Часть 1
14 ноября 2024 г., 21:15
На нижних уровнях зябко и сыро, а под ногами хлюпает грязная вода. Беглец уже привык к мерзкому влажному холодку на ступнях и прилипшей к коже грязи и пыли, предпочитая концентрировать внимание на более важных (считай, опасных) вещах. Выбираться из глубин с самого начала было совсем непросто, но даже не из-за того, что то тут, то там его встречали наиотвратительнейшие создания, стремящиеся то его просто сожрать, то словить, чтобы затем сожрали другие, нет.
Уже спустя мгновения после пробуждения он вдруг понял, что помнит то, что… то, что будет.
Осознание легло на плечи непомерным грузом. Он помнил, как бродил по глубинам, как в мутной воде уплывал от Бабушки, длинные скользкие руки которой почти касались его ног. Он помнил и то, как сбросил в воду к ней работающий телевизор, тем самым убив. Помнил Котельную, маленьких миленьких номов.
То, как потом сам стал таким же.
И как пришла Шестая и убила его.
Отчаянно хотелось верить, что это дурной сон и наваждение от того, что он, ну… просто в кошмарном месте, откуда нужно сбежать, и в голове постоянно невеселые мысли о том, что его ждет дальше. Каждая новая комната норовила стать для него последней, и каждое встреченное чудовище так же ужасно сильно хотело забрать его себе. И абсолютно все, что с ним происходило, уже отзывалось тревожным чувством дежавю, потому что все это уже с ним было — он следовал четко по пути, который прошел в, получается, предыдущем цикле. И ему было известно то, какой финал будет конкретно у него.
Лицо побелело от ужаса.
Нет, разумеется, его не устраивала перспектива стать маленьким номом и попасться проклятой Шестой в приступе голода. Он прекрасно понимал, что цикл нужно разрушать, что нужно действовать и сопротивляться, если ему так хочется выжить. Но для всего этого следует пойти другим путем, изменить что-то и при этом не погибнуть — точное предсказание своей смерти не освобождало его от возможности погибнуть любым другим способом еще раньше.
Даже если смерть маячила перед глазами и поджидала его в той комнатушке, это не значило, что не бывает чего-то гораздо страшнее. А оно было. И, к сожалению, было оно именно из-за того, что нынешний цикл стал меняться.
Первая встреча с Шестой — именно встреча, а не нахождение в одном огромном помещении и цепляние друг друга взглядами — выбила его из колеи и ввела в почти истерический ужас. Беглец сам не понял, что происходит, когда резко сорвался с места и попросту сбежал от нее, словно она намеревалась напасть и сожрать его. Девочка не выглядела агрессивной и злой, нет, она даже и не была какой-то ужасной и плохой. Он прекрасно понимал, что она проклята и просто стала жертвой обстоятельств, вынуждающих ее жрать все, что попадется под руку — от черствой хлебной корки до живой крысы — и она явно не была в восторге от того, что в приступах мучительного голода творит.
Она ведь никогда не доедала то, что находила. Она просто избавлялась от боли.
Но Беглец не мог не бояться того, кто когда-то его сожрал.
Поэтому он предпочитал просто бежать от нее, намеренно отказываясь от такой компаньонки. Вдвоем, разумеется, было бы проще и быстрее покинуть Чрево, но он не мог перебороть свой ужас.
Сама же Шестая провожала его непонимающим грустным взглядом, словно не понимая, что она сделала не так. Но никогда не преследовала.
Спасибо ей за это.
И, тем не менее, только было Беглец решил, что самое страшное — то есть, взаимодействия с небезопасной Шестой — миновало, как новый удар судьбы выбил весь воздух из его легких, потому что она была не единственной и уж тем более не главной угрозой для него.
Потому что за ней пришел Моно, и он, в свою очередь, был просто олицетворением ненормальности и безумства.
Ну, то есть, если быть до конца откровенными, сначала с ним Беглецу было нормально. Не прям хорошо с учетом того, что характер у Моно не очень стабильный, но определенно лучше, чем одному. Они встретились случайно, сталкиваясь то тут, то там, видя издалека или пробегая через одну комнату с Всевидящим Оком Медузы (как эту штуку окрестил так же Моно), и так же случайно обнаружили, что идут в одном направлении. У Беглеца были приятели на корабле — в конце концов, они жили тут все вместе — но во время побегов он всегда был один, поэтому компания Моно казалась очень кстати, особенно с учетом того, что он был сильным и, как казалось Беглецу, нуждался в ком-то рядом достаточно мучительно для того, чтобы дорожить статусом дружбы.
Так что, да, первое время все было хорошо, пусть Моно и был каким-то… ну, просто немного не таким, как привычные дети. В конце концов, «непривычный» не значит «плохой», да.
Ох…
Наверное, намеки на то, что с новым приятелем что-то не так, были, и, наверное, Беглец просто сознательно их проигнорировал, потому что считал, что ему или кажется, или это не настолько критично. Но чувства не обманешь, и мальчик просто не мог отрицать, что временами с Моно было очень… хм… удушающе, странно и тревожно. Беглец словно всем своим естеством ощущал, что за ним постоянно наблюдают и приближаются, подкрадываются и выжидают момента. На то, чтобы понять, что смотрит на него не неведомый враг и не притаившийся во мраке монстр, а Моно, временами останавливающий на нем заинтересованный взгляд, у него ушло некоторое время.
Окончательно все стало ясно при встрече с Шестой — случайной и в самом начале не несущей в себе буквально ничего. Беглец просто увидел ее, крадущуюся и выделяющуюся в своем плащике ярким пятном, и указал на ее присутствие другу. А потом все пошло как-то не так, и Беглец на самом деле даже не понял, что вообще происходи, осознавая происходящее вместе с первым ударом, которым Моно, наверное, хотел снести Шестой лицо. Беглец тогда замер статуей, абсолютно не ожидая ни того, что они начнут драться, ни того, что драка эта почти сразу примет формат какого-то дикого боя на смерть, в котором и Моно, и Шестая, кажется, намерились выбить из оппонента все дерьмо.
Исходя из своего предыдущего опыта «общения» с Шестой, Беглец изначально хотел вступиться за Моно. Ну, или хотя бы подбодрить, учитывая то, что быть съеденным во второй раз не улыбалось абсолютно, но остановило его что-то, что он потом осознал как дикое и невыносимое непринятие и опаска, какая бывала у существ — безмозглых и подчиненных лишь желанию жрать — при виде Моно.
Дело было не в том, что он сам кинулся на Шестую. Не в том, что они дрались, и не в том, что все это случилось так неожиданно. Беглец просто смотрел и видел то, что ранее отрицал и не хотел принимать — Моно был опасным. Не по-хорошему защищающе-опасным, а таким опасным, какими бывают бешеные звери, разрываемые агрессией и агонией.
Таким опасным, какой была и сама Шестая в моменты своего самого страшного голода, и отличием служило лишь то, что Моно не имел отговорки вроде проклятия. Он просто был таким.
Вспомнились те случаи, когда создания Чрева обходили их стороной, когда пиявки сворачивались кольцами и пищали от боли, едва Моно к ним приближался, как болела голова всякий раз, когда Моно злился или нервничал, что случалось с ним довольно часто. Все эти маленькие намеки и подозрения сложились, наконец, в одно конкретное осознание: Моно — чудовище, и шанс выжить с его помощью на корабле идет рука об руку с еще большим шансом умереть от его же руки.
Так что, да, Беглец, только осознав это, сразу же оправдывает свое имя, сбегая так быстро, как только может. Позади него остаются крики и ругательства кошмарных детей, а он бежит, бежит и бежит, совершенно не желая знать, кто из этих двоих победит.
Ему очень хотелось бы сказать, что более они не пересекались — то есть, и с Моно, и с Шестой, — но это было не так. Запертые на одном огромном корабле, они были буквально обречены встречаться в самых разных его закоулках, и, признаться честно, первая после той драки встреча с Моно вызывала у Беглеца самый настоящий ужас. Чувство, будто он его предал и бросил, переплелось со стыдом и страхом от возможных последствий чужой ярости, но Моно был совершенно спокоен.
— Чего ты убежал? — только и спросил он тогда, искренне удивленный. — Испугался?
Беглец глупо молчит, боясь встретиться с взглядом темных глаз напротив. Моно, замечая это, слышно усмехается, но от него не веет никакой угрозой.
— Успокойся. Это наши дела, — объяснил он. — Такое случается. Все же нормально, видишь? Ничего она со мной не сделала.
