уснуть.

Мы с Тэ вместе уже год. И с тех пор, как мы переехали в старый дом недалеко от Сеула, стало происходить нечто необычное и даже страшное. Сразу перейду к сути, мой парень улыбается, когда спит, это не просто лёгкая и нежная улыбка. Я имею в виду, иногда тяжело дышит, никогда не моргает. Первый раз это случилось, когда я поздно вернулся с работы то прилёг просто полежать. Мы жили в этом доме меньше месяца, а дому поменьше мере около сотни лет. У меня был довольно поздняя смена, но я не так сильно устал, мне не хотелось спать. Поэтому, когда я оборачивался на бок к Тэ, я чуть не выпрыгнул из своей кожи. Он смотрел на меня. Его грудь вздымалась и опадала, а лицо искажала усмешка. Я подумал, что он просто придуривается. Поэтому после того, как постарался успокоиться и расслабиться, я дал ему понять, что он меня напугал и что ему удалось меня разыграть. Только он не ответил, а продолжал улыбаться и пялиться. Но всё-таки мне удалось уснуть под присмотром такого зловещего взгляда. Я поговорил с ним на эту тему на следующее утро. И он был в замешательстве, он не понимал, о чем я говорю, и что впервые об этом слышит, я ему поверил, на следующую ночь я снова лёг спать и проснулся посреди ночи от звука, который, как мне показалось, был похож на шаги по комнате, я глазами искал источник звука, пока не встретился с взглядом Тэ, он улыбался так же, как и вчерашнюю ночь. Неудивительно, что эта ночь оказалась бессонной, как вчерашний. На следующий день мы также сидели на диване и разговаривали по поводу этой темы. Он посмотрел на меня, как на психованного. На этот раз я предложил ему поставить подушки между нами. Он с радостью согласился, но почему-то выглядел отстранённым. Я действительно не хотел давить на него. В ту ночь я лёг спать и снова услышал эти звуки, которых слышал накануне. Мне показалось, что я мельком увидел тень, скользящую по комнате, но подумал, что это галлюцинации, вызванные нарушением сна. Что я не буду считать галлюцинацией, то это как Тэхён смотрел на меня своим зловещим взглядом. Я умолял, чтобы он проснулся, даже бил его по лицу, он не реагировал. Я натянул на лицо одеяло и пытался заснуть изо всех сил, даже прочитал несколько молитв, а ведь я атеист. На следующий день я собирался сам разобраться с этой ситуацией и, не сказав Тэ, поставил камеру в спальне. Я хотел узнать подробности о его превращении, чтобы позвонить врачу и дать ему всю информацию для правильного диагноза. Я спал из-за всех сил, просыпаясь от царапины, но отказываюсь повернуться к Тэ. Я собрался притвориться, будто ничего не знаю, будто всё, что мне привиделось, было лишь страшным кошмаром. Утром я рассказал ему о записи видео. Он отказался его смотреть. Но хотел, чтобы я рассказал ему, о том, что я видел. Я запустил видео. Камера ничего не показывала несколько минут. Через ещё несколько минут я увидел, как он смотрит прямо в камеру. Он всё так же улыбался жутко, но в этот раз у него были красные глаза. Через 20 минут он уснул. Но движения в камере не прекратились, в этот раз стоял я. У меня были точно такие же красные глаза, я смотрел прямо в камеру и жутко улыбался. Отключив видео, я сразу же посмотрел на Тэ. Он пожал плечами и сказал, что каждую ночь я жутко улыбаюсь ему в лицо. Он не хотел мне говорить, потому что думал, что я испугаюсь. С тех пор я не спал два дня. На третью ночь я не выдержал. Всё внутри меня горело от страха и недосыпа. Я снова поставил камеру. Только теперь — две. Одну на себя, одну на Тэ. Утром я проснулся — один. Наверное ушёл на работу. Я бросился к камерам. Первая запись: Я, сижу на кровати, улыбаюсь, мои глаза — алые. я смотрю в камеру и медленно шепчу: — Пора проснуться. Вторая запись: Тэ. Он стоит у кровати. Его улыбка неестественная, будто кто-то натянул кожу на череп. Он наклоняется ко мне и шепчет: — Уже поздно. После этого камеры