Watercolor

Прекрасное. Оно заставляет нас поступать рискованно, делать необдуманные вещи. Что это? Желание или может простое влечение, любовь — не важно. Мы поступаем эгоистично по отношению к нему. Привязываем, прячем в золотых клетках это прекрасное. Пытаясь уберечь, удержать подольше рядом с собой. Ведь так не хочется отпускать, терять такое уже близкое, родное. Однако все ломается и умирает. Ломаем мы, другие люди. Жестоко. Только ничего с этим не поделаешь — простая истина. Юнги любил все прекрасное, как ворона на блестящее летел. Не забывал и о той боли, что испытаешь если успел привязаться. Ломал, прежде, чем его заденет. Да, возможно, трус. Он действительно, поджав хвост, сбегал от последствий, скрывался от реалий боли. Но всегда так было и будет. И плевать ему на то, что о нём подумают другие. Тому, что произошло когда-то, он не позволит повториться, не может, не выдержит еще раз. Поэтому лучше убить это в себе и вновь окунуть руки в кровь, чем ждать, пока тебя разворотит. Так он думал, считал своим кредом по жизни. Еле слышный шелест листьев уносил его своей песней куда-то далеко, в самую гущу небытия. Глаза резало только-только вышедшее солнце, на что он будто бы совершенно не обращал внимания, продолжая всё так же старательно выводить контуры чужих черт. Украдкой поймав движения, чуть тихие перешептывания ветерка, что трепал светлые вихры волос, он нехотя залюбовался. Ещё были глаза. Невероятно глубокие и провальные, словно льдяная адская бездна. И почему только говорили, что ад — место, где люди горят заживо? Ведь Юнги в нём мёрз так, словно находился в ледовитых северах Антарктиды. Стоило пересечься взглядами, как всё нутро холодело, и не мог он ни двинуться, ни глаз отвести от этой глубокой пропасти. Он ослеплял сильнее майского солнца. Своим контрастом светлых волос и смуглой кожи. Тем адом, что крылся за кофейной гущей, а ещё невероятной скорбью, что пряталась в таком отрешенном взгляде. Он был истинным в своей грусти и одиночестве. Никем не обременённый, словно выросшее среди степи дерево. Юнги цепляли тонкие шрамы, что испещряли костяшки пальцев и кисти рук, детские ямочки на щеках, россыпь родинок. Понаблюдав за столь глубокой печалью, так хотелось увидеть на этом прекрасном лице улыбку. По-настоящему счастливую. Она бы точно затмила все те, которые он когда-либо видел и которые ему ещë предстояло увидеть. Кажется, внутри него зарождались доселе ненавистные им чувства, что грели сердце карамельными вспышками и весенними лучами. А ещё его не покидал запах сигарет, чего-то терпкого и дождя. Юнги продолжал впитывать образ парня, слегка теребя лист бумаги. Рука же ни на миг не останавливалась, ведя тонкие линии и делая штрихи. Вот, наконец, можно было увидеть линию подбородка, пухлые губы, те самые шрамы и татуировку на шее. Улыбка. Юнги так и застыл. Парень смотрел на небо пустыми глазами и блекло улыбался. Ветром, казалось, его продувало насквозь. Белая смятая футболка и откинутая в сторону кожанка. Юнги ошибся по поводу улыбки, но от этого не становилось хуже. Он видел отчаяние. Столь беспросветное, что это накрывало тенью все его небо, не оставляя после себя совершенно ничего, одну лишь тьму. Это притягивало. Он нашёл своё вдохновение. Свою музу.