И Беглецу даже проверять не надо, чтобы убедиться в том, что он не лжет. Какой бы опасной не казалась Шестая, она не была чистым злом или чем-то близким к этому. Она была именно проклятой, а не проклинающей; изворотливой и упрямой, но ни разу не сокрушительной и оглушающе сильной. Если бы Беглецу и пришлось бы переживать за сохранность кого-то из этих двоих, то это явно была бы она, учитывая все странности Моно и его силу.
В идеале, конечно, чтобы эти двое вообще более с ним не пересекались никогда — тогда Беглецу не пришлось бы переживать уже за себя. Что там они друг с другом сотворят — плевать.
Однако, к глубочайшему разочарованию и нерадости Беглеца, Моно успел к нему привязаться и никак не хотел считывать всевозможные сигналы компаньона, действительно вознамерившись пройти весь путь бок о бок с ним. Осознав это, Беглец едва не взвыл, потому что находиться рядом с этим странным созданием было уже именно что тревожно, а не просто странно.
А потом, некоторое время спустя, Моно стал рассказывать о том, что было раньше. Как спас Шестую, как хотел выбраться вместе с ней из Бледного, как хотел защищать ее. Как он ее водил за собой всюду, держа за маленькую ручку и оберегая с трепетом ласковейшей матери.
И как за это она его предала, отпустив ту самую руку, которую раньше с радостью сжимала в ответ.
В моменты, когда Моно рассказывал такие личные вещи, он казался… нормальным. Просто очень грустным ребенком, первый близкий человек которого ответил на его светлейшие чувства так гадко и подло. И Беглецу в какой-то степени даже становилось его жаль, потому что, ну, очевидно, что Моно это сильно подкосило. Но потом он вспоминал, с каким остервенением он напал на девчонку, и жалость эта пропадала.
Они определенно друг друга стоят.
Периодически Беглец, к слову, все равно пытался от него сбежать. Как правило, Моно не требовалось много времени, чтобы снова на него наткнуться, и поначалу он относился к этому почти легко, воспринимая все так, будто Беглец просто не заметил, что его новый приятель не рядом. Затем Моно стал соображать, что это происходит не случайно, а намеренно, и на смену растерянности приходила злость. А когда он злился, плохо становилось всем.
Голову сводило странной болью, а воздух вокруг словно густел. В ушах сначала звенело, а потом шумело так, словно телевизор заходился помехами, не улавливая сигнал, и в первый же раз, когда это случилось, Беглец понял, что это именно Моно творит невесть что, не зная, куда деть свою ярость.
Периодически они пересекались с Шестой, и они с Моно снова дрались. Занятые друг другом, они не замечали, как Беглец, уже даже не выжидая пару секунд ради приличия, изо всех сил бежал куда подальше. Единственное, что менялось — настроение Моно после очередного обнаружения своего маленького приятеля.
Он становился все злее и злее. И в какой-то момент Беглец понял, что не хочет проводить рядом с ним ни секунды своего времени.
Он сбегал снова и снова, при первой же возможности. Не оборачивался, когда Моно его окрикивал, прятался, когда Моно настигал комнаты, в которую Беглец забежал, задерживал дыхание, укрывшись в особенно темном углу, когда Моно пытался его отыскать.
Терпение Моно подходило к концу. И Беглец был уверен, что когда это случится, он накинется на него точно так же, как и на Шестую — растерянную и недоумевающую, что за хуйня вообще происходит.
…поскорее бы они забили уже друг друга.
— Ты всегда такой пугливый? — спрашивает Моно, силясь выдавить из себя самую дружелюбную улыбку. На его сером лице с остекленевшими глазами улыбка эта смотрелась неестественно и неуместно. — От других детей ты тоже сбегаешь?
В этот раз он нашел его не так быстро, как в предыдущие, и, наверное, только ожидание скорой встречи смягчило его. Беглец неуютно ведет плечом, а затем отворачивается, не находясь с ответом. Видя это, Моно вздыхает.
— Не надо всех бояться, — посоветовал он. — Тем более, я никогда не наврежу тебе. Мы же команда. И я всегда буду на твоей стороне, что бы ни случилось.
…нет, спасибо.
— С другими у меня такого нет, — признался растерянно Беглец, старательно избегая чужого взгляда.
Моно глядит на него неотрывно и даже не моргая, и оттого кажется чем-то вообще нечеловеческим и ненастоящим. Он прикусывает губу и неловко чешет затылок, словно пытаясь побороть собственную неуверенность.
— Я понимаю, что ты можешь делать… неверные выводы, когда у нас с Шестой такое происходит, но, поверь мне! Я только с ней такой. Так уж вышло… — замялся он. — С тобой я совсем другой. Тебя я никогда не обижу. Поэтому не бойся меня, хорошо?
Когда Моно был просто странным, Беглец его не боялся. А когда Моно стал драться с Шестой, рубить номов топором и кидать их в работающий котел — Беглец не просто забоялся его, а приходил в ужас от одной мысли, что это существо может быть рядом.
…Даже чудовища глубин не выходили, когда Моно ошивался поблизости. Все жители Чрева чувствовали от него серьезную опасность, и Беглец для себя связывал это с тем, что все живое реагирует на магнитные поля, а Моно… ну, он, очевидно, как-то сбивал вообще все естественное и природное, выделяясь на его фоне раковой опухолью. Плюсом, он, будто издеваясь, выбрал именно Беглеца, улыбчиво вещая то о Шестой, то о том, что ему очень интересен сам Беглец.
И как же здорово, что они встретились.
— Вы с Шестой подходите друг другу, — игнорирует вопрос Моно Беглец, и тот на мгновение кажется задумчивым, а потом снова криво усмехается. — И когда-нибудь додеретесь до смерти.
— Будешь скучать по мне?
Беглец, не понимая вопрос, наконец-то поднимает на него взгляд синих глаз, и в этот момент пространство впереди него резко плывет, потому что Моно сбивает его с ног и валит на дощатый пол, наваливаясь сверху.
— Хочешь, чтобы я умер? — спрашивает он, цедя звуки так, словно в конкретно этот момент не испытывал ничего, кроме кошмарной ненависти ко всему живому.
А Беглец хочет, просто пиздец как хочет, чтобы этот больной ублюдок подох вместе с Шестой, потому что они вдвоем даже на расстоянии друг от друга сходили с ума. Он просто хочет, чтобы Моно оставил его в покое и не вынуждал наблюдать за тем, как погибают номы, которых убивать было просто весело, ровно как и давить и без того страдающих от его влияния пиявок. Беглецу ужасно сильно хочется, чтобы он вообще никого из них не встречал и не представлял, как они — вместе или по отдельности — будут его убивать.
Как Шестая снова сожрет его, а Моно растерзает своей силой, разорвав голову от больного излучения.
Беглец растерянно глядит в его лицо, тени на котором делают его еще более гротескно-сумасшедшим. С пространством позади творится непонятно что; все искажается и двигается, меняя свое положение, но Беглец просто не может осознать, что конкретно Моно творит прямо сейчас.
Белый шум в голове становился все громче.
— Нет, — выдает Беглец на выдохе, так перепугано и жалко, что Моно мгновенно смягчается.
Шум становится тише, комната снова похожа на саму себя, а не на размазанные пятна.
— Хочешь, чтобы умерла Шестая? — задает он другой вопрос, а потом поправляет себя. — Хочешь, чтобы я убил ее?
Желать смерти и желать убийство — вещи разные, и Беглец четко это осознавал. Если он скажет, что реально хочет, чтобы Моно ее забил, то он так и сделает. У Беглеца вообще нет никаких сомнений в этом — Моно поехавший ровно настолько, насколько можно себе представить. Он мог бы расколоть ей череп тем же топором, утопить где-нибудь или сотворить какую-нибудь свою кошмарную причуду, от которой она будет умирать в муках несколько часов.
Ничего из этого Беглец ей не желает.
— Делай, что хочешь, — ворчит он в итоге. — Мне все равно.
Лицо Моно светлеет, когда он улыбается. Он немного меняет свое положение, уже не нависая и не наваливаясь сверху, а сидя на нем. Он выше и тяжелее Беглеца, но старается не причинять ему неудобств, умещаясь на его бедрах удивительно удобно и естественно. От мысли об этом Беглец невольно холодеет.
— Так что ты хочешь тогда? — спрашивает он легко.
Беглец неловко отворачивается. Моно немного ерзает на нем, словно в нетерпении или… черт его знает.
— Чтобы вы вдвоем от меня отстали, — просипел Беглец, и на это Моно так заливисто смеется, точно услышал потрясающую шутку.
