Предчувствие чистоты

Первый снег всегда пахнет Новым годом. Феликс знает, что до настоящего праздника это ощущение не доживёт, и потому радуется заранее. Он зовёт Хёнджина играть в снежки. Хёнджин фыркает, ноет «ну мы же не дети», в итоге соглашается (как будто кто-то сомневался), и вскоре они уже идут вместе по улицам, теряясь зачарованными взглядами в кружении снегопада. — Новый год нужно праздновать сейчас, с первым снегом, — говорит Феликс. — Представь: выпадает снег, все уходят с работы или с занятий играть в снежки, а на следующий день сидят дома, пьют какао и смотрят «Гарри Поттера».   — Ну да. А с остатком года что делать? — А кому он нужен? Только тем, кто ищет предлог, чтобы отложить новую жизнь. Трусам, которые ждут удобного момента, чтобы сделать то, что хочется сделать сейчас. Хёнджин смеётся. Когда он смеётся, Феликсу хочется его обнять, крепко-крепко, и долго не отпускать. Но Феликс не делает этого; может быть, он сделает это на Новый год. Улицы нарядны и торжественно чисты. Остановившись, Феликс оборачивается и смотрит на тянущуюся за ними цепочку тёмных слякотных следов. — О чём задумался? — спрашивает Хёнджин с расстояния в несколько шагов, и, когда Феликс поворачивается к нему, бросает в него снежок. Феликс не успевает прикрыться, и снежок прилетает ему в шапку, разлетаясь ледяной кашей по лицу. — Эй, прости, — в тоне Хёнджина искреннее сожаление, но Феликсу весело. — Без предупреждения? Не честно! — смеётся он и, наскоро слепив снежок в ответ, запускает им в Хёнджина. Так они дурачатся, притворяясь детьми, пока, в конце концов, Хёнджин не затаскивает Феликса в свеженаметённый сугроб. Феликс стучит зубами от холода, но ему так хорошо, что он не замечает этого. Сырой снег забивается в рукава и под шарф. Мокрые волосы висят сосульками и липнут к щекам и губам, заставляя отфыркиваться. Они с Хёнджином сидят в снегу, тяжело дыша и глядя друг на друга, и вдруг Хёнджин снимает перчатки и начинает поправлять выбившиеся из-под шапки Феликса волосы, попутно вытирая его щёки — они мокрые, как будто Феликс плакал, но это только снег. Руки у Хёнджина всегда тёплые, и можно подумать, что он никогда не мёрзнет. Его прикосновения нравятся Феликсу настолько, что он невольно закрывает глаза. Ему хочется, чтобы это продолжалось как можно дольше, но, напоследок схватив Феликса за улыбающиеся щёки, Хёнджин убирает руки. Это весело (говорит себе Феликс). Ощущение, которое он испытывает, когда Хёнджин перестаёт к нему прикасаться, больше всего похоже на боль. Руки Хёнджина мягкие и тяжёлые. Феликс помнит все моменты, когда они лежали на его плечах, на колене или на затылке, рассеянно перебирая волосы. Помнит, как этим сказочно белым вечером Хёнджин, забывшись, вёл его за руку по улице. Помнит смутное чувство пустоты, когда Хёнджин его отпустил. Эти мысли не дают покоя, и ночью, кутаясь в одеяло, Феликс позволяет себе зайти в своих фантазиях слишком далеко: он представляет руки Хёнджина на своём обнажённом теле. На шее (он кладёт горячую ладошку себе на шею и чувствует, как бьётся пульс). На животе (ведёт пальцами вдоль линии тёмно-золотистых волос, забираясь под резинку штанов). На бёдрах (он разводит их руками). Не зная, можно ли так фантазировать о друге (наверное, нельзя), пытается представить, каким будет секс с ним (спойлер: нежным). Закрыв глаза, тянется губами к ночной темноте. Представляет поцелуй — Хёнджин пользуется вишнёвым бальзамом для губ; значит, поцелуй будет сладковатым с кислинкой. Фантазии похожи на сны наяву — на короткие мгновения они становятся так же реальны, как собственная тёмная спальня и пустая постель. Феликс проводит руками под футболкой. Пробует ласкать свои соски, но знает, что пальцы Хёнджина будут делать это совсем по-другому — слаще и медленнее. В его прикосновениях будет что-то успокаивающее. С