тишина

холод той ночи гулял по рукам, под подолами пальто, в вакууме мыслей, далёких-нереальных, застрявших между приколоченных на гвозди звёзд. небо той ночи было обнажённо чистым и непристойным, намекающим на правду, на ускользнувшее мгновение, призывающее бежать, спотыкаться, падать и разбивать лицо, стирать колени и резать руки, но поймать — поймать обязательно, во что бы то ни стало, во веки веков. курение на территории уэлтона, вообще-то, запрещено. курение прямо в комнате, вообще-то, наказуемо. если проверяющий почувствуют малейший запах табака, то всё: пиши пропало. но не то чтобы тодда и нила это сильно смущало, не то чтобы переживания одолевали их в кошмарах ни той ночью, ни когда-либо ещё. холод той ночи сковывал тодда по рукам-ногам-глазам плетённым веревками, обращал внимание на всё, что угодно за окном и не давал и намёка на нила. нил стоял сзади, вне досягаемости взгляда тодда и ощущался тягой — выдохом и едким дымом сигареты. той ночью тодд сидел, вытянув ноги, вдоль подоконника вместе с несчастным фикусом, которому спокойно умереть в своем горшке без происшествий — апофеоз мечтаний. слишком безответственные хозяева, уличная безысходность морозного воздуха и табачный дым — вред растениям (и людям тоже). той ночью нил горел своей теплой аурой на краешке подсознания, умеренно мигал и привлекал к себе одну треть от мыслей тодда. он опирался рукой на батарею, это точно, проверке не подлежит, нил всегда стоит так и щёлкает крышкой зажигалки, играет на нервах /открыть-закрыть-открыть-закрыть/ без систематизма или привычки. той ночью маленькая и узкая комната поблекла и мрачно приглашала отходить ко сну в освещении новой луны и одинокой свечи (на рабочем столе тодда, рядом с подаренным набором письменных принадлежностей), погибающей под сквозняком. той ночью посмотреть на них со стороны — ужаснёшься, ладони к сердцу возведёшь и спросишь, что же случилось? вид полупечальный, полуфатальный, глаза тёмные, незримые, без искр и воодушевления, тлеющие орудия убийства между пальцев, открытое окно и ни единого слова. той ночью кто-то умер, кого-то побили, убили, что-то взорвалось, разбилось, потерпело крушение, утонуло? той ночью годовщина какой-нибудь трагедии, катастрофы? той ночью кому-то разбили сердце, той ночью распалось какое-нибудь общество (предположительно, мёртвых поэтов)? сложно судить и выбирать, кто первый принял привычку курить и молчать. наверное, нил. в сотне оправданий о стрессе от домашних писем, несданном домашнем задании, проваленном экзамене. тодд не то чтобы поддерживал деструктивные мероприятия с негативными последствиями и опасностью на исключение, но сложно, живя и проводя с человеком две трети своего времени, не переменить его привычек. его жестов, фраз, манеры общения. сложно перестать смотреть исподтишка, как он мучается над учебником химии, как завороженно читает стихи из того-самого-тайного-сборника, как устаёт после изнурительного дня и дремлет прямо в одежде. как курит медленно, задумчиво, позволяет себе снять напускное воодушевление и позитив. не то чтобы тодд поддавался на вредные привычки, он не был послушным мальчиком, у него своих проблем — головой выше, только внутренних. это и не имело значения. имело значение то, что той ночью они не были в ссоре, никто не умер, никого не убили, ничего не падало, не тонуло и даже не взрывалось. только тлели две сигареты, как тлел этот день и все остальные до. в слив рядом с окном стекали пара-тройка не озвучиваемых не при каком раскладе, больных пытках и смертном одре мыслей, ветер гулял по их волосам, чернила сохли на тыльной стороне ладони тодда и носу нила (как так получилось?), тучи расступались снисходительно и позволяли увидеть красавицу-луну. последнее, о чём они говорили на досуге — не вкусная лазанья на ужин. всё, что было дальше — тишина. это было обычаем, принципом, базой и уговором: один вечер-ночь в декаду, с холодом, открытым окном и сигаретами. иногда качественными, с отличным табаком, иногда с гадко-едко дешёвыми. нил всегда докуривает