Как кажется самому Беглецу, это вообще не забавно и как минимум намекает на то, что компания и самого Моно для него не особо приятна, но тот будто в упор это или игнорирует, или отрицает. Мальчик смеется, а затем становится почти нежным: он протягивает руку и, едва касаясь, гладит Беглеца по щеке и убирает челку со лба. Он отчего-то очень любит смотреть на его открытое лицо, и на самом деле во взгляде его при этом всегда читается что-то, хоть и не злое совсем, но определенно и смущенное, и смущающее.
Беглец невольно сглатывает, только сейчас ощущая, что его собственные пальцы сжимают штаны на чужих бедрах. Он сразу убирает руки, и Моно на это только усмехается, словно делая не совсем правильные выводы.
— Да если я буду делать, что хочу, то никогда от тебя не отстану, — тянет он ласково. — Я просто смотрю на тебя и мне становится лучше…
От прикосновения хочется уйти, но некуда, и только поэтому Беглец даже не пытается сопротивляться, покорно дожидаясь, пока Моно не насытится контактом. Он осторожно гладит его по волосам, по щеке, любовно рассматривает и улыбается, улыбается, улыбается.
В том, что этот мальчик имеет на него уже какие-то совсем не дружеские планы, Беглец вообще не сомневался.
Наконец, успокоившись, Моно встает, затем протягивая руку и самому Беглецу. Тот не спешит принимать помощь, намереваясь встать на ноги самостоятельно, чтобы не тешить чужую нежность своей мнимой податливостью. И уже спустя мгновение неподалеку от них слышится мокрый шлепок — кажется, пиявка с одного из ходов вентиляции упала в грязную лужу, и Моно резко поворачивает голову в сторону звука, проверяя, все ли в порядке.
Когда он поворачивает голову обратно, Беглеца уже нет.
— Эй! Стой! — кричит он, разглядев отдаляющуюся фигуру приятеля. — Да куда ты опять?!
А Беглец бежит от него так, как ни от кого из чудовищ не бежал.
К черту его. К черту.
***
После этого они пересекались еще несколько раз, и Беглец снова и снова сбегал, только появлялась такая возможность. Моно, что очевидно, совсем не радовался этому, но открыто недовольство свое не выражал, лишь ворча себе под нос, словно старый дед. Как казалось самому Беглецу, это связано во многом с тем, что Моно видит в нем именно наивного дурачка, который не понимает, что творит. Возможно, только поэтому он и не злился на него так, как злился, например, на Шестую, как только замечал в отдалении ее желтый дождевик. — Прекрати уже бегать от меня, — посоветовал Моно вроде и мягко, но с нажимом. Они снова встретились в одной из комнат, столкнувшись едва ли не нос к носу. — Тут же опасно! Как я тебе помогу, если ты будешь далеко? На это Беглец только сильнее стискивает зубы, отворачиваясь. Именно тем, что Моно будет далеко, он ему бы и помог. В этот раз мальчик был особенно прилипчивым и настойчивым, не позволяя отходить от себя дальше, чем на расстояние вытянутой руки. Иногда он порывался ухватиться за запястье или выше локтя, но Беглец сумел отвоевать право на неприкосновенность, объяснившись совершенно нетактильной натурой. Моно тяжело вздохнул, но кивнул, принимая такие условия, а уже через пару минут искал своего спутника в особенно темной комнате, пока тот, зажав рот и нос ладонями, прятался в тенях проломленного деревянного ящика. Пришлось долго так сидеть, пока Моно не пошел дальше. Комната была тупиковая и никуда не вела, поэтому очевидно, что Моно задержался, выискивая своего друга, и оттого появлялось ощущение, будто за ним следует Роджер и пытается протянуть свои мерзкие длиннющие руки, чтобы схватить затем и отправить по конвейеру дальше, на кухню. Только Моно явно сделал бы с ним что-то гораздо хуже этого. И, как кажется самому Беглецу, избиения сродни тех, что он с радостью устраивает Шестой — меньшее из всего того, на что тот способен в приступе больной ярости. Когда вокруг становится звеняще тихо, Беглец выходит из своего укрытия, осматриваясь. В темноте не видно ровным счетом ничего, но наверху отблескивает расшатанная решетка вентиляционного хода. Можно было бы по шахте взобраться наверх, а там и добраться до других помещений, в которых пересечение как с проклятой Шестой, так и с ненормально прилипчивым Моно можно было бы исключить. И спокойно выбраться из этого корабля… куда-нибудь. Да. Подобравшись к решетке по книжному шкафу, Беглец на пробу дергает ее за края руками. Та поддается сразу же; слышится звук упавших на пол болтов. Мальчик откладывает ее в сторону, осторожно пробравшись внутрь, и пытается высмотреть свой путь. Вентиляционные шахты, как правило, были очень темными, но не полностью; периодически мелькали решетки, связывающие шахту с каким-либо помещением, и в некоторых из них горел свет, тем самым частично освещая и саму вентиляцию. Так что… можно было немного ориентироваться в пространстве, не переживая о том, что однажды это приведет к тому, что он забредет не пойми куда и потеряется. Он долго идет сначала только вперед, а потом наконец-то натыкается на лаз вверх. Ступеней никаких не было, но высота хода ненамного превышала его рост, тем самым позволяя разрешить проблему самым очевидным способом: просто запрыгнуть наверх, зацепившись за металлическую обшивку руками. На это уходит меньше секунды, но этого времени оказывается достаточно, чтобы сердце ушло в пятки, потому что кто-то хватает его за запястья и тянет на себя. И Беглец сразу понимает, кто это. Моно вытягивает его к себе, помогает встать на ноги, и открывает было рот, чтобы что-то восторженно заявить, как перепуганный до полусмерти Беглец пихает его, едва не повалив с ног. Позади Моно — внушительных размеров проплешина в обшивке вентиляции, и если бы он не устоял на ногах, то точно бы свалился вниз и расшиб себе голову. Беглец на секунду замер. Ему показалось, что другой мальчик сейчас все же не удержит равновесие и рухнет вниз; в таким случае сам Беглец бы, скорее всего, не смог бы даже заставить себя подойти к краю, чтобы удостовериться в его смерти, предпочтя как всегда сбежать, чтобы навсегда остаться в блаженном неведении, потому что… потому что убивать монстров и взрослых для выживания — это совсем другое. Быть причиной гибели другого ребенка — даже если какого-то опасного и ненормального — казалось, просто противоречило его природе. Моно и Шестая его пугали и напрягали, но он бы ни за что не стал убивать их в ситуации, даже близко не похожей на драку за жизнь. Моно медленно повернулся назад, уставившись в черноту провала. Его лицо перекосила какая-та странная смесь совершенно доселе неведомых эмоций: это было похоже на то, что он просто не может поверить в то, что кто-то его так жестоко оттолкнет. Беглец словно страшно напугал и обидел его и Моно просто не мог этого скрыть, сразу став грустным и сникшим. — Ты хотел меня столкнуть?.. — произнес он не своим голосом. Он повернулся обратно, но взгляда на Беглеца не поднял, вместо этого уставившись куда-то ему на ноги. Лицо его было таким непонимающим, грустным и разочарованным, что и сам Беглец вопреки всему уже было устыдился своего поступка. Из этого наваждения его вывело чувство — фантомное ощущение опасности — и как только он его осознал, то тут же и понял, чем оно вызвано. В голове начинало гудеть. Помехи, исходящие от Моно, как только тот начинал злиться, тихо и медленно нарастали, и Беглец слишком сильно боялся того, что как только они дойдут до определенного уровня, в глазах Моно он станет таким же, как Шестая. И тогда, наверное, он перестанет его жалеть, как жалел всякий раз до, и просто утопит в ближайшей луже, свернет шею, размозжит голову или еще что угодно, что в конце концов не оставит Беглецу и шанса. Помехи накатывают на него неожиданной волной, и лицо Моно меняется, становясь хищным и серым, и это, наконец, выводит Беглеца из оцепенения. Он срывается с места так резко, что сперва давится вдохом, но пробежать ему удается не более пары метров. Моно не просто догоняет — он буквально врезается ему в спину, обхватывая руками и зажимая в тиски. Беглецу представляется, что Моно, видимо, на него именно кинулся, раз по инерции их так сильно кинуло вперед, что они оба едва удержались на ногах. То, что Моно так сделал, потому что уже был научен горьким опытом побегов и знал, что Беглец быстрее и ловче, пугало. То, что теперь он с ним сделает, приводило в почти что ужас. Тем не менее, драки не следует. Не следует даже ударов — Моно просто вжимает его в себя несколько секунд, разъяренно пыхтя на ухо и давя на голову шумом