Обещай мне

Лувр плакал по этим картинам. Абсолютный хаос, его творение. Он кормил его, этот хаос — методично взращивал. Большую часть жизни неосознанно и без намерения, сейчас же — почти безропотно, словно с дулом пистолета у виска. От частого использования телекинеза боль разливается по мышцам огнём, но ощущение притуплено, маячит где-то на горизонте сознания. Зато вот, раскуроченное силой мысли чьё-то брюхо видится ему очень ясно. На стенах — россыпь красных брызг-мазков, не то, чтобы профессиональных, но до невероятия художественных; что-то типа его личного «Чёрного квадрата». Ноль форменной материи, затесавшийся рядом с иконой Богоматери. Её лик обрамлён грязно-алым. Смотрит печально, прижимая ребёнка к груди. Смотрит. Смотрит. Взгляд не отводит. Язык жжёт, словно от метадона. Это потому, что Даниэль его прикусил. Пустыми глазами осматривает то, что сделал. «Что вы видите на изображении?» — мог бы спросить психиатр, протягивая бессмысленную нелепицу из пятен и размазанных капель своему пациенту. «Что вы видите на изображении, Даниэль?» Диас не в кабинете у психиатра. И наляпистость красок на листе лишена терапевтического эффекта. Кровавое марево на полу и стенах, напротив — торкает покруче всех волшебных таблеток. «Я вижу своего зверя.» Что-то иссиня-красное липким, безликим ужасом стекает по ладоням, и голова кругом — потому что оно всё ещё здесь и не перестаёт течь — по ключице и на толстовку, стремится к локтям, непреклонно из шеи, безымянно убитого — Шона — шеи. Под судорожной дрожью рук биение сонной артерии угасает, и никакой торг с со своим даром или этой чёртовой картиной на стене не может заставить сердце ожить. Раньше Даниэль такого не допускал. Привирает. Лишь однажды. От вида крови почти физическая непереносимость. Язык льнёт к израненному нёбу, силится унять тошноту. Пальцы дрожат в несинхронной пляске, пока Даниэль в исступлении бьёт ладонями по уже мертвецки-блаженному лицу на полу. На водительском сидении. Вот такая вот забавная установка: пока дробишь чужие черепа на расстоянии, это ничего, но когда ошмётки под действием физики долетают до кончика твоего носа — пиши пропало. Для него это как удар под дых — внезапный, лишающий рассудка, потому что ни за что на свете он не захочет убивать своего брата снова. Это сравнимо с раундом в тетрисе, на который ты, однажды проиграв, кладёшь большой и толстый. Под рёбрами — атомная война и дышать нечем. «Чёрт бы тебя побрал, дурак — что мешало просто свернуть ему голову?» В такие моменты всё кажется нереальным. Дело случая — в первый раз, когда нужно было убрать крупных парней из картеля, руки были твёрдыми, словно только рождённая из огня сталь. Даниэль думает, что это нейротропная дрянь, но так или иначе, сейчас его разум отрезвлён до предела. И что делать с осознанием и подкатывающей к горлу паникой, он не знает. Кто вообще был этот парень? Молодой. На вид не дать больше двадцати пяти. Возраст накидывает распухшее лицо. «Боже, прости меня, я не хочу в ад, это сделал не я, это всё зверь, пожалуйста, хватит.» «И толку от того, что ты прочитал Евангелие от корки до корки? Искариот тоже знал Господни заповеди, но от греха его это не уберегло. Все уроки насмарку, и душа твоя обречена — знаешь, на каком кругу ада горят убийцы? Дурное, дурное, богомерзкое дитя. Ну хватит, слёзы на мне не работают, мы это проходили… Помни, искупление существует даже для таких монстров как ты — поцелуй Христа, дитя моё, и помолись, хотя бы напоследок помолись — » — от удара кулака со стен упала штукатурка. Даниэль посмотрел на распластавшееся тело внизу и заметил, что глаза у трупа открыты. Его вырвало. Когда-то давно, когда способностям Даниэля существовал антидот в лице его старшего брата и жизнь крутилась вокруг спасительной идеи пересечь границу, волки ночевали в мотеле. Младший Диас кутался в стеклянный плед и поедал третий «Шок-о-хруст» за вечер, когда между делом в его юной, но смышлёной голове появился вопрос: — Шон? Как думаешь, откуда у меня сила? Шон повернулся в кровати, чтобы посмотреть на младшего брата. Заглянул в глаза, так похожие на свои с любовью и нежностью, нашаривая под одеялом маленькую руку. — Не знаю, братец. Но мне известно наверняка — без неё мы бы пропали. — ободряюще улыбнулся, но встретил встревоженный блеск чёрного зрачка. — Но почему я? Почему не ты? Или Крис? — Откуда же мне знать, Дэни? — приподнялся на локтях и включил прикроватную лампочку. — Может, что-то более могущественное посчитало, что именно ты достоин быть супер-волком. Хэй, будешь стирать простыни! — смахнул рукой крошки конфет, — Я думаю, что ты прекрасно справляешься. Ты нас спас, это всё, что имеет значение. С остальным мы разберемся потом. Главное — не забывай о правилах, хорошо? — Хорошо, Шон. Я обещаю. А на каком кругу ада горят лжецы? Лисбет пророчила. Она оказалась на удивление проницательной. Может, этот дар пульсировал по венам вместе с кровью, выжидая, когда горизонт окрасится в багряный. Может, Даниэль всегда был чудовищем, и когда бомба рванет — это лишь вопрос времени и обстоятельств. Время истекает, а обстоятельства давным-давно приобрели худший оборот. Не сдержал обещание, не сдержал слово. Сколько смертей на твоих руках, а, волчонок? Ты — непреклонный ураган и своенравная вера, и сколько еще земель ты уничтожишь и сколько разумов поработишь, перед тем как твой зверь наконец насытится? Раньше Даниэль ненавидел брата за то, что тот указывал как использовать его силу. Сейчас он ненавидит Шона по полярной причине. От жалости и отвращения к себе хочется снести прибрежные города. — Отличная работа, амиго! С тобой лучше не ссориться. — опаляет зловонным смехом какой-то человек, чьего имени Диас не помнил. В доме тихо и грязно. Бросает пачку мятых купюр на стол — оно того совсем не стоило. Горло разъедает крепким алкоголем. Даниэль думает. Вспоминает. Вспоминает себя. Которого из? Преступника, обманщика или слабака? Божьего посланника или нарушителя обета? Может, убийцу? Нет. Папа растил его хорошим. Но если избрали его, значит, он может судить? Он и судил. Всю, по его мнению, гниль и мусор — изобличал и карал. Без этого он бы не знал мексиканского смрада и Шон был бы жив. На свободе или нет, но жив. Рядом, без мух и червей, с возможностью дотронуться и любить. Произошла подмена понятий. Благими намерениями вымощена дорога в ад. Зверь, ты наказан. Даниэль не знает снов. Раньше видел постоянно, в пьяном угаре или без — его навещало прошлое. Усеянное трупами, несправедливое, чернильно-липкое и всё же необходимое. Близкое. Да, все некогда родное сердцу, теперь — могильные кресты и корм для падальщиков, но это было его частью. Там он был собой, а не тем существом, таящимся бескомпромиссной коброй внутри костей. Хотелось возвращаться туда раз за разом, но он сильно изменился. Было стыдно показываться своей стае, воняя смертью и безрассудством. Такого Даниэля они не ждут и тревожить их он не станет. Но Шон явился наперекор — сам, без просьбы — едва отросшие волосы, та же одежда, те же ласковые, необходимые руки. Без дыры в горле. Не очередной кошмар — его Шон.

