СП-Спектр

Ожидаемо, в ту ночь Гоуст почти не спал. Его разум был в смятении, мысли гудели, настолько запутанные, что им было не найти ни начала, ни конца. События предыдущего дня перемешивались с прошлым, и воспоминания о старом и новом переплетались в странном танце, который казался бы лихорадочным сном, кошмаром наяву, если бы он не знал, что каждая из картин в его мозгу — правда. Можно было подумать, что после долгих лет борьбы он научился заглушать эти мысли, наводя порядок в голове, но это было далеко от истины. Гоуст не знал, что такое спокойствие — его мысли постоянно метались со скоростью миллион миль в секунду. Они утихали только когда он был на миссии или когда ему нужно было сосредоточиться на чем-то ещё (даже если и на наблюдении за окном через прицел снайперской винтовки, когда ничего вокруг не происходило часами, или чем-то еще, когда он возвращался на базу). Создание, которое занимало его мысли в последнее время, в данный момент крепко спало, беззаботно похрапывая — хотя Гоусту казалось неправильным использовать «Соуп» и «создание» в одном предложении, даже если это было только у него в голове. Какая-то мелочная раздраженная его часть хотела обвинить Соупа в своей бессоннице, потому что он сидел и слушал звуки его дыхания, но он знал, что не поэтому не мог отдохнуть. И разве это удивительно, учитывая все, что произошло за последние двадцать четыре часа? Путешествие через полмира, охота на Хасана, охота на них самих со стороны мексиканской армии, а потом их задницы спас невыносимый придурок (по крайней мере, по мнению Гоуста); снова охота на Хасана, чтобы, наконец, заполучить его, а затем отпустить, как кучке любительских охотников за головами, поймавших не того парня. Это было неловко, похоже на удар под дых и заставило их замереть в нерешительности. Сама мысль, что им пришлось пережить, чтобы добраться до этой пустыни и допросить Хасана, сколько раз они чуть не погибли в одиночестве, и это если игнорировать беспорядки в Аль-Мазре, а затем та разведывательная миссия, в ходе которой Соуп в буквальном смысле погиб — временно, конечно, но это все равно было за пределами допустимого. Сама мысль о возможности, что Соуп мог довериться собственным суждениям больше, чем Гоусту, когда они скрывались от мексиканской армии и, несмотря на приказ, выйти как Спектр, что привело бы к его бессмысленной жертве, которая, если подумать об этом сейчас, была бы еще большей потерей, поскольку они даже ничего не получили бы взамен… Этого было достаточно, чтобы заставить кровь Гоуста закипеть. Ну, этого и… Гоуст повернулся в сторону, откуда доносился храп, протянул руку к маленькой лампе на прикроватной тумбочке и включил ее. Соуп не пошевелился, продолжая крепко спать, и его совершенно не беспокоил теплый свет, заливающий лицо. Во сне он выглядел моложе. Исчезали тревожные морщинки, брови не были сведены вместе. Лицо у него было расслабленно — он уткнулся в подушку, обхватив ее руками, как будто обнимал человека, и, хотя он беспомощно запутался в простынях, его голова лежала на самом левом верхнем краю матраса, а правая нога свисала с другой стороны кровати, тело было неподвижно. Колено другой ноги он подтянул почти к груди, и ничто не указывало на то, что ему некомфортно. Видимо, все было как раз наоборот, предположил Гоуст, если судить по неподвижной фигуре Соупа. «Умиротворенный» — самое подходящее слово; он выглядел умиротворенным. И Гоуст понимал, что вёл себя сейчас как странный урод, но кто на него пожалуется? Что еще ему оставалось делать, когда он не мог заснуть, не мог отключиться от мыслей и отдохнуть душой? Когда все, о чем он мог думать, — это об этом сумбурном дне и словах, которые произнес Соуп. С напускным безразличием, бьющиеся, как стекло, как будто они ничего не значили. Взгляд Гоуста задержался на лице Соупа еще на мгновение, прежде чем переместиться дальше и остановиться на сброшенном тактическом жилете, лежащем в изножье кровати и небрежно наброшенном поверх ботинок. Вот она. СП-С: 25. Цифры — не более чем опознавательный знак. Как серийный номер. Штрихкод на товаре. В них было меньше веса, чем в имени, они не имели ни значения, ни ценности. Просто ряд букв и цифр. И в то же время это было нечто большее, чем просто имя, потому что обладало некой силой, которую Гоуст не мог постичь. Имена тоже обладали силой; как