помех, а потом вдруг отстраняется. Беглец только успевает выдохнуть и подумать о новом рывке, как его грубо хватают за запястье и дергают. Мальчик перепугано поднимает взгляд и Моно, видя это, хмурится. Тем не менее, он ничего не говорит, а лишь отворачивается, быстро осматривая место, в котором они находятся. Выбрав путь, он направляется туда, так и не выпустив чужую руку, и Беглец, как ему не хотелось вырваться и сказать, что никуда он с ним не пойдет, вынужденно подчиняется. Осознание своей беспомощности в подобном положении сильно бьет по гордости, но он привык к неудобствам. Быть упрямым в принципе очень пагубно в месте вроде Чрева, где от твоей способности подстраиваться под обстоятельства буквально зависела жизнь. Конечно, он мог сказать, что не хочет с Моно идти. Он мог сказать, что Моно в принципе не имеет права его удерживать и куда-то вести вопреки его воле, догонять и заставлять быть рядом. Конечно, все это было так, но на самом деле не стоило ничего, потому что Моно и так все это знал. Знал, и ему было просто плевать. Он выбрал Беглеца и решил защищать и оберегать, следуя каким-то своим эгоистичным и собственническим порывам, и сопротивление воспринималось им скорее как детские капризы. Да, конечно, Беглец и сам был уверен, что Моно искренне желает им обоим выбраться отсюда целыми и невредимыми, но это его желание плотно переплеталось с установкой, что выжить Беглец должен с ним. Его не устраивало то, что мальчик может погибнуть, и единственным гарантом того, что это не произойдет, он считал свое присутствие. То, что оно нежелательно — пустой звук. Они идут всего пару минут, и на самом деле Беглец даже успевает выдохнуть спокойно, потому что Моно только недовольно сопит и не допытывает его ни о чем, как бывает обычно, но, видимо, тот просто пытался немного успокоиться и формулировать мысли в связную претензию. — Я тебя серьезно не понимаю, — говорит Моно таким тоном, словно отчитывает маленького ребенка. Конечно, по факту они оба были еще детьми, но сам Моно почему-то считал, что выговаривать и отчитывать право он имеет абсолютное. — Я делаю тебе что-то плохое? Обижаю тебя, говорю что-то не то? Чего ты меня отталкиваешь? Беглец от возмущения едва не задыхается, потому что Моно буквально требует его отчитываться о том, почему он не расплывается к нему в симпатии просто за хорошее поведение с конкретно ним. Это звучит абсурдно и для самого Беглеца предельно понятно, что симпатии и антипатии не могут строиться на одном только факторе лояльности к кому-то конкретному. Да, Моно вроде как оберегает его физически, но это никак не отменяет того факта, что он бьет номов ради забавы или выпуска гнева, получает удовольствие от страданий других и совершенно не заботится ни о чьих чувствах, если они хоть как-то не согласны с его методами. Боже, да он буквально не ставит мнение Беглеца ни во что, требуя от него каких-то объяснений, как будто имеет право их выслушать и отклонить, сказав, что это глупости и они должны действовать вместе. — Ты делаешь плохое другим, — напоминает Беглец. Моно разочарованно фыркает. — Ты про Шестую? — спрашивает он, не оборачиваясь. — Я уже говорил, что не стоит обращать на это внимания. Мы сильно поругались и теперь все сложно, но с тобой такого не будет. «Потому что тебе я от себя уйти не дам» слышится Беглецу в этих словах. — Не верю, — говорит он упрямо, снова дергая рукой в попытке высвободиться. — Отпусти, мне неудобно. Моно тихо ругается, и тянет на себя. — Какой же ты… — он прерывается на секунду, — строптивый. Беглец возмущенно выдыхает, уже готовясь снова вырываться, но тут Моно продолжает: — Прям как она, и не отличишь, — говорит он чуть тише, выплевывая слова так, словно они физически ощущались на языке горечью. — Характер гадкий, а личико милое. Вы точно родственники, еще и близкие донельзя. На секунду он оборачивается, словно хочет еще раз убедиться в своих словах. Беглец глядит ответно, нахмурив брови и поджав губы, и это, кажется, еще сильнее убеждает Моно в его правоте, потому что он закатывает глаза и снова отворачивается. Он и раньше говорил что-то подобное, но совершенно ненавязчиво, словно пытаясь узнать секрет. Это были мимолетные вопросы и намекающие формулировки, от которых Беглец всегда приходил в ужас, потому что… ну, потому что Шестая убила его, даже если не знала, что это конкретно он. Осознание, что из всех возможных исходов он угодил именно в тот, что подразумевал смерть от перегрызенного сестрой горла, казался просто чудовищной насмешкой и вместе с тем самой страшной и ироничной трагедией. Ему отчаянно не хотелось принимать доводы и в принципе углубляться в мысли о их возможной связи даже с учетом того, что теперь он, зная свою судьбу, мог бы избежать превращения в нома и мог бы даже помочь ей справляться с голодом. В конце концов, она в этом цикле вообще не была враждебна к нему, особенно увидев, что он бегает от Моно едва не похлеще ее. Но он все равно не мог принять это и не хотел об этом думать, хотя и то, почему они с ней на самом деле настолько похожи, он объяснить не мог даже для себя. — Тут опасно и страшно. В одиночку, может, и можно выжить, но вместе безопаснее, — говорит Моно, теперь сжимая его запястье не так сильно, но все же крепко. — Если бы ты только… если бы ты просто смирился с тем, что я не могу дружить со всеми и что я уже выбрал тебя, то нам обоим было бы проще, понимаешь? Беглец не понимал. Ему с Моно было вообще не просто. — Не могу, — говорит он, слыша очередной вздох. Моно уверенно ведет его черт знает куда и он уже даже не сопротивляется, чувствуя горечь и обиду. По наставническому тону Моно понятно, что бить тут сейчас никого не будут и это, конечно, радует, но не настолько сильно, чтобы Беглец хоть немного расслабился. Моно поворачивается к нему, словно желая что-то сказать, но затем вглядывается и передумывает, вместо этого качая головой. — И чего дуешься теперь? — говорит он тихо. На мгновение повисает тишина, потому что Беглец не хочет отвечать на эту провокацию, и тогда Моно хмыкает. — Шестая такое же лицо временами делала. У вас мимика очень похожа. Постоянно что-то милое корчите, я прям устоять не могу. Беглец весь холодеет изнутри. Вопрос о том, от чего там Моно не может удержаться, он проглатывает, не желая этого знать. — Если бы она сейчас сделала такое лицо и попросила прощения, то я бы, наверное, тут же ее принял обратно, — вдруг совсем тихо говорит Моно, — и все бы как раньше хорошо было. Беглец цепляется за эту мысль и она неожиданно кажется ему почти спасительной. Если эти двое снова помирятся, то, возможно же, Моно от него отстанет и всем тогда точно будет хорошо! Они вдвоем будут там ворковать и искать, кого Шестой съесть в следующий раз, а он — Беглец — будет дальше сбегать и гладить по шляпам милых номов. Отлично было бы, и Беглец даже задумывается о том, как бы так повлиять на претворения этого сценария в жизнь, но тут Моно совсем уж мечтательно протягивает: — Хотя, нет, было бы еще лучше. С нами теперь был бы ты, — его голос почти что ласково смущенный, словно он прямо признается в чем-то, достаточно личном и интимном. — Мы бы тогда смогли… ну, достаточно много бы смогли сделать. Беглец видит, как во время этих слов у Моно заливаются краской щеки и едва не орет от ужаса, стыда и негодования, потому что никогда до этого и подумать не мог, что кто-то настолько нагло и самопроизвольно решит включить его в какие-то своим планы на… на что-то, явно не дружеское и в добавок рассчитанное на троих. Ну, то есть на Моно, который, очевидно, ненормально жадный и самоуверенный, и на них с Шестой, на кого он успел положить глаз и которых, очевидно, хотел себе обоих. О том, как конкретно Моно себе это представляет, Беглец знать не хотел. — Но, вообще, я понимаю, что это вряд ли получится. Шестая очень упрямая, — продолжает Моно, все еще воодушевленный и радостный. — Прямо как ты. Неожиданно он улыбается ему почти что по-доброму, глядя точно в глаза. Беглец отворачивается, не выдерживая тяжелого взгляда мальчика рядом с собой, и тот на это тихо усмехается. — Знаешь, я постоянно представляю, что мы с тобой будем делать, когда выберемся отсюда. Куда пойдем, где останемся, как будем проводить время. И… мне столько всего в голову лезет, ты бы только знал. Не хочу и секунды без тебя проводить. Я всегда злой и расстроенный, когда тебя рядом нет. Переживаю за тебя. Он медленно поднимает голову, и, как кажется