***

Он проходит по раскалённому до предела песку, хотя бы во снах наслаждаясь своей утопией. На берегу морская вода приятно хладит ноги. Присаживаясь, невесомо обнимает Даниэля за плечи. — Прости. — бормочет волчонок себе в колени. — Чего уж там. — на контрасте тепло улыбается Шон в светлую макушку. Он принимает свою кровь и плоть любым; и таким тоже. — Ты не слушал меня даже когда я был рядом. Не слишком ли смело с моей стороны думать, что ты прислушаешься ко мне, когда я мёртв? Даниэль распрямляется и поднимает глаза на Шона. В его взгляде — тянуще-кисло, тоскливо и до боли влюблённо. — Я скучаю. — скулит он, преданно и стыдливо. — Очень скучаю, Шон. — Мы по тебе тоже скучаем, энано. — ладонью бережно по спине. Солнце плотоядно, и хочется снова опустить руки в прохладную воду. Даниэлю слышится вдали лай Грибочка, и он машинально потирает повязку на кисти. — Даниэль. — тормошит за предплечье — ты не монстр. — Волк будто читает брата насквозь — логично, если распознать сон. Повязка на глазу отдаёт серым в жарких лучах. — И сила твоя — не проклятие. Честно, я до сих пор не знаю, почему именно у тебя этот дар. Но разве это важно? Просто… Просто попробуй отпустить. — шершавая ладонь накрывает сверху его, с изувеченными костяшками, будто исцеляя. — Оставь эту грязь позади. Пошли всё к чёрту. Ты так молод, и незачем тебе тратить юность и губить себя зазря. Пусть история братьев-волков не заканчивается. Сделай это для меня, Дэни. Даниэль горько усмехается и думает, что Шон звучит как папа. Ему очень хочется выпалить: «Тратить свою юность? Что мне эта юность без тебя?» — Но младший слушает терпеливо, не смея перебивать любимый голос. — Главное, не думай лишнего, братец. Хорошо? — Хорошо, Шон. Я обещаю.

***

Прошлое Даниэля — его оберег и его святыня. Непреступная, драгоценная, отдающая холодным колющим в сплетение. Его карма и искупление, священный вертеп. И пусть всё рушится и горит, пусть хоть весь чёртов мир уйдёт под воду в Господнем гневе, он будет только рад. Все диктаторы, убийцы, демократы и праведники, и пусть Даниэль утонет сам. Но он знает одно — зверь ему подвластен, он покорен и он под замком; и во что бы то ни стало, свое обещание он больше не нарушит.