I
Есть два соперника — между ними черта,
Целая пропасть бурлящей лавы, что взрывается и шипит пузырями!
Один жадный до тщеславия капиталист, другой коммунист — тиран, уничтоживший церковь.
Но оба они жаждут победы себе и поражения врагу,
И злятся, злятся очень много и спорят с пеной у рта, пока не перекричат друг-друга.
Но, о, что за парадокс!
В другой же день, тайно от о всех, они касаются губами.
Чтобы, вместе отдаваясь сетям страсти,
По-животному вгрызаться во плоть зубами,
И, выпуская наружу гранатовую кровь,
Жадно лакать её языками.
Они тела свои сливают в едином танце,
Так словно находятся сейчас в смертельном вальсе,
Шагают, кружась, в унисон несдержанным стонам,
Еще шаг, поворот и круг — они с наслаждением переплетают пальцы,
Чтобы, смотря глаза в глаза, утонуть прямо в пьяном омуте!
Но это любовью они не считают,
Чувства для них уязвимое нечто,
Чувства для них ненужное бремя,
Чувства для них все равно что тюремная клетка, откуда нет входа и выхода.
И всё ощущается так ужасно.. Нелепо!
Но новый восход солнца возвращает прежний круг,
Есть два соперника — между ними черта,
Целая пропасть бурлящей лавы, что взрывается и шипит пузырями!
Один вечно ходит в черных очках,
И перед тем как одарить собеседника саркастической насмешкой,
Всем свои губы показывает,
Растянув их в фальшивой, кривой улыбке.
Другой угрюм и мрачен, прикалывает взглядом жертву к стулу,
И холодным тоном впечатывает каждое слово в ее сознание йодом.
Но, о, что за парадокс!
Они хотят обняться, слово нежное сказать, Чтобы тихо, шёпотом о личном рассудить,
И понять: а что да как?
Но в то же время хотят и спора, жаркой полемики,
Чтобы устроить драку, врага по челюсти ударить,
И, глотку разорвав ему, сломить, да так сломить,
Чтоб он не встал обратно.
И, оставаясь там, в низине, покрывался дрожью,
От осознания болезненной любви и сладкой, сладкой боли.