ним будет не страшно, думает Феликс. С этой мыслью, в облаке сладких фантазий он сворачивается клубком и засыпает. Белые дни и чёрные долгие ночи — так выглядит начало зимы. Иногда это монохромное совершенство разбавляет полоска ледяной голубизны неба, красноглазый рассвет после бессонной ночи или разноцветные огоньки праздничных гирлянд. — Есть планы на новогоднюю ночь? — между делом спрашивает Хёнджин. Феликс пожимает плечами. — Месяц ещё до неё. В длинном чёрном пальто Хёнджин кажется чужим, незнакомцем из книг. Он мажет губы своим бальзамом, но они всё равно покрыты тёмными корочками и сухими чешуйками. Снежинки путаются в его волосах. Ложатся на плечи пальто. Тают на ресницах. Они идут по улице в золотом сумраке городской иллюминации, и, как что-то само собой разумеющееся, Хёнджин ловит замёрзшую руку Феликса и прячет в тепло своего кармана. Феликс смотрит на него вопросительно, чуть испуганно, но Хёнджин не замечает этого. Как будто нет ничего такого в том, чтобы вот так идти по улице с другом. Может быть, так оно и есть? — думает Феликс. Может быть, они могут просто идти, держась за руки, и в этом нет совсем ничего странного. По ночам, перед сном, у Феликса теперь новое занятие (не то, о котором можно подумать): он выбалтывает все свои секреты Хёнджину (лучше бы дрочил). Говорит то, что не собирался говорить никому и никогда, и потом, когда они встречаются днём, ненавидит себя за это, уже зная, что не сдержится снова. — Эти шрамы… они не случайность. Я резал себя. — Я знаю, — спокойно отвечает Хёнджин. — Знаешь? Откуда? — Феликс садится на кровати, глядя на своё отражение в тёмном окне — там, в зимней черноте, он похож на призрака. — Просто знаю. Бывает ведь так, что ты просто знаешь что-то, с самого начала? — Вроде как в кино, когда ты понимаешь, что персонаж умрёт, едва он появляется на экране? — уточняет Феликс. — Да. Вроде того. Феликс ложится обратно в постель, забирается под одеяло с головой. «И ты продолжал общаться со мной как ни в чём не бывало?» — хочется ему спросить, но он знает, что это прозвучит глупо. — Не хочешь встретить Новый год где-нибудь вместе? — спрашивает он вместо этого. — Может быть, погулять по городу, взять какой-нибудь еды, завалиться к тебе или ко мне и, я не знаю, пересмотреть «Гарри Поттера»? Феликс уверен, что Хёнджин скажет, что у него уже есть планы. Но Хёнджин говорит: — Да, неплохая идея. Я немного устал от шумных компаний. — Правда? — Феликс снова резко садится на кровати, сбрасывая с себя одеяло. — Только не говори, что ты уже передумал. — Нет, я очень, очень рад, что ты согласился. Хёнджин в ответ смеётся. Феликс обещает себе, что непременно обнимет его в следующий раз, когда они будут вместе и Хёнджин засмеётся. На следующий день, когда они сидят в кафе и рука Феликса оказывается рядом с рукой Хёнджина, тот кладёт ладонь ему на предплечье и ведёт ею вдоль шрамов — так, словно в этом нет ничего такого. Исходящее от него тепло проникает под кожу и, кажется, исцеляет что-то внутри. — Мой первый секс был… это было плохо, — голос Феликса дрожит так сильно, что он едва может говорить. —  Это было, ну, как то, что я делал с руками. Я сделал это, чтобы причинить себе боль. Чтобы кто-то другой причинил мне боль. Хёнджин молчит. Его молчание представляется Феликсу темнотой, более глубокой, чем ночь за окном. — Почему? — спрашивает он, наконец. — Я не знаю, — отвечает Феликс. — Почему люди вообще делают то, о чём потом жалеют? Мне казалось, что это было именно то, чего я заслуживал. — Но ты же знаешь, что это было не так? — спрашивает Хёнджин. Теперь уже Феликс молчит, и Хёнджин настойчиво повторяет: — Знаешь? Феликс вешает трубку — и сбрасывает вызовы, когда Хёнджин пытается дозвониться. «Я не хочу об этом говорить. Прости, что вообще начал этот разговор», — пишет Феликс, и больше они об этом