Солдат лижет ботинки своего куратора

      В эти дни Василия одолевала странная меланхолия.       Конечно, можно было бы списать еë на холод, одиночество или уверенность в том, что он не покинет базу в ближайшее время, но у Карпова было достаточно опыта в таких вещах, чтобы понимать, что это не так. Он привык к суровым зимам и предпочитал их жаре южных стран, в которых побывал на ранних этапах своей карьеры; он никогда по-настоящему не ценил близкие отношения и предпочитал проводить свободное время в одиночестве или со знакомыми, которые ничего для него не значили; и, конечно, у него не было дома, куда он мог бы вернуться.       Нет, Василий мог бы преуспеть в таком месте, как это. Что по-настоящему выводило его из себя, так это невыносимая скука, царившая между стальными стенами. Ему почти нечего было делать, кроме как заботиться о Солдате – следить за тем, чтобы его кормили, мыли и поддерживали в хорошей форме, готовить его к заданиям, которые выходили за рамки полномочий Карпова. И, конечно, обязательные бумажные дела. Но помимо этого, мало что могло удержать нескольких солдат на базе от безумия.       Поначалу Василий установил распорядок дня, которого придерживался железной волей, но через несколько месяцев он начал медленно прогуливаться в праздности. Какой смысл каждый вечер обходить периметр, если любой человек замёрзнет насмерть ещё до того, как приблизится к базе? Зачем ему есть в определённое время, если он не голоден и всё равно ненавидит консервы? И зачем он каждое утро чистит ботинки, если никто никогда не приезжает в это богом забытое место, чтобы полюбоваться ими? Начал проявляться упадок, как физический, так и моральный.