позывные, так и «настоящие». Одно-единственное имя могло вызвать в чьем-то сознании тысячи образов; человек слышит его и пробуждает в себе воспоминания о прошлых временах и фантазии о будущих надеждах. Для другого человека то же самое имя могло иметь другое значение. Гоуст, возможно, и не самый общительный из людей, поскольку избегал взаимодействия, насколько это было возможно, и никогда не подпускал других достаточно близко, но даже в его сознании были имена, хранящие огромное количество воспоминаний и мыслей. Потому что, как бы ни хотел, он не мог забыть ни одно из них. Когда Гоуст думал о человеке, спящем в кровати всего в нескольких футах от него, он не думал о цифрах. Имя сержанта Джона «Соупа» Мактавиша будоражило разум Гоуста, вызывая в воображении образы, мысли, идеи и теории, которые он не мог выразить словами, но они были. И там было его имя, а не СП-С: 25. Так как же Соуп мог утверждать, что этот ничем не примечательный пустой ряд цифр мог составлять все его существование? Как кто-то мог подумать, что будет уместно — обращаться к нему так? — Рад познакомиться, С-25 — Почему тебя это не беспокоит? — А почему должно? Это же я и есть. Чушь собачья, вот это что. И Соуп даже не стал притворяться, что это не так — как будто самая нормальная в мире вещь — обращаться к человеку таким образом. Может все они и были солдатами, людьми, превратившимися в машины благодаря тренировкам, времени и сложностям, которые пережили, но, в конце концов, они по-прежнему оставались живыми дышащими существами, достойными имени, а не просто номера. Гоуст давным-давно лишился собственного, оставил его в горящем доме в гробу на глубине шести футов. Тот, кто восстал из могилы много лет назад, больше не был Саймоном Райли; он стал Гоустом, на этом все. Не живым, но и не мертвым. Тем, кого следует опасаться, и если бы люди захотели дать волю фантазии, то было бы нетрудно представить, что под его маской-черепом ничего нет. Одна лишь бесконечная тьма. И все это только помогло ему лучше понять важность имен. Имена значили дом, в который можно вернуться, семью, которая заключит тебя в любящие объятия, друзей, которые будут дорожить твоим обществом; они значили любовь. Имена значили, что ты человек, что ты существуешь. И если ему придется использовать свою безымянность, чтобы сражаться за имена других солдат, именно это он и будет делать. Гоусту не было дела до окружающих, как минимум, лично, за редким исключением. Он никогда не утверждал обратного, но это не значило, что он не выполнял свой долг изо всех сил, что значило обеспечить, чтобы его сослуживцы дожили до следующего дня. В конце концов, каждая безымянная могила была трагедией. Но члены СП-С были не просто обычными солдатами, ведь так? Возможно, Гоусту лучше просто смириться с этим, проигнорировать свои опасения по поводу неправильности происходящего. В конце концов, он был уверен, что просто создаст себе проблемы, с которыми ему не пришлось бы иметь дела, если бы начиная с этого момента он тоже звал Соупа по его номеру или, по крайней мере, научился бы не разводить драму, когда слышал, как кто-то другой обращается к нему так. В конце концов, какое ему до этого дело? Он ему не нянька, не мать и не хозяин. Всего лишь лейтенант, что совсем не означало, что стоило поднимать из-за этого шум без причины. Но это была не вся правда. Конечно, Гоуст все еще мог бы узнать больше о подразделении Соупа и о том, чем они занимаются, просто наблюдая и позволяя другим называть его так, как им заблагорассудится; его любопытство от этого не пострадает, он все равно получит ответы на свои вопросы. И всегда можно было заставить себя подавить любые эмоции, поднимающие свою уродливую раздражающую голову при одном упоминании сержанта, можно было начать видеть в нем то, чем он и должен быть: объектом исследования, чем-то, что избавит его от вопросов, и не более. И все же… Его взгляд снова нашел лицо Соупа, слегка скрытое подушкой. Во сне воротник его слишком большой рубашки слегка соскользнул, обнажив ключицы. Настолько, что Гоуст видел, как выглядывают края татуировки — темное пятно на бледной коже. Даже его тело было помечено цифрами, которые никогда не смогут описать его. И Гоуст ненавидел это. Кем бы ни был Соуп, солдатом или кем-то еще, Гоуст не мог заставить себя вычеркнуть его имя из памяти и думать о нем как о СП-С: 25.