***

В туалете, что пропитан запахом мочи и парами дури, Намджун до нутра разлагался. Кабинка, унитаз, тугой жгут в виде ремня на предплечье и, наконец, экстаз. Он начинал потихоньку заваливаться в бок. Его вдруг потянуло вправо. Зажмурившись, пытался хоть что-то разглядеть, но бесполезно. Из-за дыма все было слишком мутным. «Ты бы мог и спасти меня…» — голос изнутри. Что-то резануло под рёбрами. Снова этот блядский, до боли знакомый тон. — Хён, спаси меня, — изломленно. Всё громче и громче он истерично бился набатом о ушные перепонки, вызывая головную боль. Постоянно идя по кругу, оно всё никак не прекращалось. Намджун молил о том, чтобы это остановилось, чтобы этот голос хоть на секунду умолк. Бесполезно. Бог давно его оставил. Это произошло ещё тогда, когда пару лет назад увидел на прогнившей кровати тело, что по бледности не уступало вороху накрахмалено белоснежных простыней. Синие и фиолетовые ленты стянулись на окостеневших руках, шее и лице. Глаза, что когда-то грели тягучим пламенем, потухли, оставив на дне лишь тлеющие угольки. Незыблемая, испещряющая боль поглотила разум, вырывая из глотки животный вопль. Он не хотел верить, не мог. Плача и цепляясь за холодный труп, не отпускал того, кто когда-то озарял сердце и душу. Ему было плевать на запах рвоты, плевать на то, что уже ничем не мог помочь. Была лишь тупая боль и обжигающая всё нутро вина. Он сам его подсадил, сам довёл до этого. И теперь он ни на миг не отпускал Намджуна. Снова стоял и улыбался. А по рукам кровь. Она с пальцев капала, образовывая лужу. Нет, целое озеро. — Хён, когда ты уже придёшь ко мне? Заткнись прошу. — Я так устал ждать, — игриво. Цепляя пальцами капли пота на виске, худенький мальчишка стоял к нему вплотную. Господиумоляюпростозаткнись. Помнишь ли ты, как мы видели на потолке планеты, луну? Как звезды сыпались золотом и залегали у переносицы, прятались на коже щёк и переливались сиянием. Помнишь ли ты? — Наверное, нет. Ты мёртв. Звёзды мертвы. И небо обвалилось на меня грузом. Ты ничего не можешь помнить, желать. Ты можешь только причинять боль. Это ты каждый приход выворачиваешь мне наружу лёгкие, добираешься до сердца. Как эгоистично уйти вот так. Тебя не потрогаешь, но почему же каждый раз ты своими коготками разрываешь мою плоть? Почему так? Ты ведь не расскажешь. Я тебя, суку, знаю. Ничего и никогда. Поебались и до завтра. На этом всё. Их конечная. Намджун отключился и чёрт знает сколько времени пролежал возле унитаза. Наверное, достаточно. Ноги дрожали, совсем не выдерживая его вес. Оставалось только цепляться за кабинку и, еле-еле поднимаясь с изгаженной плитки, плестись вдоль стенок. Одежда провоняла какой-то дрянью. Возможно, он облевался. Куртка оказалась мокрой. От этих смесей его воротило. Ему так дерьмово уже давно не было. Тяжёлой поступью, то и дело опираясь обо что-то, Ким добирался до грязных умывальников. Ледяная вода отрезвляла, как глоток жизни. Смешно. Возможно, как-нибудь он пуститься в последний путь и сдохнет где-то в подворотне или возле толчка в одном из похожих клубов. Возможно, скоро. Но видимо, пока не судьба. — Хён, ты обещал. Медленно, Намджун поднял взгляд в потёртое и чем-то измазанное зеркало. Он стоял там, за спиной, бледный и красивый. Намджун хотел к нему. Удар. Зеркало посыпалось на тысячи осколков и, переливаясь в гниющей крови, застревало в костяшках. Плевать вообще. Он задыхался, а по щекам бежали слёзы. Слабак. — Малыш, дождись, я скоро, — выдавив из себя улыбку, в отражении осколков видел его грустное лицо. — Не скучай без меня. Ведь я всё ещё связан тобой.