Беглецу, взгляд его холодеет. — Буквально с ума схожу. Ты же понимаешь, о чем я, верно?.. Беглец прикусывает нижнюю губу, рассеянно окидывая взглядом пространство вокруг. Они очень скоро покидают вентиляцию, но он все еще ощущает себя закованным в узком пространстве, где не факт, что очередной путь не закончится тупиком. Разумеется, подпитывало это ощущение именно ненормальное настроение Моно и сам факт его присутствия — рядом с ним Беглец никогда не был ни в безопасности, ни хотя бы не скованным. Он все еще тянет его за руку, пусть и не так, как делал до этого, но Беглец все равно теряется и в какой-то момент сбивается с ног, споткнувшись о какой-то мусор на каменном полу. Он охает, а Моно встревоженно поворачивается к нему, сразу ринувшись осматривать. — Не ушибся? — спрашивает он, зачем-то обхватывая чужое лицо ладонями. Руки у Моно кошмар, какие холодные. — Все в порядке? И для впадающего в отчаяние Беглеца это звучит как единственный шанс на очередной побег. — Я… — осекается он сначала, но потом давит из себя звуки со всей возможной уверенностью. — Поранил ногу. Нужно промыть рану. Моно окидывает взглядом мусор вокруг, к своему ужасу обнаружив совсем рядом со своим компаньоном битое стекло. Это плохо, очень плохо — любая зараза может прицепиться и довести до самого худшего исхода, а этого допустить попросту нельзя. Не тогда, когда у него есть Беглец, которого терять не хотелось ни в коем случае. — Я найду воду и приду, хорошо? Мы все промоем и перевяжем рану. Вот, пока приложи это… — бормочет он себе под нос, шаря по карманам своего пальто. Его лицо резко расслабляется, когда он находит небольшой клочок ткани, внешне выглядящий вполне себе безопасно и чисто. Видимо, приберег как раз для такого случая. — Держи… Беглеца спасает только то, что в полумраке не видно, где что порезано и порезано ли вообще. Если бы Моно решил самостоятельно прикладывать к якобы ранению тряпку, он бы удивился, обнаружив, что ничего подобного вообще нет, и Беглец явно бы не смог утаить от него свои намерения обмануть ради побега. Видимо, именно размягченный своими рассуждениями о планах на мальчика, Моно просто решил дать ему больше пространства, чтобы тот не нервничал. Ничего себе, какой джентльмен. Если бы Беглец не видел, как неистово он дрался с Шестой, то расценил бы это как весьма своеобразное проявление тактичности. — Спасибо, — сипит Беглец, не поднимая на Моно взгляда. Тот снова улыбнулся ему, ласково и тепло, и, кажется, потянулся было, чтобы погладить по волосам, но вовремя себя остановил. — Жди здесь. Я вернусь совсем скоро, — просит он. Беглец кивает. И, разумеется, сбегает сразу же, как фигура Моно скрывается за поворотом. На поиски воды у Моно уходит буквально пара минут — ему приходится вернуться по вентиляции в ту комнату, где, к счастью, обнаруживается работающая раковина с почти чистой водой. Это большая удача, что здесь еще есть источники воды, которая не напоминает по своему виду грязь или что-то еще хуже. Разумеется, бесполезно считать ее абсолютно безопасной, но это все же лучше, чем оставить своего друга с грязной раной в таком-то месте. Какой же Беглец все-таки дурачок. Хорошо, что Моно был рядом, когда все случилось. Он быстро возвращается, торопливо засеменив по грязному полу, и только собирался радостно объявить о своей находке, как понимает, что тут никого нет. Беглеца не было. На его месте остался только клочок ткани, совершенно чистый, без следов крови. Моно медленно поднял его, оглядел со всех сторон, словно сам себя пытался убедить в том, что все это просто ошибка и Беглец не обманул его и… Черт. На проверку кусочек ткани оказывается именно таким, каким Моно на первый взгляд и показался — чистым, сухим. Он его обманул. Моно долго и тяжело выдыхает, чувствуя, как голову сводит болью от вспыхнувшей ярости. Пространство вокруг искажается и расплывается; металлические стены жалобно скрипят, деформируясь под влиянием разъяренного ребенка. Неработающие лампы загораются холодным светом, техника начинает болезненно гудеть. Он привяжет его к себе, как только найдет. Найдет самый крепкий клей и скрепит вместе их ладони. До чего же непослушный мальчишка, боже… Положив кусочек ткани обратно в карман пальто, Моно выпрямляется, неспешно зашагав вперед. Беглец где-то поблизости, даже если так быстро бегает, и в этот раз Моно точно не позволит ему сбежать. Нет, он даже не привяжет его к себе, а просто заставит перестать желать убегать. Если… если этот ребенок не понимает, какой опасности себя подвергает, поступая так, то Моно обязан ему это разъяснить. Хорошо. Они поговорят, он напомнит, почему вынужден быть с ним настолько навязчивым, а уже потом, если Беглец так и не поймет причину чужого беспокойства и заботы, ему придется на него повлиять. Прибегать к такому Моно не хотел. Но, видимо, придется. В конце концов, Беглец сам себя на это обрек. В каждом помещении, куда проходил Моно, загорался свет. Если поблизости была техника, она начинала работать — от мелких приемников до пробитых уже давным-давно телевизоров, заходящимися помехами. Если бы сила сигнала здесь была более отчетливой, он мог бы перемещаться так же, как и в Бледном, от одного кинескопа до другого, но здесь его возможности ограничивались одной комнатой. Ничего. Спешить уже некуда. Все равно он его найдет.***
Беглец не переставал бежать ни на секунду, хотя легкие уже горели, а горло сводило болью. Он прекрасно понимал, что Моно будет в бешенстве, когда поймет, что он его обманул, и что следом за его злостью будет уже что-то посерьезнее отчитываний и хватаний за руки. Беглец не был уверен, что за такое Моно его убьет, но что изобьет — да, потому что и его терпение было на исходе. Он это буквально чувствовал, потому что белый шум в голове расцветал настойчивым шепотом. Обычно его влияние не чувствовалось уже даже в соседней комнате, а с учетом того, что убежал мальчик уже на довольно приличное расстояние, вывод напрашивался совершенно не утешительный. Где бы сейчас ни был Моно, он был в бешенстве. И он идет следом за ним. По прикидкам Беглеца, он был уже близок к верхним уровням. Он уже был там, разумеется, но из-за бесчисленных своих попыток сбежать то от Шестой, то от Моно, пришлось вернуться и искать обходные пути, из-за чего и задержался, и вообще добирался до нужных мест непонятными способами. Прямо сейчас, например, препятствием оказалась комната, решетчатые двери в которой нужно было обесточить, чтобы пройти дальше и не поджариться, но на все это нужно и время, и ловкость, и скорость — все эти механизмы отключались на очень краткий промежуток времени, из-за чего нужно было успеть перебраться из одного помещения в другое до того, как к решеткам вернется напряжение. Иначе его просто сжарит заживо. Из-за усталости и стресса на все уходит слишком много времени. Беглец снова срывается с места и продолжает бежать, даже не понимая, куда конкретно его это приведет, и к своему ужасу вдруг осознает, что шум в голове становится громче, переходя из шепота в тихий гомон. Моно приближается. Головная боль стремительно усиливалась, и из этого вырисовывался очень невеселый вывод: Моно передвигался рывками, как иногда делал, будто телепортируясь на небольшие дистанции. Абсолютно каждый такой раз проходил либо после стычки с Шестой, либо из-за иного раздражителя, от которого тот буквально терял связь с реальностью и переставал походить на человека. В такие моменты Беглец особенно ярко ощущал, что Моно больше монстр, чем жертва — жертва обстоятельств, того Сигнала и Бледного Города, жертва предательства и просто жестокости нынешней реальности. Подтверждало это еще и то, что чудовища Чрева не воспринимали его как других детей, как самого Беглеца и даже Шестую. Они не видели в нем добычу. Вообще. Беглец выбегает в коридор, по обе стороны которого располагались несколько дверей. Он пытается дотянуться до дверных ручек, чтобы открыть хоть одну дверь, но раз за разом терпит неудачу, потому что они заперты на ключ, которого у него нет. Что делать? Куда бежать?! Он озирается по сторонам в поисках вентиляционной шахты или лифта, лестницы, дыры в полу или стене, но нет ничего. Паника охватывает все тело, отдаваясь дрожью в пальцах и холодком по спине. Если он сейчас ничего не найдет, то все будет кончено. Ему нужно открыть хоть одну дверь либо вернуться и попытаться найти другой путь, но времени на это может просто не хватить. И как же шумно уже в голове. Помехи