первым, перегибается через ноги тодда, придерживаясь рукой за его колено, тушит бычок об оконный слив и выкидывает в жерло темноты. тодд обычно в эти моменты прикрывает глаза и напрягает все свои нервные окончания, сосредотачивается на его касаниях. той ночью нил не возвращается в исходное положение, так и оставаясь полулежать на его ногах, вглядываясь в никуда. всё самое странное и необсуждаемое происходит раз в декаду, в вечер тишины. такое, о чём они не перестают думать в лишний свободный момент. вот и той ночью нил аккуратно-невесомо гладил колено тодда неопределенно, с претензией на повышение, ближе к бедру. той ночью нил услышал одобрительный вздох и упорно избегал лица тодда. всё вот это было чем-то запрещённым и неправильным, их вот эти действия, в тишине и темноте, как будто в оправдание, чтоб даже дневной свет не застал их недосказанность и наслаждение. той ночью тодд выбросил останки сигареты, проследил за огоньком, летящим вниз и медленно вплёл свои пальцы в вихри волос нила, не смея переводить взгляда с открытого окна. с плотной стены дубов, с быстротекущей реки, с причала, с кучи опавших листьев на холоде земли. той ночью нил сдается первым, не выдерживает нежности, ломается между это надо прекращать и просто очень-очень надо, стонет как бы в оправдании, извини, не могу удержаться, когда ты рядом, такой горячий и податливый, поднимается к тодду, закрывает глаза преждевременно, целует без промедлений и вопросов, без задней мысли. тодд сбрасывает с себя ожидания и обнимает так, как обнимала в детстве мама, тепло и обнадеживающе после разбитых локтей и большого синяка на макушке, отвечает неспешно, не контролирует процесс, отдаётся полностью. нилу это всё как потушить и выбросить, как взять и бросить, но это хуже вредной привычки, это как сказать нет отцу, как выбрать дело жизни вместо медицины, хуже катастрофы и, может быть, смерти. это настолько хорошо и больно, с послевкусием ошибки и тягучего удовольствия. касаться тодда очень приятно, хватать за живот, очерчивать скулы, проминать его под собой на кровати, тянуться носом к шее, щекотать дыханием и отрезвляюще чувствовать запах табака. ловить его губы своими, покусывать в обиду, не говорить ни слова, не обсуждать это на утро и в течении следующих дней. это ведь не так страшно — раз в декаду заниматься запрещенными вещами? тодд чудесный, с тенью искренности и застенчивой улыбкой ангельского подобия. с замечательным голосом, абсолютом миротворящей надежды, очень красиво читающий стихи. красиво думающий, переживающий, смеющийся заливисто, красиво всё. с острыми ладонями, жёсткими от грубой воды волосами, парой летних веснушек, звёздчатыми глазами и красными по умолчанию щеками. тодд завлекает всю окружность сосредоточения нила каждым своим движением, каждым своим вдохом. тодд чудесный, той ночью он отрывается от нила первым, вскакивает с подоконника и утягивает его на первую попавшуюся кровать. той ночью они лежат на боку, лицом друг к другу, без пошлости и потемнения в глазах. нил блуждает нервными окончаниями пальцев по ширине его спины, и ему так хочется прервать молчание, ему так хочется говорить и говорить, клясться, рассуждать, умолять, отрицать, кричать. тодд в полудрёме, в скромном восторге, почти счастлив, с горячими венами, с горящими ушами. он на секунду представляет нила другим, в другой обстановке и обстоятельствах, обнажённым и обжигающим, чтобы между ними не было лишнего пространства, лишних негативных мыслей, громких слов. его всё это возбуждает и убаюкивает, и он думает, может, в следующий раз, через декаду дней, всё так и будет. той ночью нил засыпает почти сразу после тодда, умиротворённо и довольно, кутаясь в его запахе и замерзая голыми ступнями. — ты мне так... — тсс, день тишины. оно и обжигает ужасно, и избавляет от обязанностей. но нил за своим слова отвечать готов головой и сердцем (особенно сердцем), он на пустом месте таким не разбрасывается, и хочет обязанности иметь. той ночью они не готовы это обсуждать. может быть в следующий раз?