Сквозь теневые двери

Селеста часто сидела у окна своей крохотной монастырской комнаты, и в эти моменты ей казалось, что мир за стенами монастыря был ей знаком куда лучше, чем сам монастырь. Этот мир был полон теней, странных очертаний и шёпотов, и они ждали её, протягивали к ней свои невидимые руки, манили за собой. Словно где-то далеко, за пределами человеческого понимания, находилось нечто, что она только начинала чувствовать. Каждый день в детском доме проходил одинаково, но для Селесты это однообразие было привычным. Сырой воздух, пропахший пылью и влажностью, скрип половиц под ногами воспитательниц, их усталые лица, почти безразличные взгляды — всё это сливалось в бесконечное полотно её детства. Она не испытывала ни страха, ни тоски, ни даже одиночества, словно её жизнь изначально была лишена этих чувств. Как будто в ней существовало нечто, что не позволяло ей привязаться к этому миру. Воспитанницы не любили её и поначалу пытались вовлечь в свои игры, но вскоре оставили эти попытки. Каждый раз, когда Селеста присоединялась, её неподвижный взгляд и молчание заставляли других чувствовать необъяснимое беспокойство, будто что-то незримое притягивало к ней их взгляды, удерживало и подчиняло. Дети начали сторониться её, и вскоре она осталась совсем одна. Ей было всё равно — одиночество давно стало её привычным спутником. Она редко жаловалась, а если и говорила, то её голос был тихим, как шёпот, и глубоким, будто он эхом отзывался откуда-то из тёмного коридора. Вечерами, когда воспитательницы обходили тёмные залы и комнаты, Селеста часто сидела у окна в общем зале. За окном виднелся серый, почти неразличимый пейзаж, в котором ничего не менялось ни летом, ни зимой. Она часами смотрела в пустоту, словно что-то искала в сумраке за запотевшим стеклом. Ей казалось, что кто-то стоит рядом, но, оглянувшись, она видела лишь тени. Постепенно она научилась оставаться спокойной в такие моменты, хотя холодное чувство тревоги оставалось с ней всегда, будоража глубины её души. Иногда она оставалась одна, поздно вечером, сидя у маленького окна своей комнаты и наблюдая за тем, как за окном мрачно расстилается пустынный двор. Длинные тени деревьев, извиваясь, простирались к ней, и в этот момент Селеста чувствовала странное, неясное притяжение, будто за этими тенями скрывалось что-то родное. Её глаза пристально всматривались в глубину темноты, и тогда ей казалось, что она слышит слабый шёпот — не слова, но легкий, почти беззвучный звук, который мог услышать только она одна. Этот шёпот, словно приглушённое дыхание старого дома, наполнял её странным покоем и пробуждал в ней ощущение тайны, которую ещё только предстоит открыть. Однажды, посреди ночи, когда весь дом спал, одна из воспитательниц, услышав странный шорох, заглянула в комнату. Она замерла в дверях, увидев, как Селеста сидела у окна, едва различимая в свете луны, и смотрела в пустоту. Воспитательница уже собиралась сделать шаг назад, но вдруг заметила, что Селеста сидела с закрытыми глазами, неподвижная, но с каким-то странным выражением на лице. Взгляд её был устремлён куда-то за стекло, а само её тело казалось чуть приподнятым над полом, как если бы её обволакивала невидимая сила. В тот момент воспитательница почувствовала необъяснимый ужас. Её охватило странное ощущение, будто кто-то незримый присутствует рядом, обволакивая девочку. Спустя мгновение она поспешно отступила, едва не выпустив из рук свечу, и закрыла за собой дверь. Миссис Пинкертон почувствовала, как по спине у неё пробежал холодок. Не в силах объяснить свой страх, она поспешила удалиться, решив, что просто переутомилась. Однако это видение не давало ей покоя, и вскоре весь детский дом заговорил о странностях Селесты Карроу. Дети сторонились её, шептались за спиной, иногда насмехались, но чаще избегали — в её присутствии им становилось не по себе, будто её спокойствие разливалось ледяной водой по их венам.Прошло ещё несколько месяцев, прежде чем одна из воспитательниц, набожная и суеверная мисс Томпсон, настойчиво предложила отправить девочку к священникам, «чтобы освободить её от демонического влияния». — Мария, но она же просто дитя и в конце концов это могло быть просто ведение. Она комкала в руках свое старое платье пыталась хоть как то оправдать эту маленькую девочку, вины которой она не видела. — Ты тут меньше полугода и совершенно себе не представляешь о ее демонах, она не человек это по твоим словам ребенок в подчинение у дьявола, ей уже ничем не спасти, а в церкви этого монстра хотя бы смогут сдерживать. На это Луизе было нечего ответить она и в правду начала работать тут совсем недавно и не могла с уверенностью утверждать о своих подопечных, но ее сердце ни как не хотела слушать эти речи о ребенке, однако она промолчала, ни стала защищать, ведь работа в этом пусть и в этом ели мотавшем свой век доме сирот досталось огромным трудом. У Луизы было свое дитя которого надо было кормить и одевать "— Своей защитой я ее не как не спасу. А может Мария, и права, и она демон, в этом случае я совершу грех. Молчание моя сила". Словами оправдав себя она почувствовала себя немного лучше. Прошло несколько дней и она прибыла в этот богом забытый монастырь, хихикнув в кулачок, она вспомнила как слышала эту фразу от своих воспитателей " — Богом забытое место произносили они про приют. Почти каждый день они жаловались на все подряд на одежду и еду, на погоду за окном и на не послушных детей. Селеста была рада тому, что ушла оттуда в ее маленькое сердце поселилась надежда на хорошую жизнь где она будет есть до сыта и играть целый день. Лина, курносая девчуля с косичками захотела напугать ее страшными рассказами про злых священников, но переполненая надеждами она просто показала ей язык. На первый взгляд жизнь в монастыре представлялась бесконечной цепью серых дней, ее надежды на счастливую жизнь растаяли и уныние вновь заполнило жизнь девочки, тут не было злых священников и постоянных побоев коими грешило ее прошлое место жительство, тусклый свет свечей и высокие каменные стены монастыря должны были внушить ей благоговение и смирение, но Селеста ощущала только холод и пустоту. Новая среда стала для неё чем-то вроде тихой тюрьмы, но к этому моменту одиночество и спокойствие уже успели стать её природной стихией. Она молча принимала строгие правила, не сопротивляясь, но и не погружаясь в атмосферу, которую старались создать вокруг неё монахини. Селеста лишь иногда ловила на себе их настороженные взгляды — те самые, что привыкла видеть с детства. Её тихая, но слишком напряжённая для ребёнка серьёзность отпугивала даже тех, кто обычно обращался к ней, и ей казалось, что так будет всегда. вскоре Селеста заметила кое-что странное: к ней иногда подходил настоятель. Это был молодой священник, который поначалу казался ей безразличным, но его внимательные, чуть застывшие глаза вскоре заставили её почувствовать себя неуютно. Однажды, встретив её взгляд, он произнёс, почти не отрывая взгляда: — Тебе снятся сны, дитя? — спросил он, словно в тумане, и его глаза замерцали неестественным светом. — Сны, которые ты не всегда понимаешь? Селеста кивнула, но не отводила взгляда. Юноша , казалось, понимал что-то большее, чем она могла себе представить, и, хотя ей было непонятно, откуда пришло это знание, оно отзывалось внутри неё знакомым, как далёкий шёпот, раздающийся в пустоте.