= || =

Много позже, после того, как наконец удалось урвать несколько часов беспокойного сна, Гоуст снова оказался в комнате отдыха. Дневной свет лился в окна, освещая комнату и прогоняя часть тяжелого воздуха, который обычно наполнял военные казармы, отчего светло-коричневые диваны казались уютнее, чем когда-либо были на самом деле, а книжные шкафы — привлекательнее, чем, скорее всего, было их содержимое. При других обстоятельствах Гоуст предпочёл бы не быть здесь, в этой душной комнате с горсткой других людей; вместо этого он мог бы часами бродить по базе, свободный от любопытных взглядов окружающих, в полном одиночестве. И если бы был один на миссии, именно этим Гоуст бы и занялся: прогулялся по открытому пространству за казармами, где никому и в голову не приходило ходить, снова нашел бы себе место для добровольного уединения. Но он был не один. И не хотел оставлять Соупа наедине с Грейвсом и его армией наемников. Конечно, Гоуст знал, что Соуп может постоять за себя в бою, с ним не нужно было нянчиться. Но это сильно отличалось от поля битвы, и то, что Гоуст увидел в реакции Соупа на ситуации, когда его называли как угодно, только не по имени, не особенно успокаивало его. Гоуст, конечно, понятия не имел, что ему делать, если кто-то снова решит обратиться к Соупу по номеру на нашивке, но все равно хотел быть в этот момент рядом с ним. Просто для того, чтобы еще раз кого-то поправить, как сделал прошлой ночью, напомнив бедняге, осмелившемуся произнести цифры, что у сержанта есть имя. И, возможно, когда-нибудь Соуп и сам в таком случае исправит собеседника. На месте у двери, прислонившись к стене, скрестив руки на груди и не сводя глаз с окон, у Гоуста был хороший обзор всей комнаты. Грейвс и его люди удобно устроились на нескольких диванах — по крайней мере, настолько удобно, насколько это вообще возможно в их тактическом снаряжении. Соуп сидел в кресле напротив дивана, который выбрал Грейвс, а кофейный столик служил границей между ними, и писал что-то в своём блокноте. Он заполнил уже больше половины, и скоро ему понадобится новый, если он будет продолжать писать и рисовать в таком темпе. Гоусту было любопытно, что увековечивал Соуп на страницах, но он не стал спрашивать. Возможно, когда-нибудь он покажет их ему, но сейчас Гоуст знал, для чего они служат: для отвлечения внимания и безопасного пространства. И он не хотел лишать этого Соупа, несмотря на свое любопытство. Хотя, стоило признать, иногда ему хотелось украдкой заглянуть в блокнот, когда он видел его лежащим где-нибудь рядом с сержантом всего в нескольких футах от себя в комнате отдыха или столовой. Сейчас, пока они сидели в комнате отдыха и ждали, когда что-то произойдёт или Алехандро или Родольфо появятся с новой информацией, звук скрипа карандаша Соупа по бумаге немного успокаивал Гоуста. Хотя он знал, что никогда не будет полностью спокоен, когда Грейвс рядом. — Знаешь, мы, вообще-то, работали с одной из ваших раньше, — Грейвс внезапно нарушил тишину, и Гоусту пришлось бороться с желанием закатить глаза. Соуп поднял голову, чтобы посмотреть на него. Грейвс коротко кивнул ему и указал на нашивку. — По-моему, она была под номером Одиннадцать. Извини, не могу вспомнить её имя. Ты, скорее всего, даже не спрашивал, как её зовут, — подумал Гоуст, глядя на Грейвса, который все еще не отрывал глаз от нашивки. При этих словах Соуп оживился и повернул голову, чтобы посмотреть на Гоуста, который тут же поймал его взгляд. — О, это София! — выдохнул он с улыбкой, осветившей лицо. — Мы прозвали ее «Батори», знаете, как кровавую графиню. Гоуст кивнул, не произнеся ни слова, но мысленно отметив это имя; ему почему-то казалось, что учитывать имена его товарищей по команде в СП-С входит в его обязанности как лейтенанта Соупа. Приятно было узнать о них, как о секрете, которым поделился Соуп, хотя они даже не были наедине. Возможно, ему стоит записать их