отключились. Я был в шоке, больше ничего не сказать, я обязательно должен был рассказать об этом Тэ, из-за того что не выспался ночью я хотел спать, лёг я в гостиной на диван и не заметил как уснул. Голова гудела, как битый колокол. Шаги. Опять. Но теперь — не по гостинице. Они шли из-под пола. Из подвала. Я никогда туда не спускался. Мы даже не знали, что там можно пройти — дверь была за стеллажом. Я сдвинул его с усилием, пыль в носу, паутина на руке. Ржавый замок поддался. Темно. Я взял фонарик. Подвал был узким, сырым. Пахло затхлостью и… чем-то ещё. Мокрым полотном? Молоком? — …ммм… Звук. Тихий. Сдавленный. Я посветил вперёд — и едва не уронил фонарик. В углу сидел ребёнок. Грязный, с курчавыми волосами, босиком. Он обнял колени и смотрел на меня. Ему было годика пять. Он не плакал. Только смотрел. И через секунду показал пальцем вверх. — Там… — прошептал он. Его голос был хриплым. — Там что? — я наклонился. — Кто ты? Откуда ты здесь?.. Он не ответил. Только снова показал пальцем — туда, где спал Тэхён. И тогда я услышал, как что-то скребётся по полу наверху. Хлопает входная дверь. Тэхён сбрасывает пальто, ставит пакет на пол. Дом кажется слишком тихим. — Чон? — зовёт он. — Я дома. Ответа нет. Только еле слышный звук шагов наверху. Он осторожно поднимается по лестнице. В коридоре — тишина. Но дверь в детскую (они её не использовали) — приоткрыта. Вдруг — Чонгук выходит навстречу. Его лицо бледное, глаза воспалены. — Ты знал? — срывается он с порога. — Ты знал, что он тут? — Кто? — Тэхён моргает, растерян. — Что с тобой? — Мальчик. Пять лет. Он был в подвале. Один. Он дрожал. Он спросил, где его мама. — Чонгук... Тэхён замер. — Что? — Он говорил: « я скучал». И потом спросил: «Ты меня опять закроешь?» — Перестань. Это… Это не смешно, Чон. — Ты правда не знаешь, о ком я? Тэхён качает головой. — Он не хочет со мной разговаривать. Когда я подхожу, он отворачивается. Один раз шепнул: «Ты — плохой». Смотрит, как будто любит тебя. — Это твой сон? Или ты не спал опять двое суток? — Тэхён подступает ближе, осторожно. — Это не сон, Тэ. Он настоящий. Он ел печенье на кухне. Он пел себе под нос. — Он пел себе под нос… — повторяет Чонгук, глядя куда-то за спину Тэхёна. — Сейчас он… он стоит там, у лестницы. Тэхён оборачивается резко. Пусто. — Чонгук, хватит. Ты пугаешь меня. Тут никого нет. Я не вижу, не слышу никого… — Тэхён выдыхает и делает шаг вперёд. — Это стресс. Может, из-за дома, из-за сна. Давай съездим к врачу, ладно? Чонгук медленно отступает. Его взгляд прикован к лестнице. — Он держит в руках мою рубашку. Он нашёл её в грязном белье. Ты не видишь? Она висит у него в руках! Тэхён оборачивается снова, злится, но больше испуган. — Чон, хватит, пожалуйста! Тут никого нет. НИ-КО-ГО. В этот момент где-то на кухне падает чашка. Глухой звон, грохот, как будто её сбросили со стола. Оба вздрагивают. Тэхён резко поворачивается в сторону кухни и бросается туда. Тарелка разбита. Но на столе — следы детских ладоней. С мукой. Как будто кто-то пытался взять печенье. Чонгук застывает у порога. — Видишь… Видишь теперь? Тэхён трясущейся рукой вытирает стол. — Может, это ты... Ты не помнишь, может, ты… он сам не верит в свои слова. — Он стоит рядом с тобой, — шепчет Чонгук, — и гладит твою руку. Тэ, он спрашивает: ты меня правда не любишь больше? Тэхён замирает. — Чон, — медленно, почти испуганно, — ты говорил, что он был в подвале? — Да. Заперт. Один. Он боялся темноты. Он говорил, что ты обещал вернуться. Но не вернулся. Он ждал. Он так долго ждал тебя… — Перестань, Тэхён выдыхает, глаза наливаются слезами. — Я не знаю, откуда ты это берёшь. Я не делал ничего. НИЧЕГО! Чонгук поднимает голову, смотрит прямо в глаза. — Но он видит только тебя, Тэ. Только к тебе он идёт. Только с тобой он говорит по-настоящему. А знаешь, что он мне прошептал, когда ты вышел? "Он