не вспоминают. После этого фантазии Феликса приобретают оттенок грусти — он знает, что теперь Хёнджин не сможет полюбить его. Как можно любить того, кто признался в таком? Слишком глупые ошибки, которые нельзя оправдать даже перед собой. Он не жалеет всё равно. Он уверен: Хёнджин должен знать правду. Закрыв глаза, он вспоминает, как чужие руки, холодные и липкие, шарили по его телу. Вспоминает, как сначала он пытался подыгрывать. Заставлял себя не сопротивляться. А потом, когда от реальности происходящего ему стало страшно и он понял, как неправильно всё это было, эти руки вдруг стали ужасающе сильными и прижали его к кровати, не давая сбежать. Феликс садится в своей постели, смотрит на кружащийся за окном снег. Слёзы бегут по его лицу, и он по-детски слизывает их у уголков губ. Он представляет, как прикосновения Хёнджина, может быть, исцелили бы его, заставили забыть, но говорит себе не думать больше об этом. Наутро после слёз лицо чуть зудит, но это ощущение не кажется неприятным. Лёгкий мороз и негреющие лучи зимнего солнца касаются его кожи с восхитительной нежностью. Под конец года весь мир вдруг становится ласковым. Белизна дней и слишком долгие ночи; снежинки, которые целуют его щеки вместе со слезами; новогодние мелодии в супермаркете у дома; цветочный запах от шарфа Хёнджина, который тот надел на него, когда Феликс в очередной раз замёрз. Феликс думает: «Вот бы Хёнджин мог коснуться больной части моей души, как коснулся моих шрамов, и я бы почувствовал себя исцелённым». В новогоднюю ночь они снова играют в снежки. Феликс смеётся, забыв о сыром холоде, давно пробравшемся под одежду, и руках, заледеневших настолько, что он не чувствует пальцев. Запах тропических цветов от шарфа Хёнджина мешается с запахом снега, и Феликс невольно представляет нежные лепестки, скукоживающиеся от мороза. Где-то вдалеке взрываются фейерверки. — Мы пропустили полночь, — смеётся Хёнджин и вдруг, обняв Феликса за плечи, целует его в щёку. Феликс смотрит на него удивлённо — обычно Хёнджин ведёт себя сдержаннее, но тем ценнее становится этот момент. В квартире Хёнджина тепло и пахнет яблочным пирогом с корицей, который они в порядке эксперимента испекли вместе. Феликс потирает никак не согревающиеся пальцы, и это замечает Хёнджин. — Всё ещё мёрзнешь? — спрашивает он и берёт его за руки. Феликсу отчего-то неловко — и становится ещё более неловко, когда Хёнджин прячет его руки себе под свитер. Через тонкий хлопок футболки Феликс чувствует близость его тела. Быстрее, чем он успевает себя остановить, его пальцы скользят вверх по животу и груди Хёнджина, пока что через ткань, и останавливаются напротив сердца. Хёнджин ничего не говорит, только улыбается. Он зачёсывает Феликсу за уши мокрые волосы. Прикладывает тёплые ладони к его щекам. — Какие холодные! — говорит он и тут же, взглянув из-под ресниц, спрашивает: — А губы? Тоже холодные? Под его взглядом Феликс замирает и не может даже вдохнуть. Облизнувшись, Хёнджин прижимается горячими губами к губам Феликса. Пробует их языком — и это самое нежное прикосновение из всех, какие испытывал Феликс. Разомкнув губы, Феликс тянется к нему в ответном поцелуе, забыв о том, как страшно ему было когда-то. У губ Хёнджина солоноватый вкус крови из маленькой трещинки, и на них совсем нет вишнёвого бальзама. — Пойдём в спальню? Феликс не может ответить, но позволяет взять себя за руку и отвести к кровати. Какая-то часть его ждёт, что сейчас с ним снова будут жестоки. Если это сделает Хёнджин, то будет гораздо больнее, — думает Феликс, но не останавливается ни на секунду. Мягко взяв его за плечи, Хёнджин укладывает его в постель и забирается следом. Он целует Феликса снова и снова (в тот раз никто его не целовал, и поцелуи не вызывают у него дурных воспоминаний). Его руки скользят по телу Феликса, гладя его через