***

Маленькая гостинка. Огромное окно во всю стену. Запах красок. Из этого же окна, с улицы доносились голоса людей, звуки города, и почему-то отчётливо слышался запах кофе. Юнги был очень воодушевлен. В последнее время он постоянно рисовал и всё пытался воспроизвести мельчайшие детали фигуры, собрав очертания в единую картину. Какой он? Точно не тёплый. Отражение в его глазах говорило о другом. Может, холодный? Нет, не подходит. Его было так сложно описать, подобрать подходящие цвета. В парке под лучами он был так красиво печален. Почему-то по его шее стекали капли пота, губы отдавали бледнотой, а песочная кожа была словно сама солнцем. Юнги сделал мазок. Красный. Песочный. Чёрный. Он прорисовывал кистью тусклые, чёрные глаза. Нет. Тогда они были кофейными, но в голове у Мина они чёрные. Точно так. Юнги нахмурился. На голой груди его незнакомца образовалось размытое пятно и, выругавшись, прикрыл глаза. Дуновение ветерка, словно пальцами по щеке. Нежно и совсем призрачно. Он трепал светло-голубые пряди, словно по небу проходился. Вспоминая ту улыбку, ему казалось, что за последнее время, ничего прекраснее этого не видел. Возможно, больше никогда и не увидит. — Юнги-я, снова? — жутко недовольно. Подушка полетела куда-то в сторону вышеупомянутого. — Опять с утра пораньше рисуешь этого ублюдка! А как же я? Раздражение. То, что он так долго выстраивал, рассыпалось, как карточный домик. — Заткнись! — остервенело сбросив портрет с мольберта, Юнги смёл краски и кисти в разные углы комнаты. — Ради Бога, прикуси, блядь, свой язык. Каждый раз. Снова и снова. — А… ну как всегда же, правда? Поебались и разбежались, — подорвавшись с матраса, что был весь в пятнах краски, и наспех натянув боксеры с брюками, продолжил кричать с упрёками: — Ты ебанутая шлюха! Когда-нибудь тебя прикончит очередной ёбарь из-за твоей же ебанутости. Если, конечно, этим ёбарем буду не я, — мужчина ступал по стëртому паркету и почти ощутив чужое тепло, хотя в случае Мина это холод, схватил за подбородок и, подцепив зубами нижнюю губу до крови её прокусив, прошипел: — Не сдохни тут без меня. — Пошёл ты! — Юнги оттолкнул парня, на что тот только улыбнулся. — Пока-пока, сучка. Щелчок замка. Хлопок. Снова он один. В этом замкнутом круге мыслей и пожирающих душу демонов, что скопились над его тушей. Там всё равно ничего нет. Совсем. Что жрать или терзать, если внутри лишь пустота?

