его весь день, их словно бы не стало в один этот миг. Прямо сейчас он был обычным человеком, жаждущим близости и любви. Не солистом музыкальной группы, не поэтом и не музыкантом, и даже не какой-нибудь там известной личностью. Он просто был тем, кто так отчаянно желал прикосновений к своему податливому телу, кто так хотел ощутить единение со своим любимым человеком. Желал то самое простое и естественное, что можно было только придумать. — Ах, Хёни, - тихо простонал Феликс, когда Хёнджин заполнил его собой в пару толчков. Маленькие капельки слез застыли в уголках его глаз от горящего на кончиках пальцев возбуждения. Губы покраснели, налившись кровью и покрывшись корочкой от жажды. Дыхание было глубоким и частым от нетерпения, и Хёнджин четко его ощущал по сокращению стенок вокруг своего члена. Он чувствовал Феликса целиком и полностью в этот момент ровно, как и всегда, неважно, был он внутри или просто рядом. Легким касанием ладони проведя вверх по его вздымающемуся животу, Хван задел пальцами вставшие сосочки и столкнулся с затуманенным взглядом напротив. Мягко улыбаясь и любуясь таким блаженным Феликсом, он погладил его по щеке и, приблизившись к лицу, забрал в плен своих ненасытных губ, начиная медленно двигаться внутри. Их поцелуи всегда были чем-то большим, чем простое соединение губ. Это было символом взаимности. Это было знаком того, что долгое ожидание обязательно вознаграждается. Это было словно рождением самого вдохновения. Это было напоминанием о том, что всё обязательно будет хорошо. — Да, вот так, - одобрительно заскулил Феликс, когда Хёнджин обхватил его за бедра, прижав их к себе, и стал наращивать темп. Ему нравилось на самом деле, когда Хёнджин сам решал, как он будет любить его в ту или иную ночь — быстро или медленно, как он будет держать его в своих руках — крепко до сбивающегося дыхания или эфемерными доводящими до дрожи касаниями, как и где он будет его целовать — только в сумасводящие губы или в каждую часть тела, потому что что бы он ни делал, он любил его настолько правильно, насколько это было возможно. Все его слова, все взгляды, все прикосновения были верны до самого корня своей сущности. Хёнджин никогда не ошибался в этом, и ему не нужно было спрашивать или уточнять. Сейчас же он двигался довольно быстро и размашисто, но при этом так плавно, что Феликс был не в силах контролировать собственные закатывающиеся глаза. Ему было так хорошо, что он едва мог сфокусировать их, да и надо ли было. Блуждая потерянным взглядом по потолку машины, Ли почувствовал мокрые, жадные поцелуи на своей шее, и это добило его. Притянув Хёнджина вплотную к себе, он обвил руками его шею и голову, чтобы ни один стон, исполненный его мелодичным голосом, не прошел мимо нужных ушей. Однако в следующий миг Хёнджин уже сам вжался в тело возлюбленного так сильно, что под его спиной заскрипела кожа сидений. Феликс закусил собственные губы и протяжно застонал, жмурясь от удовольствия. Вспотевшая, горячая кожа Хвана плотно соприкасалась с его собственной, а тело так приятно придавливало сверху, что все ощущения тут же накалялись до предела. Возбуждение же Феликса вообще оказалось зажато между ними двумя, и каждое движение Хёнджина приносило такое нужное и совершенно безумное трение, что у него практически начинала кружиться голова. Ещё чуть-чуть, и Феликс готов был сойти с ума. Серьезно. Руки Хёнджина лежали на его бёдрах так же идеально, как и на его любимой гитаре. Хёнджин знал каждый сантиметр его тела так же хорошо, как и каждую ноту в их песнях. Но только любил его Хёнджин несравненно ни с чем. Боже, Феликсу было действительно абсолютно плевать, кто и что о них думает, кто и что говорит о Хёнджине или о нем самом. Считают ли его тупым, бездарным или заносчивым — не имеет никакого значения, пока у него есть тот, кто всегда готов быть рядом и доказать обратное. Звезды, их скопления и целые галактики взрывались перед глазами Феликса, а он мог лишь жадно хватать ртом воздух в этот момент и думать о том, как же ему все-таки повезло. Его ноги обессилено затряслись, но крепкие руки заботливо обхватили их посильнее, удерживая на месте. Напряжение, пронзавшее его живот, растворилось, оставив после себя теплую, тягучую, как расплавленный сироп, негу. Его руки окончательно ослабли, безвольно падая по бокам от тела. Так и не отдышавшись до конца, Хёнджин сел и вытянул расслабленные ноги Феликса, кладя их к себе на колени, чтобы они не затекли. Тоже пытаясь восстановить связь с реальностью, он принялся поглаживать их снизу вверх. Обведя заторможенным взглядом такое любимое тело, он аккуратно убрал прилипшие ко лбу возлюбленного волосы и коснулся костяшками свободной руки его покрасневшей щечки. Ли поежился и довольно замычал в ответ, такой разморенный и удовлетворенный, позабывший, кажется, обо всем. Хёнджин был рад. Был рад избавить его от грустных и навязчивых мыслей. Рад подарить ту нежность и любовь, в которой его милый Феликс так нуждался. Был рад помочь утопить в страсти все тяжелые и тревожные чувства и эмоции. Просто был рад видеть Феликса веселым, счастливым, наполненным спокойствием и наслаждением. Ничто не сможет изменить или забрать это. Возможно, они действительно предназначены друг другу. — Феликс, - тихо позвал Хёнджин. Названный приоткрыл блаженные глаза и встретился с его нежным и в то же время серьезным взглядом. - Я люблю тебя.