словно кричат и извиваются, переходят на вообще нечеловеческие частоты, превращаясь в противный писк, от которого к горлу подкатывала тошнота, а уши хотелось плотно закрыть руками. Только вот толку от этого нет, потому что все это происходило именно в его голове, а не исходило от какого-то конкретного источника. Ну, как сказать. Моно этим щедро делился. И был где-то совсем близко. Беглец пытается пихнуть дверь обеими руками, но вполне ожидаемо, что без поворота ручки она не откроется. Приходится отойти назад, чтобы разогнаться для прыжка, и только он хотел снова податься вперед, как сзади становится холодно, даже по-мертвецки морозно. А потом чужие руки обхватывают его со спины, крепко сжав. — Разве я не говорил тебе перестать от меня бегать? — прозвучал над ухом голос Моно, строгий и недружелюбный. — Разве не говорил подождать? — Отстань от меня! — неожиданно громко выпаливает Беглец, с силой подавшись вперед, пытаясь расцепить чужую хватку. — Да не хочу я никуда с тобой идти, оставь меня в покое! Кажется, Моно злится на это еще сильнее, в наказание стиснув руки уже болезненно крепко, и на это Беглец просто не может не ответить. Мальчик резко подается уже назад, помня, что позади был большой комод, и надеется припечатать Моно как можно сильнее. Тот шикает; у Беглеца получилось зажать его, немного сбив с толку, и это позволяет ему сделать еще один удар. В этот раз он бьет его затылком по лицу, совершенно не боясь боли, и уже на это Моно его отпускает, обескураженный чужой агрессией. — Да что с тобой не так?! — прикрикнул он. — Я пытаюсь помочь! Прекрати этот балаган немедленно! Он неверяще прикладывает ладонь к собственному лбу, словно пытается то ли успокоиться, то ли определить собственную температуру. Очевидно, постоянные убегания доконали и его самого, но, если честно, хоть немного лояльнее Беглеца это не сделало. — Мне не нужна твоя помощь, — отбежав на безопасное от него расстояние (если такое вообще может быть), заявил решительно мальчик. — Да ты такой же упрямый… ребенок, как и Шестая! — Моно запнулся, явно изначально желая сказать совершенно другое, но исправляясь, чтобы не обидеть и не отпугнуть. — И видишь, к чему приводит ее упрямство? Ты хочешь, чтобы я поступал с тобой так же? Хочешь, чтобы я был к тебе жесток? Поверь мне, я не хочу ничего из этого, но ты просто не оставляешь мне выбора. Ты испытываешь мое терпение, приятель, и мне уже надоедает бегать за тобой. Затем он закатывает глаза, особенно тяжело вздохнув. — Ну неужели мне на тебя кандалы надеть придется, только чтобы ты рядом был? Боже… Беглец едва не задыхается от возмущения. Он что, действительно не понимает, что Беглец попросту не хочет вообще ничего общего с ним иметь?! Да невозможно этого не заметить! Он просто в упор это отрицает и относится к этому так легко, точно это Беглец ненормальный идиот, очевидных вещей не понимающий, а не сам Моно ненормально яро хочет его к себе привязать. — Я вообще не хочу ничего с тобой! Просто оставь меня в покое! — почти кричит Беглец, пятясь назад. Моно уверенно шагает вперед. — Мы должны держаться вместе. Здесь опасно, — настаивает на своем Моно. — Я один справлюсь, — пытается достучаться до него Беглец. — Мне не нужна компания. Моно вздыхает и качает головой. — Ты слишком самонадеянный, — говорит он. — Тебя это погубит. Это он самонадеянный?! Что?! Да что вообще в голове у Моно, если он так считает?! — Это ты слишком самонадеянный. Слишком жестокий и прилипчивый, — почти шипит он. — И Шестая ушла от тебя именно поэтому. Моно, который до этого казался просто недовольным и непонимающим, изменился в лице, уставившись на Беглеца так пораженно и уязвленно, словно и подумать не мог, что тот способен говорить такие жестокие вещи. — Ты вообще не понимаешь, о чем говоришь, — произносит он странным надломленным голосом. — И про Шестую, и про все, что тут в принципе происходит. Вообще ничего не смыслишь. И, вопреки всему, именно этот обиженный тон доводит Беглеца едва не до белого каления, потому что Моно просто не имел права на него обижаться. Это Моно его преследовал, заставлял быть рядом даже после прямого отказа, обвинял в чем-то и тянул куда-то в неизвестном направлении. Это он жестоко обходился буквально со всем живым, что попадалось ему на пути — с Беглецом, с Шестой, с номами. И после этого он еще и имел наглость пытаться убедить Беглеца в том, что это он делает что-то не так. Он не просто сомневался в нем — он был свято уверен и хотел убедить и самого Беглеца в том, что мальчишка какой-то капризный глупый ребенок, в лоб не понимая, что сам выводит его из состояния равновесия одним своим присутствием. Вспомнилась Шестая, избегающая Моно и смотрящая на него с опаской раненого зверя. — Я понимаю кое-что, — говорит Беглец, прекрасно осознавая, что и кому собирается сказать. — Это именно из-за тебя она ушла. Это ты ее обидел, поступил неправильно, напугал и оттолкнул. И поэтому она тебя и видеть не хочет. Он на самом деле этого не делал никогда до сегодняшнего дня. Он всегда старался быть достаточно лояльным, терпеливым и толерантным к любым человеческим проявлениям. Всегда. — Не говори так, — хрипло просит Моно, сжимая кулаки. С Моно быть добрым просто не выходило, и теперь Беглец точно осознавал причину этого — Моно его подавлял, продавливал, игнорируя его границы и просьбы, желания и стремления. Он не воспринимал отказы, даже если в моменте соглашался с чем-то, он не ставил волю не быть с ним ни во что, он в принципе не видел смысла в том, что Беглец может быть какой-то личностью и иметь собственное мнение. Ах, нет, он это, конечно, понимал и видел, вот только если это мнение отличалось от его собственного, то это означало лишь то, что Беглец какой-то идиот и ничего не понимает. И это просто вымораживало. — А не то что? — с нажимом спрашивает Беглец, делая шаг к Моно. — Кинешься на меня, как на Шестую? Так давай! Моно хмурится и поджимает губы. — Я не хочу с тобой драться, — говорит он. — Давай просто поговорим и потом отправимся дальше. Беглец едва не расхохотался. Ситуация была самой абсурдной из всех, что он вообще себе мог вообразить, и твердолобость Моно злила до такой степени, что он уже был готов сам на него наброситься, лишь бы стереть с его лица эту холодную уверенность в собственной правоте. — А я не хочу говорить с тобой, — голос гудит и мальчик делает еще шаг. Потом еще один. — Не хочу никуда идти с тобой, видеть тебя, слышать и хоть как-то взаимодействовать. Моно кривится так, будто эти слова делают ему физически больно. — Да, конечно, — цедит он сквозь зубы, показательно изгибая тонкую бровь. — Ты предпочтешь умереть тут. Он произносит это как самом собой разумеющееся, как будто у Беглеца изначально не было ни единого шанса без него и путешествуя вместе именно Моно делает ему великое одолжение. Как же… как же это, блять, бесит. — Именно так, — кивает Беглец, стоя уже на расстоянии вытянутой руки. Его указательный палец тычет Моно в середину груди и, наверное, если Беглецу глаза не застилал розовый туман, то он был бы в ужасе от самого себя, — Я предпочту умереть, но не быть рядом с тобой. И знаешь, что? Моно молчит, смотря на него странно, поэтому он продолжает. — Я более чем уверен, что даже если ты простишь и примешь Шестую, то она — нет. Она никогда тебя не примет, и я понимаю почему. И мне плевать, если это делает нас с ней еще более похожими. Моно издает какой-то сдавленный горький выдох и даже невооруженным взглядом видно, что слова эти режут его без ножа. Он уязвленно кривится и Беглец замечает, как много усилий он прикладывает к тому, чтобы то ли не сорваться на него, то ли не заплакать. И, наверное, именно в этот момент Беглец мог бы уйти. Ему казалось, что он был достаточно груб для того, чтобы донести свою позицию, и на самом деле было даже плевать, сколь плохим способом этого удалось добиться. — И правда близнецы, — вдруг говорит Моно, поднимая на Беглеца абсолютно пустой взгляд совершенно ничего не понявшего человека. — Такое же глупое неблагодарное дитя. И смотришь так же. Беглец замер, чувствуя, как в груди расползается холодная злоба, а в голове — статический шум. — Ты поймешь меня, когда подрастешь и осознаешь, для чего я все это делаю. Я просто, — Моно запинается, и хмурится, — я просто не хочу, чтобы ты пострадал. Его тон — добрый и мягкий — и то, как он на него смотрел, словно уговаривая больного на голову психа перестать есть землю, служат последней