Trauma bonded dogs

      Стены гостиничного номера обклеены обоями светло-зеленого цвета, почти такого же, как лицо Дина после неудачной попойки. Две идентичные фотографии поля с голубой кляксой озер, местные пейзажи – в тонких пыльных рамках прямо над кроватями.       Сэм, сидящий на одной из кроватей, вписывается в этот натюрморт неожиданно удачно. Смятая рубашка, закатанная по локоть, и горы бумаг вокруг – газеты, книги, отцовский журнал, лэптоп – и на этот вечер Сэмми потерян для общества. Брови сведены к переносице, внимательный взгляд пересекает страницу за страницей, ручка, зажатая в пальцах, нервно бьет по книге еще раз, и еще раз, и еще…       Затем тишина.       – Что нашел?       Дин, вообще-то, тоже должен просматривать документы – на его кровати разбросана такая же куча бумаг, но смотреть, как работают другие, всегда приятнее. Он поднимается на ноги, разминая затекшую поясницу, кряхтя на весь номер. Тут пахнет пылью и сыростью. Как и во всех мотелях, где они привыкли останавливаться.       Но когда он наклоняется, пытаясь вчитаться в мелкий шрифт крошащегося от старости фолианта, он попадает в радиус личного пространства Сэма. Здесь пахнет мотельным мылом, потом и теплом. Сам Дин не в состоянии заметить, как на малейшую долю секунды его плечи расслабляются, оказавших в незарегистрированной зоне комфорта.       «Он помнит его детский запах. Помнит, как держит его на руках, завернутого в пеленки, каким теплым и мягким кажется хрупкое тельце его маленького брата, и невольно становится страшно, что даже дуновение ветра может причинить ему вред. Но Дину всего пять. Как он может победить ветер?»       – Что-то нашел, – хлопает крышка закрытого лэптопа, книга двигается ближе. Сэм прокашливается и читает: – Деймос и Фобос, в переводе «страх» и «ужас» – древнегреческие боги, сеющие раздор на полях сражений. В литературе они упоминаются иногда как кони Ареса, бога войны, но также и как его солдаты, в человеческом обличии.       Дин перетягивает книгу на себя, щурясь.       – Либо это, либо чокнутый призрак, либо в этом городе каждую неделю умирает по семь человек от сердечных приступов. Ну, знаешь, случайно, – Сэм невнятно хмыкает в ответ. – Как их убить?       – Считается, только Афина Паллада могла прогнать их с поля боя. Она была покровительницей мудрости и не терпела бессмысленного кровопролития. Ее изображали со шлемом и эгидой или копьем «Невероятная»…       – Да-да, отлично, Сэмми, так как их убить?       – Мы не сможем купить копье в любом продуктовом магазине, Дин. И в музеях такое не хранится, в конце концов, для большинства людей это – лишь мифы… У меня есть одна идея, но это только догадки…       – То есть – ничего? – Сэм пожимает плечами и открывает лэптоп, по номеру раздается щелканье клавиш. – Чудненько. Тогда попробуем по старинке.       Он достает из дорожной сумки ангельский клинок, и с каких пор убивать монстров оружием Ангелов самого Господа у них считается «по старинке» – большой вопрос, но Сэм никак это не комментирует. Несколько минут усердного печатания в компьютере, похоже, наконец дают плоды. Он замирает, вчитываясь в горящий экран, и подрывается с места, на ходу натягивая куртку.       – Куда собрался?       – Я быстро. Надо купить кое-что.       – Захвати пива на обратной дороге, лады?       Сэм вылетает в коридор, ничего не ответив. С его уходом воздух в номере холоднеет, но Дин старается это не замечать. Его расшатанные нервы переживают не лучшую неделю, и нет никаких сил ворошить это осиное гнездо, просто чтобы добиться хоть какого-то ответа.       Вечно холодная сталь ангельского клинка льет голубые отблески на ладони. Красиво. Рукоять и лезвие плавно переходят друг в друга, идеально сбалансированные – с них удивительно легко смывать кровь.