одежду, потом — под ней, медленно раздевая. Феликс пытается подавить дрожь, но Хёнджин замечает её. Целует его руки — они дрожат сильнее всего. Губы. Обнажённые бёдра. — Если тебе станет страшно, или больно, или ты просто захочешь прекратить — скажи мне. Я сразу остановлюсь, — говорит он, глядя Феликсу в глаза. Это совсем не то, чего он заслужил, и Феликс говорит: — Тебе не обязательно быть со мной таким. Его голос совсем тихий, чужой. Может быть, это говорит даже не он, а что-то другое, что живёт в нём вместе со страхом. — Ты знаешь обо мне всё, — продолжает Феликс. — Ты можешь сделать со мной всё, что захочешь. Я всё равно… всё равно буду любить тебя. Что можно сделать после таких слов? Феликсу кажется: Хёнджин должен или сбежать, или сделать то, что он только что предложил. Но Хёнджин смотрит на него так, словно ожидал чего-то такого. Он спокойно говорит: — Ты знаешь, что это не то, чего мы оба хотим. Он гладит Феликса по волосам. Целует, заставляя Феликса вспомнить все свои фантазии. Его прикосновения действительно успокаивают. Его руки именно такие, как Феликс представлял: они тёплые и тяжёлые, ласковые и уверенные. Они не хватают, только гладят. Хёнджин в реальности оказывается любопытнее, чем в мечтах Феликса — он не ограничивается прикосновениями к его груди и бёдрам. Он трогает и целует его везде: гладит за ухом и целует мокрые уголки глаз. Щекочет пальцами под коленкой, заставляя засмеяться. Просунув руки под лопатки, ведёт ладонями вниз, и Феликс выгибает спину, удивляясь тому, насколько это приятно. Близость его тела ощущается так правильно, что это похоже на чувство возвращения домой. Отдельные моменты врезаются Феликсу в память: соприкосновение их бёдер, кожей к коже; взгляд Хёнджина, когда он обводит губами шрамы на его руке; горячее дыхание у уха и тихий вопрос: — Тебе не больно? Феликс только коротко мотает головой. Ему совсем не больно, ни от пальцев Хёнджина, ни от его члена, и это странно, как будто всё происходит не на самом деле, а во сне, где боли не бывает, но ощущение настолько реально, что он не может сомневаться. Хёнджин нежен с ним во всём. Он любит его медленно и долго, доводя до грани постепенно, заставляя дрожать теперь уже от изнеможения. Феликс теряется в ощущении его близости. Одной рукой он держится за его плечи, как человек, боящийся упасть, а другую кладёт ему на бёдра, чтобы чувствовать начало тех движений, которые заканчиваются в его теле. Незадолго до конца, до того момента, когда удовольствие полыхнёт сладостной вспышкой, они обмениваются коротким взглядом, словно видят друг друга впервые, и после этого, сам не зная почему, Феликс начинает целовать лицо Хёнджина, его щёки, ресницы, нос и губы. Хёнджин гладит его по волосам и шепчет что-то успокаивающее. Что-то про то, что он здесь и всегда будет рядом. Потом — прижимается раскрытыми губами к его шее и впервые причиняет лёгкую боль: втянув кожу в рот, он оставляет тёмную отметину — наутро Феликс будет разглядывать её в зеркале и, улыбаясь, обводить кончиками пальцев. Перехватив руку, которой Феликс обнимает его плечи, Хёнджин прижимает её к подушке у него над головой. Сплетает их пальцы. Потом — ещё один поцелуй. Несколько особенно глубоких толчков. Взгляд — долгий, внимательный, и под этим взглядом, сжимая руку Хёнджина, Феликс кончает. Темнота в квартире Хёнджина пахнет как его шарф — экзотическими цветами и теплом. За окном, в розовато-серой городской ночи, идёт снег. Устроив голову на плече Хёнджина, Феликс водит кончиком пальца по его груди, вычерчивая невидимые узоры. — У тебя бывало, ни с того ни с сего, чувство, словно ты вернулся домой после долгих лет отсутствия? — спрашивает он. — Иногда. С тобой, — говорит Хёнджин. Феликс улыбается. Ему кажется, он будет улыбаться теперь всегда. — Это взаимно, — шепчет он и прижимается к его боку.