каплей, которая требуется для того, чтобы стакан терпения Беглеца переполнился и пролился им двоим на головы нескончаемым потоком потому что… потому что это просто было невозможно. — Да ты издеваешься надо мной? — сипит мальчик, ощущая, как его всего уже буквально колотит. Беглец каждый день своей жизни сталкивался с кем-то, кого не хотел видеть и слышать, каждый день натыкался на монстров и опасных тварей. Он чувствовал страх, раздражение, отвращение и желание убраться подальше, но… Но никогда ни одно живое существо не заставляло его чувствовать ярость такого масштаба. Ему было уже плевать, что будет дальше — он хотел орать и метать, лишь бы отвоевать в сознании этого кошмарного ребенка хоть толику той субъективности, которой, по его мнению, обладали все. Проблема была не в том, что Моно не осознавал его желания, а в том, что он целенаправленно их игнорировал, считая Беглеца едва ли не своей вещью и злясь на то, что тот отказывается принимать такую реальность. Так что, да, когда он кидается вперед, то даже не задумывается о том, что Моно своей силой, наверное, может убить его в секунду. Боже, да если Беглец хоть раз ударит его по его напыщенному лицу, то это будет стоить ему любых избиений, потому что в кои-то веки Моно хотя бы не будет его ругать и отчитывать, как нашкодившую собачку, а отнесется так, как относятся к врагам, принимая все их порывы за чистую монету. Он толкает Моно в плечи и тот отлетает назад с такой силой, что врезается спиной в стоящий позади комод. Стоящие сверху предметы валятся и скатываются. Красивая расписная ваза падает вниз и разбивается о дощатый пол. — Нет, стой! — прикрикивает Моно, успевая только перехватить чужие руки. — Я не хочу с тобой драться! Беглец, если честно, хочет разбить ему лицо, но Моно уворачивается и мешает, поэтому он просто хватает его за грудки и встряхивает. Он на самом деле ниже и явно легче, но ярость настолько застилает ему взгляд, что не оставляет ни страха, ни чувства самозащиты, ни осторожности, потому что Моно просто выводит его. Все в нем Беглеца сейчас раздражает, и на секунду ему даже становится жаль, что он не делит проклятье с Шестой и не может перегрызть этому ребенку горло. Помехи в голове словно превращаются в бушующее море, завывая и ударяясь о черепную коробку, заворачиваясь водоворотами и унося вглубь буквально все его прежние моральные установки. В этот момент он практически жаждет того, чтобы Моно подрался с ним так же дико, как и с Шестой, и чтобы потом так же сводил все их взаимодействия к минимуму, не желая пересекаться лишний раз. Да, именно так. В этот момент Беглец Шестой в этом плане практически завидует. Он вжимает Моно в комод собственным телом и сам придвигается настолько близко, что различает в чужих глазах свое отражение, но сказать ничего не успевает, потому что неподалеку открывается дверь. Тяжелые шаги сотрясают пол и в ноздри бьет зловоние вареного жира, сала и трупного гниения — смесь, обладателей которой Беглец может определить, даже не поворачиваясь. Повар издает свинячий визг и несется в их сторону подобно бронепоезду, сотрясая пол своим тучным телом, и этого хватает для того, чтобы Беглец, наконец, осознал свое положение. Он отпускает рубашку Моно и кидается в противоположную от Повара сторону, лишь секундно замечая, что второй ребенок продолжает стоять и смотреть на уродливого взрослого. Плевать. Беглецу уже плевать. Он отбегает всего на несколько метров, являющихся жалкими даже для такого маленького создания, как он, когда коридор начинает движение. Шум помех оглушает его так резко, что у мальчика закладывает уши, но в следующую секунду он так же неожиданно осознает, что Повар больше не орет. Стены и пол кружатся и голова кружится вместе с ними, но как только Беглец оборачивается, то не может сдержать шумный вдох, потому что никогда он и подумать не мог, что увидит нечто подобное. Моно заворачивал пространство, искажая при этом и кошмарного взрослого, который весь трясся и изгибался, явно мучимый агонией. Вспомнились пиявки, умирающие от одного только присутствия Моно — даже они, кажется, испытывали меньше страданий, чем Повар, закативший глаза и открывший рот ненормально широко даже для себя. Рев, утонувший в мокром бульканье, заставил отвернуться и закрыть уши, продолжив побег. Видеть, как конкретно одно чудовище убивает другое, он не хочет совершенно. Тем не менее, передвигаться с той же силой, как и ранее, он не мог; влияние Моно на пространство и ни то ход времени, ни то на его восприятие настолько велико, что бежать попросту не получается. Это напоминало бег во сне, когда движения растекаются как мед, тягуче и долго, хотя и прикладываешь для рывка все свои силы. Поэтому передвигаться получалось только неспешными шагами. Он успевает пройти буквально несколько метров вглубь комнаты — на это уходит ужасающе много времени, — а потом все словно становится легче. Мальчик осматривается, выискивая взглядом проход дальше, и к своему облегчению замечает арку, ведущую в огромное техническое помещение. Напоследок Беглец оборачивается, видя, что Повар уже бездвижно лежит на полу. Неподалеку от него стоит Моно, нечитаемым взглядом глядя куда-то вперед. Он выглядит устало и измотанно, тяжело дышит, и только поэтому Беглец решает, что просто обязан в эту же секунду броситься прочь отсюда, пока у этого прилипалы нет сил вытворить еще что-то такое. Неожиданно тот переводит взгляд, натыкаясь на синие глаза мальчика, и Беглец на это спешно отворачивается, не желая и думать, что там сейчас в голове у Моно за мыслительные процессы происходят. Чем меньше он напоминает о себе, тем лучше. Пусть Моно сейчас займется собой. И не вспоминает о нем вообще. Еще через несколько секунд все влияние Моно на пространство растворяется, а белый шум в голове стихает до приемлемого уровня, пусть и не исчезает полностью. Беглец побежал к дверному проему, минуя его, и не сбавил шага уже в новом месте, частично сокрытом полумраком неосвещенного уголка Чрева. Нужно было только пробежать длинный проход, имитирующий каменный мост между двумя разными типами помещений, и он оторвется от Моно окончательно. Там, дальше, Беглец продолжит сбегать в таком же темпе, пока это чудовище будет приходить в себя после атаки. А потом он выберется отсюда и никогда не будет вспоминать ни его, ни Шестую, ни всех этих искаженных взрослых, от которых веет трупом и опасностью. Все будет хорошо, когда он сможет вернуться на поверхность и увидит солнце. Черт, после всего этого бреда он просто где-нибудь спрячется и будет тихо и незаметно для всех жить, больше не боясь шорохов и теней в углах. Да, все будет определенно так. А еще он поклянется себе никогда не вспоминать все пережитые ужасы и просто делать вид, что ничего этого не было. Это просто дурной сон. Его маленький кошмар. Он перебежит этот мост приблизительно за полторы минуты. И все кончится. С каждым новым шагом дышать становилось легче, а тревога отступала. Он помнит, что будет там, дальше, и ему придется быть в тысячу раз осторожнее, чем он был в прошлом цикле, но зато теперь у него появится шанс выжить. Кого там Шестая сожрет вместо него — не важно. Пусть хоть перегрызет глотку этому выродку ненормальному, а потом они, запачканные его же кровью, снова подерутся и наконец-то поубивают друг друга. И это тоже будет хорошо, да. Двумя чудовищами меньше. И только он попытался представить эту картину, как к своему тихому ужасу осознал, что что-то не так. Он успел пробежать лишь треть от всего пути, когда понял, что ноги перестают его слушаться. Все тело замедляется и словно сопротивляется его попыткам побежать дальше, а голову будто бы сдавливает огромная фантомная рука, намереваясь вжать в пол. Нет, нет, нет, только не сейчас! Он ведь совсем близко!.. Сердце застучало с бешеной скоростью. От отчаяния и ужаса хотелось зареветь во весь голос, но он не смог и этого: мозг словно отказывался давать какие-либо команды, прекратив любую связь с телом. Вместо того, чтобы позволить Беглецу продолжить бежать или идти или хотя бы ползти дальше, нечто свыше вынуждает его медленно развернуться. Шум в голове завывает, орет, гремит самой ужасной грозой и грохочет разваливающимися зданиями. Уши закладывает, но звук не стихает, а только становится еще громче. Настолько, что голова идет кругом и разрывается от боли, словно бы затрещав по швам. Он и представить не мог, что шум может быть настолько оглушительным. Хотелось