***

Пасмурно. Дождь потихоньку накрапывал, оставляя мокрые следы на асфальте. То же место, тот же парк и та же скамейка. Опять он тут. Такой знакомый для него незнакомец. И снова ловили взгляды друг друга. Юнги приоткрыл рот, словно хотел что-то сказать, но не решился и, закутавшись в толстовку, опустил глаза на чистый лист. Не станет подходить первым. Он его заметил и Юнги это точно знал. Оставалось только ждать. Сам не подойдёт — ему так проще. Чтобы потом не пожалел. Чтобы знал, что не его вина. Что вина лежит на другом, на том, кто первым решился, кто впустил в себя. Тот и виноват в очевидном конце, разрушения на обрыве дороги. И не понадобиться оправдывать себя, что-то говорить, ведь всё просто в словах ты сам виноват. Затяжка. Выцветшая кожанка не спасала от холода, а глаза напротив не давали покоя, буквально прожигая его всего. Сигарета полетела на сырой асфальт, сразу же затухнув. Шаг, ещё один. Он уже чуть ли не вплотную стоял. Паренёк теперь уже глаз не поднимал с листа, не нервничал, а, кажется, просто спокойно ждал. А чего именно, не понятно. — Почему ты так смотришь? Может, мы знакомы? — низкий, чуть с хрипотцой голос. Юнги пробило на дрожь. Точно такой же, каким он его представлял. Разрушающе знакомо. И словно ветхие мемуары воспоминаний, трепещущие чувства пылью поднялись со дна сознания. Медленно, они хотели уничтожить всю суть Мина. — Не знакомы, но… — выдержав паузу, поднял свои лисьи глаза, заманивая. — Твоё лицо мне показалось интересным. Захотелось его нарисовать. Напускная невинность таяла под пылкой и ясно завлекающей страстью, похотью. — Встретимся пару раз. В конце даже оплату получишь, — пристально наблюдая, все глубже топил. Призадумавшись, окинул взглядом полным сомнений. Слишком просто. Будучи обманутым не один раз, Намджун знал лишь то, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Он не поведётся на это. — Я не настолько отчаялся, — нахально усмехнувшись. — Если бы подыхал в бедности и жрал с помоек, согласился бы. Так нет. Лицо исказила гримаса разочарования. Пухлые алые губки слегка искривились, а красивые глазки раздражённо сощурились. Точно надумал. Все очарование, притягательность — ложь. Юнги слишком увлёкся этим парнем, позволил его красоте пленить своё сердце. Надо бы растоптать всё это. Эту увлечённость, это восхищение. Разорвать, спрятать в самые потаённые уголки души. Но всё же, отчаянные проблески надежды не давали это сделать. Они вынуждали смотреть на него с этим блядским и до нутра ненавистным вожделением. — Вторых шансов не даю, — кротко проговорив. Слегка припуская веки, поглядывал на него из-под полуопущенных ресниц. Изучая хрупенькую фигуру, читал выражение лица и эмоции, что теплились на дне глаз. Намджун высчитывал все возможные варианты исхода его визита к этому парню. По большей части, практически все заканчивались не особо хорошо. Либо расчлененкой и продажей на органы, либо передачей работорговцам. Звучало как полнейшая чернуха, но в мире Ким Намджуна могло быть только так. В особенности, с его удачей. — Ну сам подумай, что я могу с тобой сделать? Ты вон какой: высокий и крепкий. Тем более, если сравнивать со мной, — кивнув на своё телосложение, слабо улыбнулся. — Это задание для университета, — придумывая на ходу, он нервозно мял ворсистую ткань. Усмехнувшись, Намджун склонил голову к плечу, пытаясь углядеть в словах ложь. Хоть небольшую толику. Однако поддавшись этому лисьему очарованию, бесповоротно потерялся перед этим небольшим комочком, сидящим на скамейке и судорожно сжимающим карандаш. Перед этими глазами, в темноте которых, блики заходились искрами и словно звезды, взрывались мириадами осколков. Он так напоминал ему тот силуэт, что каждую пятницу переворачивал все полочки души, разрывал и пятнал органы. Снедал изнутри. Намджун проигрывал его такой очевидной лжи. Закрывал на неё глаза. — Ты меня вдохновил и поэтому, я буду очень рад если ты согласишься, — глубоко заглядывая, готов был провалиться в это кофейное море, утонуть в нём. Только бы согласился, только бы отогнал все опасения. — Пожалуйста. Решение подойти и заговорить с этим пареньком, оказалось убивающе неправильным. Ведь теперь, услышав этот тонкий голосок, впитав в себя тьму глаз и такой ярко-небесный, хотелось ещё и ещё. И эти чувства были похлеще, чем зависимость от герыча. А он был в этой теме спецом, даже сомневаться не стоит. — Хорошо, но смотри… — бросив пристальный взгляд, нависает над беззащитным мальчишкой, — если мне что-то не понравится, я сразу же свалю. Оказавшись бессильным перед его напором, перед поломанным и исходящимся трещинами взглядом, Намджун сдался. Он проиграл этому парню и этой фигуре, что прилипнув к узким плечам, аккуратно поглаживала ноготками тонкую шею. И так сладостно улыбалась, смотря прямо в карамельно-медовые глаза, всё пытаясь сожрать. Потому, что помимо неё, Ким Намджун более никому принадлежать не мог.