вспомнит." Тэхён начинает вспоминать обрывки, но этого мало — мальчик остаётся в доме, ждёт. Они молчали. Тишина давила, как мокрое одеяло. Чонгук всё ещё сидел на полу, прижимая ладонь к груди, будто пытался успокоить сердце. Тэхён смотрел на отпечаток на столе — чёткий, крохотный, будто вырезанный в реальности. — Что значит... вспомни меня? — прошептал он. Голос будто не его. Он сам себе казался чужим. Чонгук, дрогнув, медленно поднял взгляд. — Я не знаю. Но он сказал, что без этого не уйдёт. Что он привязан. Тэхён провёл ладонью по лицу. В голове — шум. И вдруг… Вспышка. Мгновение. Лицо. Грязное, испуганное, но знакомое. — Чон, давай завтра уйдём от сюда? Чонгук смотрел на него долго. Молча. И когда заговорил, голос был хриплым, севшим: — А он… не даст. Пока ты не вспомнишь. Тэхён вздрогнул. Он чувствовал это — в груди, в костях, где-то под кожей. Эта тяжесть не отпускала. Будто всё тело запомнило то, что разум вытеснил. — Я… я не понимаю, Чон. — Голос его дрожал. — Как я мог забыть? Чонгук встал. Его движения были осторожными, будто он боялся разбудить что-то. — Может, ты не забыл. Может, ты просто не хотел знать, кем был тогда. — Он обвёл рукой комнату. — Он здесь. Тэхён сжал губы, не в силах ответить. Его глаза метались по комнате, как будто он искал подтверждение, что всё это не правда — что это просто игра воображения Чонгука, болезнь, сон, что угодно, только не реальность. Но он чувствовал это. Под кожей. Где-то глубоко внутри. Шепот. Тихий, как дыхание в самое ухо: «Поиграй со мной ещё…» Тэхён зажал уши, выпрямился резко, будто от боли. Чонгук подскочил к нему, испуганный: — Что? Что ты слышишь? Тэхён покачал головой. Резко. Словно хотел вытряхнуть воспоминание. — Мы… мы играли. В прятки. Мне было шесть или семь… — Голос сорвался. — Он всё время прятался лучше всех. Всегда. Даже мама хвалила… но я… Я однажды… Он замолчал. Его дыхание стало прерывистым. — Тэ, что ты сделал? — осторожно спросил Чонгук. Тэхён опустился на пол. Прислонился спиной к стене. Руки дрожали. — Там был подвал. В старом доме… когда мы жили за городом. Лето. Родители спали после обеда. Мы с братом… с Хёном… — он запнулся. — Я сказал, что он не найдёт лучшее место, чем внизу. В подвале. А потом… я… я закрыл дверь. Изнутри был засов. Я хотел пошутить. Хотел выиграть. Чонгук в ужасе закрыл рот рукой. — Тэхён… — Я… забыл. Просто… забыл, что он там. Я… заснул. А утром… мама сказала, что Хён пропал. Полиция… поиски… все думали, что он ушёл в лес. Или кто-то украл его. Он посмотрел на Чонгука. Его лицо было бледным, как мел. — Он не ушёл. Он умер. В подвале. Из-за меня. И тогда снова — смех. Хриплый, детский, эхом разносится по дому. В этот раз — Тэхён тоже его слышит. Он побледнел. Поднял глаза. Повернул голову к двери. Чонгук прошептал: — Ты тоже слышишь?.. Ты… Мальчик вышел из коридора. Ноги босые, грязные. Глаза — без слёз, но в них скопилась вся обида этого мира. Он посмотрел прямо на Тэхёна. И прошептал: — Ты вспомнил. Тэхён дрогнул. Встал. Его голос был глухим, поломанный: — Прости меня… Хён. Я был ребёнком. Я не… я не хотел… Мальчик подошёл ближе. Тень от него падала неестественно длинной. И снова — смех, но уже не такой зловещий. Больше похожий на вздох. — Тогда… отпусти меня. Тэхён сделал шаг. Протянул руку — и, к своему удивлению, коснулся чего-то. Тепло. Как кожа. — Я отпускаю, — прошептал он. — Спасибо, — сказал мальчик. Он исчез. Просто растаял — как дым. Как сон. Комната осталась пустой. Только двое. И долгое, напряжённое молчание. Тишина. Несколько долгих минут они просто стояли в гостиной, будто боялись пошевелиться, боялись, что ещё что-то может случиться. Чонгук опустился на диван, сцепив пальцы. Его лицо оставалось напряжённым, взгляд — неуверенным. Тэхён стоял у окна, будто искал глазами небо, которого не было видно за плотными тучами. — Слушай… — начал