Сложности между нами

      Мысли напряжённо крутились в голове. Германская Империя сидел в кресле и разглядывал пустоту. Было морально тяжело принять тот факт, что от него отказались в пользу французского петуха. «Месье Французская Империя» — поправил он себя в мыслях ласковым и немного тягучим голосом некогда близкого воплощения.       Он никогда не был рабом этой связи с Российской Империей. Скорее, это была необходимость, диктуемая холодным расчетом. А вот эта… эта внезапная привязанность… запретный плод, будоражащий его грубую, неприкрытую натуру огнём пламени страсти. Временами его охватывала дикое, почти животное желание. Желание впиться зубами в плоть, оставить след, клеймо… А порой, накатывала волна нежности, щемящая потребность в тепле, в чьих-то объятиях.       Дочь… Она цвела, подобно тургеневской девушке — воспитанная, начитанная, изящная… Пусть и не чета дочери Российского Императора. «Хотя, он всё же благословил брак Веймарской Республики и РСФСР…» — эта мысль, словно назойливая муха, жужжала в его голове, отравляя сладкую горечь отцовской любви к Веймар. Но он любил её. Она была тонкой нитью, связывающую его с прошлым. Предотвращающую окончательный разрыв и полное сжигание мостов.       ГИ не был готов к такому похолоданию между ними. Внезапный пыл Российской Империи стал охладевать, как будто настала та самая пресловутая русская зима. А он… он остался без теплой одежды, в одной броне, которая теперь казалась бесполезной жестянкой. Душа вновь требовала объятий, утешений, спокойствия или, на худой конец, забвения в объятиях любви.       Однако объятия ему могли предоставить только дорогой алкоголь и душащее одиночество после того разговора между ними. И во всём был виноват этот глупый лягушатник! — Отец? С вами всё в порядке? — в дверь трижды постучали. Рейх бесстрастно смотрел на родителя, когда вошёл в его покои, так и не дождавшись ответа. Молчание было ожидаемым ответом, но не за ним пожаловал сын Германской Империи. — В чём причина твоего прихода? — он даже головы не поднял, голос был холоден, а сам ГИ продолжал пребывать в дурном настроении. В последнее время это было привычным состоянием. — В гости пожаловали Фрау Австрийская Империя со своей дочерью. Они утверждают, что извещали Вас о своём визите ещё в прошлом месяце, а сейчас ждут вас для начала важной беседы, — слишком официально для общения родных отца и сына. Но что поделать? Такого было воспитание.       В голове же сразу вспыхнула их переписка, где Австрийская Империя желала выдать Австрию за Рейха. Сегодня они должны были обсудить детали, но он… он не был готов к этим пустым, светским ритуалам. — Скажи им, что сегодня не удастся переговорить. Я в плохом самочувствии, — после последних слов Рейх кивнул и, уже развернувшись, встал на месте, вслушавшись в просьбу отца. — Позови после лекаря. — Понял вас, лекаря вызову, — и ушёл. Таков был его излишне гордый нрав, от которого ГИ так и не смог избавить сына в своё время. В какой-то степени он даже не жалел об этом.

***

      Рейх был не так уж плох. Под стать отцу. И жёсткая уверенность во взгляде, и гордая осанка передались парню по наследству. Но природа щедро наградила его и другими… качествами.       Похоть. Похоть в словах, которая умело маскировалась под флирт. А также отсутствие любых моральных ценностей. Для Рейха было бы чем-то нормальным овладеть собственной матерью. Благо, Германская Империя смог быстро вбить в его голову, что такую выходку он ему не позволит.       И пусть в их времена инцест не считался чем-то зазорным, ГИ все равно с неодобрением смотрел на связь Рейха и Пруссии. Пруссия… она была уже не в том возрасте, чтобы мечтать о ночах, полных страсти, с молодым мужчиной. Но Рейху нужен был кто-то, с кем он мог бы играть в свои бесконечные моральные игры, и он выбрал его, отца. А ГИ… Просто сумел вовремя смириться.