где-нибудь, чтобы не забыть. — Прошло много времени с тех пор, как я видел ее в последний раз. — Да, мы работали с ней — сколько там, год назад? — Грейвс бросил взгляд на Тени, которые молчали и никак на него не реагировали; не то чтобы он обратил на это внимание, даже не удостоив их повторного косого взгляда. — Её откомандировали в какое-то оперативное подразделение армии США, и мы какое-то время работали с ними в Иране до покушения на Горбани. Милая девушка. Соуп захлопнул блокнот, оставив карандаш внутри, чтобы не потерять страницу. — Да, одна из лучших. Всегда присматривала за нами как старшая сестричка. Как она? Грейвс одарил Соупа почти извиняющейся улыбкой, которая не коснулась его глаз, пожал плечами и откинулся на диване, скрестив руки на груди. Гоуст прищурился, глядя на него, и его взгляд заметался между ним и Соупом, который слегка наклонил голову. — Я не знаю. В последний раз видел ее, когда она вернулась на базу, мы едва пересеклись взглядами. Нам пришлось уехать для нового назначения. — О, ну что ж… — Соуп тихо усмехнулся и поднял руку, чтобы взъерошить ирокез. Гоуст предположил, что ему нелегко было услышать о члене своего подразделения, о человеке, с которыми он делился воспоминаниями и проводил много времени, только для того, чтобы почти ничего не узнать о её статусе, если она вообще была жива. Судя по слухам, члены СП-С, видимо, были разбросаны по всему миру — единственный, кого Гоуст видел, Медведь, СП-С: 14, был в богом забытом месте в Африке. Они были как выводок дорогих щенков, которых продадут тому, кто больше заплатит. — Она произвела хорошее впечатление? — спросил Соуп и бросил быстрый взгляд на Гоуста; его натянутая улыбка немного смягчилась. — Ей стоило бы заставить остальных гордиться ею, побыть хорошим примером и все такое. — О, так и было, — произнёс Грейвс, медленно кивая, словно погрузившись в воспоминания, но взгляд его оставался острым, когда он смотрел на Соупа. — Думаю, никого из нас сейчас здесь бы не было, если бы не она. Спасла наши задницы. — Серьёзно? Что случилось? При этих словах Грейвс издал долгий и почти драматический вздох, от которого Гоусту захотелось запихнуть ему в глотку одну из диванных подушек; какая нелепость. Он увидел, как пальцы Соупа крепче сжали края блокнота. — Если коротко, мы облажались. Влезли в какой-то заброшенный лагерь террористов, чтобы собрать информацию, которую они бросили, ничего особенно не ожидая. Вообще-то, это должно было быть похоже на поход в торговый центр, но разведданные подвели — это была ловушка с самого начала. Они подождали, пока мы войдем, и — бум! — нас окружает несколько десятков человек. Мы, конечно, сопротивлялись и пытались добраться до транспорта, но они наступали со всех сторон, и, сколько бы мы их ни расстреливали, приходили новые. И я, честно говоря, думал, что на этом всё, вся опергруппа США и мы, «Тени», будем уничтожены. Но потом С-11 крикнула нам бежать к грузовикам и отступать и застрелилась. А остальное уже история. — Значит, вы все выбрались? — О да, не считая нескольких пострадавших, мы благополучно вернулись на базу. — А Батори? — спросил Соуп слегка дрожащим голосом, привлекая внимание Гоуста. Грейвс, кажется, ничего не заметил, беспечно пожав плечами. — Она убедилась, что мы сбежали, и уничтожили оставшихся террористов. — И вы оставили её там? — Гоуст услышал плохо скрываемое огорчение в голосе Соупа, увидел, как с трудом ему удается сохранять маску беззаботности. Он почувствовал его напряжение и крепко сжал кулаки. Грейвс, с другой стороны, выглядел как нельзя более расслабленным, отмахнувшись от вопроса Соупа, как будто они говорили о погоде. — Да, но у нас не было особого выбора. Нужно было убедиться, что все из нас благополучно вернутся. И, в конце концов, это оказалось не так уж и важно, да? Она вернулась на базу через два дня. Крепкая девчонка, прошла весь путь в полном снаряжение. Стоило отдать ей