Чон, хрипло. — С ним… с мальчиком… мы закончили, да? Тэхён медленно повернулся. — Похоже на то. — Тогда объясни мне… — Чонгук поднял глаза. — Какого хрена мы всё ещё улыбаемся во сне? Тэхён замер. — Что? — Ты же видел записи. Мы оба. Улыбки. Красные глаза. Шёпоты. Это ведь не он, Тэ. Это началось до того, как я нашёл его в подвале. Помнишь? Тэхён медленно опустился на кресло. Пальцы судорожно вцепились в подлокотник. — Я думал… я надеялся, что это было связано… с ним… — прошептал он. — Но не было, — жёстко ответил Чонгук. — Тэ. Он тоже нас боялся. Тэхён тяжело сглотнул. — Значит, есть что-то ещё. Чонгук кивнул. — Что-то… что заставляет нас улыбаться, когда мы спим. Что-то, что смотрит через нас. Что говорит нашими голосами. — Ты помнишь? — Чонгук резко обернулся. — Нет. Но... это звучит… внутри. Будто я уже слышал это раньше. Будто это говорил не я. — Или не совсем ты. — Чонгук потёр лицо. — Может, это… дом? Они замолчали. Сквозняк вздохнул в коридоре, будто что-то проскользнуло мимо двери. — Тэ, — наконец заговорил Чонгук. — Мы освободили его. Но мы остались. А что, если здесь есть другое? То, что было ещё до нас… до мальчика… Что-то, что вселилось в нас. Тэхён закрыл глаза. — Тогда… мы не одни. И… возможно, никогда не были. Чонгук поднялся первым, будто боялся, что если задержится хоть на секунду, дом передумает их отпускать. — Мы должны уехать. Сегодня же. — Я с тобой, — тихо отозвался Тэхён. Они собирали вещи в тишине, разговаривая только глазами. Всё, что им нужно было сказать, уже было произнесено. Дом дышал за их спинами, стены будто шептали, но они больше не слушали. Старый чемодан хлопнул, застёжка защёлкнулась. Чонгук выпрямился и наткнулся взглядом на Тэхёна. Тот стоял, прислонившись к косяку, с тусклой улыбкой на губах. — Устал? — спросил он, мягко. — Очень, — выдохнул Чонгук. Тэхён подошёл ближе и снял с его плеча куртку, аккуратно повесил её на спинку стула. Его пальцы задержались на шее Чонгука, нежно коснулись ключицы. — Знаешь, — прошептал он, — даже в этом доме ты всё равно красивый. Чонгук усмехнулся, но уголки его губ подрагивали. Он дрожал, не от холода — от вымотанности, страха, тяжести всего пережитого. Тэхён обнял его. Молча. Крепко. Тело к телу, тепло к теплу. Их дыхание стало общим. — Позволь мне, — сказал он почти неслышно. — Дай мне забрать это из тебя. Страх. Напряжение. Всё. Чонгук посмотрел на него снизу вверх, глаза чуть влажные. — Хён… — Малыш, — Тэхён погладил его по щеке. — Позволь мне. Он поцеловал его сначала легко, почти робко. А потом — глубже, тише, жаднее. Руки скользнули под майку, по спине, по рёбрам. Тэхён медленно опустился на колени перед ним, не отрывая взгляда. — Просто держись за меня, малыш. Только за меня. Чонгук зацепился за его плечи, задохнулся от нарастающей волны. Всё происходило мягко, с той особенной нежностью, которой Тэхён касался только его. Трепетные пальцы, уверенные губы, ритм, который говорил «я с тобой», а не «возбуди меня». Тэхён был внимателен к каждой мелочи: к дрожи в голосе, к судорогам в пальцах, к тому, как Чонгук выгибался, отзываясь на ласку. Он не торопился. Он будто зашивал его изнутри, шепча: «ты в безопасности», «я рядом», «никто не тронет тебя». Когда всё стало слишком — слишком жарко, слишком близко, слишком искренне — Чонгук сдавленно всхлипнул, прижимаясь лбом к плечу Тэхёна. Его тело отзывалось, сердце колотилось, а дыхание сбивалось в беспорядочные волны. Тэхён поднял его, понёс на кровать, будто Чон был самым хрупким в мире. Там — уже в темноте, под тяжёлым дыханием, шорохами простыней и тихим: — Ты мой, малыш. Только мой. Он снова медленно склонился к нему — не как мужчина к мужчине, а как тот, кто хочет вернуть жизнь. И в этот момент никакой дом, никакие тени, никакие красные глаза больше не существовали. Был только он. Был только Тэхён. И Чонгук, который снова мог дышать.