***

      Лекарь, с церемонным поклоном, закрыл за собой массивную дверь. Время было и в правду поздним. Гости разъехались. Дом опустел, тишина, словно в гоголевской повести, звенела в ушах.       В дверь учтиво постучали. У Германской Империи сложилось ощущение дежавю. — Гости ушли, слуги видят десятый сон, лекарь только минуту назад покинул нас, — начал Рейх, растягивая слова, — а вы, отец, все еще бодрствуете.       Ночь — время, когда Рейху дозволялось сбросить маску благопристойности, обнажив свою истинную натуру. Когда никто его не видит и не услышит. Даже Империя в эти часы откровенничал с сыном. — Нам торопиться некуда, — он разлил алкоголь в этот раз по двум бокалам, предлагая один из них сыну. Тот с мягкой улыбкой принял предложение. — И всё же… — Рей задумчиво покрутил бокал, отчего жидкость стала опасно плескаться, норовя выплеснуться за края. — Вы решили избавиться от меня таким… элегантным способом? Вы так устали от моего нрава?       Слово «таким» он выделил интонационно. А у Империи даже глаз дёрнулся от такой наглости. Однако… Он давно смирился с таким характером сына. Он привык к этой ядовитой смеси угодливости и наглости. — Политический брак — вещь выгодная, — легко ответил ГИ, будто отмахиваясь от вопроса младшего. — Как и избавление от неудобных родственников, — пропел Рейх, не скрывая усмешки над тем, что ему хотели об этом рассказать в последнюю очередь. Но всё вновь пошло не по планам и теперь он тоже в курсе брака с Австрией. — А чем тебе не угодила Австрия? — вопросом на вопрос ответили ему. Сложилось ощущение, что сейчас перед ними шахматная доска и оба пытаются поставить друг другу мат, используя различные тактики. Хоть ответ на эту ночь был уже известен. — Хах… Я хотя бы играю по-честному. — Да-да… — Налей вина, а я принесу книги.

***

      Вообще их отношения были сложными. Они будто были то взлетами взаимной поддержки, то падениями во вражду. И виноват в таком зачастую был младший немец, который был излишне ветрен и переменчив. Империя же сам по себе предпочитал постоянство.       Но, несмотря на все противоречия, Рейх не раз увлекал отца в вихрь плотских утех. Империя, несмотря на возраст, оставался искусным любовником. Сам Рейх открыто говорил об этом, используя как аргумент для очередной ночи страсти. Возможно, кому-то было бы стыдно такое признавать, но Рейху всегда было плевать на чужое мнение.       Его всегда мало заботили светские условности. Люди были пустыми куклами или пушечным мясом. Отчего он и казался психопатом в глазах остальных. Воспитанный на крови и жестокости он был исчадием девятнадцатого века. Так его называли многие служащие при дворце.

***

— Сегодня ты задумчивее обычного… — Рейх не хотя отрывался от книги, чтобы взглянуть на собственного родителя, с каждым разом замечая, что тот всё больше мрачнеет. Философия Гегеля явно не поднимала ему настроение. — М? — не отрывая взгляда, промычал Германия. — Плотского наслаждения хочу, — нагло соврал Рейх, упиваясь поднятым немного растерянным взглядом. — Ты сказал вовсе не это… —в голосе Империи прозвучало раздражение. Его коробило пренебрежение Рейха к этикету. Собственно, также его раздражало полное его отсутствие у сына. И кто только учил его дипломатии? — А откуда ты знаешь наверняка? — Рейх улыбнулся, обнажив достаточно массивные клыки, доставшиеся от отца.       Он встал с места и, подойдя к отцу со спины, сладко зашептал на ухо, опаляя своим горячим дыханием. — Да и что может помочь лучше, чем получить удовлетворение перед сном? — голос звучал почти искушающе. Рейх знал, как уговорить отца: он мягко поглаживал императорские плечи, заглядывая со спины в такие же, как у него, алые глаза. — Лучше может быть только то, что ты наконец заткнёшься, — не выдержал-таки Германия и, схватившись за запястье, дёрнул того на себя, усаживая на свои колени. — Но потом не ной, что не хочешь жениться на Австрии. — Приму это как свадебный подарок, — промурлыкал Рейх, не теряя самообладания. — И только попробуй лишний звук издать.       С этими словами отец и сын в очередной раз стали ближе между собой. Пусть и на одну ночь.