      В тот день Карпов сидел в своём кабинете, развалившись в кресле и положив ноги в тяжёлых ботинках на стол, – такое поведение он никогда бы не осмелился себе позволить в молодости. Он пытался читать книгу, но это был один из тех дней, когда интрес ускользал из памяти, как только он дочитывал первую страницу. История всё равно не захватывала его воображение, поэтому он вздохнул и отложил книгу.       Его взгляд упал на ботинки, грязные от пыли и масла из генератора в подвале, который ему пришлось чинить неделю назад. Несколько месяцев назад он бы прочитал лекцию о чистоте и уважении всем, кого застал бы в такой обуви. Но сейчас он слишком устал, чтобы заботиться о собственном внешнем       виде. – Полковник, явился на тренировочный разбор. – прозвучал твёрдый голос у двери.       Карпов поднял взгляд, не особо желая сейчас иметь дело с Солдатом. Он отвечал за наблюдение за его тренировками, но, опять же, какой в этом смысл? Солдат знал, что ему нужно делать, и уж точно не нуждался в присмотре.       Он уже почти собрался сказать Солдату, чтобы тот вернулся в свою камеру и подождал до ужина, но затем его взгляд снова упал на его силуэт в дверях. Ему вспомнилась шутка, которую отпустили его подчинённы – ещё один признак их деградирующей морали.       Несколько недель назад в трубах замёрзла вода, и грязная посуда начала скапливаться в раковине, когда один из них предложил заставить Солдата вылизать её. К счастью, Василий подслушал их разговор и следил за ними в течение следующих нескольких дней. Не дай Бог, чтобы они воплотили в жизнь эти детские идеи.       Он не знал, почему вспомнил об этом случае именно в тот момент. Он просто увидел Солдата и свои грязные ботинки и подумал про себя: «почему бы и нет?» – Ко мне за стол, Солдат. – сухо и твёрдо сказал он.       Солдат подчинился и грациозно пересёк комнату, не издав ни звука. Вот он, прямо перед ним, Зимний Солдат, величайшее оружие Гидры. Пустой взгляд, бледное лицо, почти как у машины, но Василий знал его лучше. Василий знал его лучше. Его сердце забилось быстрее, когда он опустил ноги со стола на пол и скомандовал: – Вычисти мои сапоги.       Солдат посмотрел на грязную обувь, затем снова на куратора, и на его лице отразилось замешательство. Нельзя было отрицать, что Солдат был умён и что за его бесстрастным лицом скрывалось гораздо больше, чем можно было ожидать. Конечно, он знал, как чистить сапоги – в конце концов, он отвечал за чистоту своей формы. И он также заметил, что поблизости не было щёток для обуви. Логичным решением было бы взять их, но Карпов был уверен, что Солдат также может читать по его взгляду. И тот сказал ему оставаться в комнате. – Языком, – любезно добавил он, уже наполовину сожалея об этом порыве детского любопытства.       Солдат опустился на колени прежде, чем Василий успел опомниться, и его язык высунулся изо рта, осторожно коснувшись поношенной кожи его правого ботинка. Карпов задержал дыхание, пока Солдат продолжал слегка облизывать его. Странное чувство охватило Василия; вероятно, оно было связано с тем, что Солдат стоял на коленях на полу в позе, которая казалась почти непристойной: его ягодицы были приподняты, голова опущена, сальные волосы закрывали лицо, а язык ласкал плотную ткань так нежно, что Василий почти не чувствовал этого. – Хорошо, – сказал он, чтобы подбодрить Солдата или просто заполнить неловкую тишину, но слова прозвучали слишком хрипло, слишком низко. – Очень хорошо, Солдат.       Солдат всё равно услышал это и, казалось, воспринял как приглашение быть более смелым, лизнуть длинную полоску на ботинке. И ещё одну. И ещё одну. Он делал это так медленно, так грациозно, с такой страстью и преданностью, что в этом было что-то интимное, что-то эротичное. – У тебя всё хорошо получается, — произнëс Карпов, чтобы успокоить свои лихорадочные мысли. Какой бы детской ни была его первоначальная идея, он всё ещё знал, как обращаться с Солдатом. В нём всё ещё оставалось что-то человеческое, и хотя предыдущие кураторы считали это проблемой, Василий считал это преимуществом. Машины были холодными и неспособными понимать сложные ситуации; люди же, напротив, могли импровизировать и думать, как другие люди. И они жаждали одобрения и привязанности. – Продолжай, ты отлично справляешься.       Солдат издал звук, похожий на тихий стон, и продолжил водить языком по коже, поднимаясь к икрам Василия.       Возможно, Карпову пришлось признать, что его меланхоличное настроение повлияло на него сильнее, чем он думал изначально, и его тело жаждало невообразимых удовольствий. Как ещё он мог объяснить растущее напряжение в штанах Удивление перевесило смущение – он всегда находил мало удовлетворения в сексуальных контактах, и очень немногим людям удавалось вызвать у него подобные физические признаки влечения. А теперь одного взгляда на Солдата было достаточно, чтобы вызвать их. Это ценное оружие, за которым он так хорошо ухаживал.       Солдат, очевидно, закончив чистить правый ботинок и поднял взгляд, явно ожидая, что его работу оценят. Его лицо было ужасным: губы почернели от грязи, масла и старой обувной полироли, на щеке даже была полоса, а в глазах светился странный огонёк.      Василию потребовались все силы, чтобы отвести взгляд и посмотреть на свои ботинки. Правый ботинок был очищен от самых сильных пятен и блестел от слюны. – Очень хорошо, – похвалил он его. – Теперь другой.       Солдат наклонился к левому сапогу и провёл по коже – ловко, но достаточно медленно, чтобы его движения языком казались целенаправленными, как будто он хотел сделать это от всего сердца, как будто он действительно наслаждался этим.       Василий подумал, что прикосновение его губ к материалу почти похоже на поцелуи, и решил загнать эту мысль подальше в подсознание.       Закончив, Солдат сел на пятки и поднял взгляд. Карпов был почти разочарован тем, что всё уже закончилось, но ничего нельзя было сделать, чтобы это продлилось дольше – Солдат хорошо поработал, оставив левый сапог таким же чистым, как и правый. – Очень хорошо. –повторил он. – Ты так хорошо справился. Ты так полезен для нас: всегда делаешь то, что тебе говорят.       Он протянул руку, чтобы слегка погладить Солдата по волосам, и Солдат склонил голову, слегка покраснев. Василий улыбнулся. Человек, скрывающийся за внешностью робота, по-прежнему жаждал внимания и, как правило, становился ещё более послушным, если время от времени получал его.

      Когда Карпов позже вечером, лёжа на койке в темноте, как он предпочитал, дотронулся до себя, его мысли снова и снова возвращались к этой странной ситуации с ботинками. Это было необычно – он никогда особо не фантазировал о конкретных событиях в такие тихие моменты, – но, поразмыслив немного, он решил, что не повредит ненадолго предаться этим воспоминаниям, чтобы разбавить скучную рутину своей жизни минутами неожиданного удовольствия.       Не прошло и минуты, как он кончил себе в руки, тяжело дыша и прикусывая язык, чтобы сдержать стон. Его сердце бешено колотилось, а лицо горело от стыда – стыда за то, что он заставил Солдата сделать, стыда за собственные чувства, стыда за то, как быстро он кончил.       Человек, которым он был несколько месяцев назад, наверняка встал бы, вымыл руки и лёг спать. Но он должен был признать, что теперь он другой, и поэтому он смотрел в темноту, втайне надеясь, что ночь подарит ему приятный сон.