должное. Может, её и потрепали немного, но что значат несколько царапин и ушибов для бессмертных солдат вроде вас? Беззаботной улыбки на лице Грейвса было достаточно, чтобы кровь Гоуста закипела, но он заставил себя сохранять спокойствие; ну, настолько, насколько мог, видя, как Соуп побледнел при этих словах, как вытянулось его лицо и от шока еле заметно распахнулись губы. Возможно, это была паранойя Гоуста и его же недоверие к другим людям, но ему казалось, что Грейвс наслаждался удрученным выражением лица Соупа, точно так же, как наслаждался ребёнок, наблюдая, как муравей тонет в чашке с водой. Болезненное чувство любопытства от мысли, что произойдет дальше. Они здесь закончили. — Соуп, — позвал Гоуст не резко, но все же тоном, не допускающим возражений. Сержант посмотрел на него, и его взгляд прояснился. Гоуст кивнул в сторону двери и оттолкнулся от стены, прежде чем повернуться, чтобы уйти. Соупу не нужны были дополнительные слова, чтобы понять, о чем его просят, и он поспешил вскочить с места и последовать за дверь вслед за ним. Гоуст готов был поклясться, что слышал хихиканье, когда они покинули комнату отдыха.

= || =

Место, где они устроились, чтобы выкурить сигарету, не слишком отличалось от того, что было на их домашней базе: за старой сторожевой башней, которая, кажется, больше не использовалась, с видом на широкое зеленое поле с парой деревьей, растущих вдалеке и молчаливых стражей на одиноких постах, разбросанных по всей территории. Здесь не было цветов, только разросшаяся трава, слегка колышущаяся на легком ветерке. С таким видом любой шум, каким бы громким он ни был, заглушался щебетанием птиц или завыванием ветра; природа успокоила мир вокруг Гоуста, утихомирила крики в его голове и бесконечную бурю мыслей. В окружении природы проблемы едва ли имели значение; от пейзажа с движущимися на ветру верхушками деревьев, снега, медленно превращающего самые оживленные улицы в мир спокойствия, и тумана, окутывающего вуалью лес, его дыхание успокаивалось. Они молчали, каждый погруженный в свои мысли, хотя, как вынужден был признать Гоуст, его куда больше волновало то, что, очевидно, происходило в голове Соупа, чем собственные думы. Он незаметно наблюдал за ним краем глаза, заметив его нахмуренные брови и то, как он покусывал нижнюю губу в перерывах между затяжками сигаретой. Соуп смотрел куда-то вдаль, и в его глазах, которые явно ничего не видели, виднелась буря — явно отражение его внутреннего смятения. Гоусту было очевидно, что Соуп пытался навести хоть какой-то порядок в хаосе, царящем в его голове, и время от времени он слегка покачивал головой и со вздохом смирения выдыхал сигаретный дым. Гоуст молчал; если бы Соуп захотел заговорить, он бы так и сделал. Не то чтобы до этого момента он стеснялся делать все, что ему заблагорассудится, будь то хулиганские проделки с Газом или прямое нарушение приказов своих командиров. Возможно, его статус солдата из СП-С защищал его от выговора за неподчинение. А возможно, причина, по которой он все еще оставался на службе, была гораздо проще: ему повезло, и он каким-то образом сумел всем понравиться. Гоуст больше не знал, стоило ли исключать его из этого растущего списка людей. — Мы не бессмертные, — внезапно нарушил повисшую между ними тишину Соуп, отвлекая Гоуста от размышлений. Он полностью повернул голову; больше не нужно было скрываться. Он вопросительно хмыкнул, и Соуп тоже посмотрел на него, на мгновение встретившись с ним взглядом, прежде чем перевести взгляд на свои ботинки. — Я про то, что сказал Грейвс. Это неправда, мы не бессмертные, — произнёс он и невесело фыркнул. — Просто от нас трудно избавиться. — Как тогда это работает? — спросил Гоуст. — Мне ты казался довольно мёртвым. Он отогнал образы, вызванные в сознании собственными словами, не желая вспоминать, как выглядел труп Соупа. Не вид мертвого тела как таковой вызывал у него противоречивые чувства — нет, дело было в том факте, что у этого тела было лицо Соупа. И хотя сержант делал все, что было в его силах, чтобы до черта злить Гоуста, он не мог отрицать, что мысль о том, что Соуп повторит выстрел в голову в будущем ещё много раз, оставляла у него горький привкус во рту, чувство беспокойства, разочарования и абсолютного дискомфорта от одной только мысли, что дуло пистолета приблизится к Соупу. Он знал, что вряд ли сможет предотвратить это полностью, но приложит все усилия, чтобы свести к минимуму количество выходов Соупа в качестве Спектра. Не говоря уже о том, что, конечно, было бы крайне неудобно повсюду таскать его за собой. Соуп вздохнул. — Я не слишком много знаю об этом процессе, нам не рассказывают о его специфике, — начал он, еще больше нахмурившись и выглядя несколько пристыженным. — В целом, видимо, что-то не так с нами, или с нашей генетикой, или с чем-то еще, что позволяет сыворотке манипулировать моментом нашей смерти. Ну, не самой смертью, а тем моментом, когда обрывается жизнь. Нам говорили, что есть очень короткий момент — так сказать, окно, — в течение которого мы зависаем между жизнью и смертью. Каждый человек достигает этой точки, но поскольку мы, солдаты «Спектр», в некотором роде сломаны, думаю, мы можем в нем зависнуть. — Зависнуть? — повторил Гоуст. Для него это объяснение только породило новые вопросы — неудачная закономерность, как и всегда в последние несколько недель. Соуп поднял голову и встретился с ним взглядом. — Это означает, что в тот момент, когда мы находимся этом окне, процесс перехода от жизни к смерти прерывается, и мы зависаем в нём. Мы больше не живы, поскольку наши тела слишком повреждены для этого, но и не совсем мертвы, потому что сыворотка не дает нам двигаться дальше, — объяснил Соуп и тихо застонал в ответ на растерянный взгляд Гоуста. Но он, похоже, был разочарован не реакцией Гоуста, а больше — самим собой. — Ты же видел, как я тогда вводил сыворотку себе в руку, да? Нам говорили, что она служит как бы якорем, связывает нас с телом. Она предотвращает разложение, поскольку оно начинается сразу после смерти, а мы не можем его допустить, и устраняет любые опасные для жизни повреждения, а также позволяет нам свободно передвигаться. «Нам» — нашим души, полагаю, если хочется выразить это более поэтично. — Так ты становишься призраком? — спросил Гоуст — ирония от него не ускользнула. И от Соупа тоже, если судить по его самодовольной ухмылке, хотя она все еще и подрагивала от явного расстройства. — Что, завидуешь? Гоуст закатил глаза и снова уставился перед собой, не обращая внимания на хихиканье рядом. — Ни за что на свете, сержант Полтергейст, — произнёс он, сдерживая легкую улыбку, которая едва не появилась на его лице от возмущенного возгласа Соупа. Он затянулся сигаретой, чтобы скрыть её. — Но как тогда получается, что вы все еще можете умереть? — спросил Гоуст. — Ты упомянул, что в твоём подразделении высокий уровень смертности. Услышав вопрос, Соуп моментально протрезвел, и улыбка исчезла с его лица. — Это работает, только если мы примем сыворотку, но иногда вред от нее слишком велик, — сказал он, глядя куда-то вдаль, и тени воспоминаний заплясали в его глазах. — А в других случаях… — Эй, херманос! — внезапно его прервал новый голос, и они повернули головы в сторону источника. Это был Алехандро, ожидавший их на углу сторожевой башни, и его спокойному и дружелюбному поведению противоречил усталый взгляд. — Наконец-то я вас нашел. Идёмте, есть новости, чем нам заняться дальше. Гоуст и Соуп обменялись взглядами, не произнеся ни слова, прежде чем затушить сигареты и последовать за Алехандро, который повел их обратно к своему кабинету. Соуп быстро завел с ним беседу, вновь беззаботный на вид, но Гоуст игнорировал их голоса на протяжении всего обратного пути. Он продолжал прокручивать в голове его последние слова. «А в других случаях» — что Соуп имел в виду?