***

      Заходят как-то два агента ФБР в комнату страха, и один из них говорит:       – Тут пахнет кошатиной.       Дин морщится, потирая нос, и тут же становится еще более недовольным, чем обычно. Они подходят к стойке для покупки билетов, и его фигура в мгновение кажется выше и шире, темной-темной, хмурой-хмурой. Сегодня он играет плохого полицейского. Впрочем, как и всегда.       Молодой парень с черными вьющимися волосами, торчащими на висках во все стороны, приветствует их широкой улыбкой, но та тут же потухает, стоит удостоверениям едва не впечататься в его лицо.       – Мы бы хотели задать пару вопросов.       Голос Сэма настолько же мягок, насколько колюч взгляд Дина. За спиной менеджера висят цветные плакаты «Самая большая комната страха в штате». К его черной футболке приколот бейджик с именем. Фред.       – Я знаю, зачем вы пришли, – тяжелый вздох. Фред поворачивает голову сначала в одну, потом в другую сторону, чтобы убедиться, что никто их не подслушивает. В комнатке два на два метра это едва ли необходимо. – Я уже рассказал все полиции. Это был обычный день. Они просто пришли. Покричали, попугались, все как всегда. Тут постоянно кричат. А потом просто… – в тусклом свете, призванном нагонять страх, его глаза едва заметно блестят от слез, – они просто замолчали. Я ничего не знаю больше. Боже, я клянусь, парни. Оставьте нас в покое.       Дин задумчиво хмыкает, осматривая администраторскую стойку. Недовольно сжатые губы, левая бровь чуть приподнята, чтобы пугать гражданских. Трудно не заметить, как ему нравится эта роль.       – Нам нужны записи с камер.       – Ладно. Но это займёт пару минут.       – Мы подождем.       Они отступают, как по команде встречаясь взглядами. Дин засовывает руки в карманы брюк, что означает недовольство. Воротник его рубашки с левой стороны торчит, наверное, смятый во время поездки на машине. Сэм поправляет его, мысленно прося брата держать себя в руках. Пока что это дело идет ужасно медленно.       – Вообще-то мы зашли поговорить с управляющим.       – Ну… – Фред отрывается от компьютера под стойкой и морщит лицо. – Теперь я управляющий. Это было место моего деда, но он скончался неделю назад. Если хотите знать… раньше здесь никто никогда не умирал.       Его выражение лица говорит само за себя. Бедный парень надеется не потерять работу.       И затем из глубин помещения раздаются крики. Менеджер и ухом не ведет.       Но Сэм и Дин реагируют мгновенно. Как охотничьи собаки, взявшие след, они в секунду превращаются в две напряженные пружины. Синхронно повернув головы в направлении звука, они принимают одинаковые выражения лиц, еще чуть-чуть – и сорвутся с места спущенными с тетивы стрелами.       Долгие годы, холодными зимами и жаркими летами они слышали эти крики в кошмарах и наяву. Крики живых людей и мертвых, крики, плачь и зов о помощи. Они знают эти звуки.       Они выросли среди них. Запомнили как материнскую колыбель. Кровь и запах серы встали на одну линию с такими обыденными вещами, как хлопья на завтрак или просмотр сериалов по субботним вечерам.       Они слышали крики. Они бежали к источнику звука, а не от него – эти действия закрепились глубоко в сознании, въелись в кости смертельным ядом, который когда-нибудь их точно убьет, но не сейчас. Сейчас – он делает из них отличных охотников.       Дин почти срывается с места, но в грудь врезается тяжелая ладонь. Сэм удерживает его, едва заметно кивая в сторону. Там из-за штор, над которыми горит табличка «Выход из комнаты страха», выходит пара – мужчина и женщина. Они кажутся напуганными, но еще они улыбаются, а еще – они живы.       Дин трясет головой, тут же разворачиваясь. Рука топорщит волосы на затылке. Внезапно подскочивший пульс не успокаивается так легко. Он бросает взгляд на брата, чтобы заметить, как тот изо всех сил пытается вернуть прежнее выражение лица.       Профессиональная деформация, мать его.       Дин незаметно хлопает его спине и подходит к стойке, складывая на нее локти.       – Ну, долго там еще?       – Нет… – маленькую серую флешку передают осторожно, как бомбу, готовую в любой момент взорваться.       – Круто. Мы пойдем, – прежде чем отойти, Дин кивает в сторону только что вышедших посетителей. – Похоже, людей не пугает, что здесь кто-то умер.       – Куда там. Народу еще больше стало.       Дин трясет флешкой в знак благодарности, не понятно, когда успев сбросить образ плохого полицейского. Они выходят из здания – в осенний полдень в Миссури неожиданно солнечно. Сэм прикрывает лицо рукой, в то время как Дин не упускает возможность достать из внутреннего кармана солнцезащитные очки. Надев те и покрутившись напротив водительской двери, рассматривая собственное отражение, он снимает очки и наконец садится в машину.       Импала шестьдесят седьмого года приветственно урчит, переходя на мягкий рокот, когда ее колеса выезжают на дорогу. То, как Дин прикасается к ее рулю, всегда четко и неуловимо нежно.       То, как Дин сейчас смотрит на своего брата, можно описать примерно теми же словами.       – Что у нас есть?       Сэм откидывается на спинку сиденья. Он молчит с секунду, но потом послушно декламирует:       – Семь жертв. Причина смерти – сердечный приступ. Умерли одновременно, в комнате страха. На телах никаких следов. Эктоплазмы и серы – между прочим, тоже… Дин, не уверен, что это призрак.       – Ведьмовские мешочки?       – Мимо.       – Значит, ночью вернемся и осмотрим все.       – Что, если это Деймос и Фобос?       – Ангельский клинок должен сработать. Сэм, хватит спрашивать глупые вопросы, не время…       Он осекается, замолкает. Сэм выглядит уставшим, будто мучается от головной боли. Его взгляд следит за дорогой, провожая каждый попадающийся на пути поворот. Челюсти плотно сжаты. Что-то едва заметное, что-то, что начинаешь замечать только спустя годы бок о бок, в нем выдает беспокойство.       – Что?       – Не знаю, Дин. Мне не нравится это дело.       – Хах, а мне не нравится душ в нашем номере.       – Нет, правда, что-то странное…       Дин барабанит пальцами по рулю, повернув на улицу, ведущую к мотелю. Рваный ритм в такт шуршанию асфальта под колесами. Бам-бам-бам. У Сэма точно такая же привычка.       – Ладно. Но что мы можем сделать? Только поехать, поймать этих тварей и убить. Это все. Так что… успокойся уже.