прижать ладони к ушам в попытках защититься от звука, но исходил он будто изнутри, засев в голове и не отпуская. От безысходности хотелось и жалко разреветься, потому что с ним явно творилось что-то вообще ненормальное, но он не мог с этим сделать ничего. И, черт бы его побрал, Моно неспешно шагал к нему, глядя с теплотой самого любящего на свете создания, точно рожденного, чтобы дарить и получать любовь. Будто то, что он прямо сейчас лез в голову к Беглецу, было благословением, а не преступлением против человечности. — Послушай, пожалуйста, — говорит он совсем тихо, находясь еще достаточно далеко, чтобы Беглец его не услышал, но голос отзвенел в голове. — Я правда не хотел прибегать к таким методам. Я, на самом деле, даже и не знал, что так умею. Просто вспоминал тех взрослых с Бледного. Помнишь, я говорил про них? Ну, те шизики, которые головами телевизоры били, чтобы к сигналу поближе подобраться. Все ненормально. Все совершенно ненормально. Беглец даже не знал, что ощущает, потому что на смену животному ужасу и разочарованию приходило и спокойствие, и радость, и аномальное счастье, и все это одновременно, то сменяя друг друга, точно идя хороводом, то перемешиваясь в какофонию из ощущений. — Просто если уметь делать все правильно, то можно влиять на чужие поступки и мышление. В их случае так сделать не получилось бы никогда, потому что личности больше нет, но здесь, на Чреве, еще реально влиять даже на некоторых обитателей. Видел, что с ним было? Понимаешь ведь, что я имею в виду? Беглец не может и не хочет понимать, потому что перестает вообще осознавать смысл сказанных им слов. Мысли не формировались в полноценные связанные предложения и фразы, звучание слов не совпадало с буквенным составом и лишалось смысла. — Я много тренировался. Ну, на разных созданиях тут, чтобы потом, если что… боже, как сказать это правильно?.. — Моно сбивается, словно стесняясь собственных слов. Беглец вдруг осознал, что не понимает, что Моно ему говорит. И не может думать. Соображать. Мыслить. — Поверь, я бы никогда так с тобой не поступил, если бы ты вел себя хорошо, — резко оказавшись в паре метров от него, ласково вещает Моно. — Я просто не могу позволить, чтобы с тобой хоть что-то случилось. Но ты это не понимаешь! Я очень хорошо к тебе отношусь и не могу смотреть на то, как ты себя губишь из-за собственной глупости. Я не позволю тебе погибнуть здесь. Я… ты уже достаточно важен для меня и… Просто постарайся меня понять. Это для твоего же блага. Когда Моно делает еще один мучительно медленный шаг в его сторону, зрение плывет и сменяется яркой белой вспышкой. Сначала Беглец пугается, что ослеп, но потом изображение замедляется, и оказывается, что это просто слишком быстро сменяющие друг друга видения. Что-то… серое, бледное, заброшенное. Это какой-то город, и… он видит и дома изнутри, и мокрые от ливня улицы, и это все с совершенно разных ракурсов и одновременно. Он видел весь этот чертов город со всех возможных точек одновременно, и это просто взрывало ему мозг. Эти… подобия людей с искореженными лицами. Битое толстое стекло кинескопа на полу, искрящаяся проводка, засохшая потемневшая кровь там, где явно случилось что-то плохое. Голова ужасающе сильно болела. Он ощущал все и ничего, видел одновременно сотни миль пространства, глох от белого шума и голоса мальчика, которого видел словно бы через тысячу слоев стекла — мутно, слабо и лишь силуэтом. — Я тебя никогда не предам, обещаю, — наконец, подойдя уже вплотную к нему, говорит Моно. — И больше никогда не назову тебя Беглецом, потому что сбегать ты сам не захочешь. Просто поверь мне. Я… я все сделаю, чтобы нам вместе было хорошо и безопасно. Беглец уже едва стоит на ногах. Мир плывет, троится, расщепляется на отдельные куски и утопает, растекаясь разводами масла на воде. Единственный четкий объект во всей этой немыслимой визуальной какофонии — Моно, протянувший руку и тронувший его лицо своей ладонью. Прикосновения расплывается жаром, и Беглец физически ощущает, как тело льнет к этой осторожной ласке вопреки тому, что мозг отчаянно кричит об отвращении и страхе. Моно смотрит ответно и неуловимо в нем что-то меняется, словно он не может решить, как конкретно идти дальше. Глаза от рябящего мира начинают болеть, и Беглец их прикрывает, в облегчении тычась в прохладную ладонь на своем лице, словно ища в ней спасение от боли и тошноты. А потом в лицо ему словно бьет теплая волна и когда он открывает глаза, то Моно оказывается еще ближе, и даже сквозь вязкую жижу, застрявшую в голове и не дающую мыслить здраво, Беглец понимает, что конкретно сейчас произойдет. И оно действительно происходит, потому что Моно прикрывает глаза и подается максимально близко, прижимаясь к его губам в робком поцелуе. Беглец знал, что когда-нибудь это может произойти. Моно несколько раз до уже пытался его поцеловать; это происходило невзначай и никогда не обговаривалось — Беглец его не отпихивал, не отчитывал и вообще никак не проявлял чрезмерной негативной реакции, но и радости не испытывал никакой, отворачиваясь и отстраняясь сразу же, как только для него намерения другого мальчика становились понятными. Было легче представить, что Моно оказался ближе обычного и замолчал совсем не ради чего-то более интимного, а просто потому что так сложились обстоятельства. Наверное, если бы он хоть раз распсиховался, ударил его или хотя бы скривился, то этого бы сейчас и не произошло. Моно отстраняется, выглядя при этом неожиданно невинно и смущенно, и этот его образ у Беглеца настолько не клеится со всем, что происходило до и то, что должно было произойти после, что… а… А что должно было произойти?.. Мир плывет и закручивается, и Беглец закручивается вместе с ним. Апогеем выступает одна единственная секунда, когда он забывает вообще все — мир, прошлое, настоящее, всех знакомых и друзей, все важное и незначительное, свое имя и имена всех, кого когда-либо слышал — а затем все темнеет и загорается вспышкой. Беглец заваливается вбок, и рвет с такой силой, что желчь брызжет и изо рта, и из носа, перемешиваясь с хлынувшей фонтаном кровью. Все это перемешивается и он едва не падает в образовавшуюся лужу, но Моно, пораженно выдохнув, подхватывает его и прижимает к себе. Мир приобретает очертания и резкость, возвращаются звуки и совершенно неожиданно Беглец понимает, что навзрыд плачет и кричит, еле опираясь трясущиеся руки. его всего колотит с такой страшной силой, но, как только он пытается начать дышать, кровь из носа брызжет фонтаном, не давая ему и шанса. Он буквально задыхается и абсолютно дикая мысль о том, что он, видимо, умирает, вдруг вызывает в нем успокоение, потому что он хотя бы снова может думать. Кровь, слезы и блевота смешиваются под ним и он снова блюет от одного взгляда на это. Моно рядом чертыхается и прижимает его плотнее, не давая упасть. Он кажется теплым и надежным, и стихший шум напоминает о том, что, видимо, он или сделал, что хотел, или не смог довести это до конца. И, судя по тому, что Беглец все еще очень сильно его боится и еще сильнее ненавидит — на этот раз все обошлось. Шум и видения, наконец, полностью пропадают, возвращая его во все то же темное помещение, на тот же самый каменный мост, туда, где его обнимает и жалеет Моно, раз за разом повторяя извинения. — Я не думал, что так выйдет, — тараторит он, поглаживая по волосам. — Я больше не буду так делать, клянусь… Его больше не рвет, но все равно страшно колотит, и он не может перестать рыдать. Хотелось орать так громко, чтобы горло разорвало от напряжения, потому что все пережитое за эти пару минут не отпускало, буквально крича ему в само сознание, что Моно может сделать с ним действительно все, что пожелает. И сделает. — Иди ко мне, — совсем уже нежно говорит Моно, осторожно притягивая Беглеца к себе. Его бледное лицо — все еще залитое и слезами, и кровью — утыкается Моно куда-то в грудь. Холодные пальцы ведут по мокрой щеке, поднимаясь к влажному от пота виску, а затем мальчик принимается перебирать его волосы. И все это настолько нежно и ласково, словно это не он еще секундами ранее кипятил ему мозг. — Все хорошо, я рядом. Такого больше никогда не повторится, правда. У Беглеца нет сил возражать ему. Нет желания спорить и отвоевывать право на одиночество. И его пугает вовсе не то, что ласка Моно действительно успокаивает, а его присутствие радует. Страшит его только один вопрос: он не хочет сопротивляться или уже не может?