***

      Ночью комната страха выглядит почти пугающе – на стенах застыли манекены в лохмотьях, пародирующие ведьм и знаменитых серийных убийц и персонажей из ужастиков. Сэм подсвечивает фонариком Джека Потрошителя, разглядывая манекен с лицом, словно наелся лимонов.       – Похоже, весь бюджет ушел на химическую завивку парня за стойкой, – шепчет Дин, углубляясь в лабиринт.       – Не думаю, что те кудряшки были искусственными.       Дин разочарованно оборачивается, но Сэм лишь пожимает плечами. Они двигаются дальше. Пистолет – наготове. Стоит им замолчать, узкий коридор погружается в мертвую тишину. Они тут же смягчают шаги.       Пробираются почти вслепую, потому что, оказалась, карта помещения, которую они достали в городском архиве, не отражает всех закутков и тесных проемов.       Боже, как тут тихо.       Дин продолжает уверенно идти, но с каждым шагом в голове громче звучат слова брата. «Не знаю, Дин. Мне не нравится это дело». У Сэма хорошая интуиция. Может, это из-за способностей, которые у него когда-то были, а, может, и нет.       Иногда Сэм ошибается. Но намного чаще он оказывается прав. Как бы ни хотелось это признавать.       – Это то место, да?       Свет фонаря, словно ручная луна, падает на зал впереди. Здесь коридор расширяется, перетекая в подобие овальной комнаты, окруженной свисающими со стен манекенами людей и их частей тела. Дин не повелся бы на такое и в три года, но в этой жуткой тишине, да еще и когда слова Сэма стучат в голове без передышки – он не может на них смотреть.       Слева звучат мягкие шаги. Ощущение чужого присутствия, которое он узнает сразу и безошибочно. Сэм подходит ближе и занимает свое место, пробегая фонариком по другой стене.       Почему же тут так тихо, черт?!       – Там…       Договорить не успевает. Они оборачиваются, вскинув пистолеты. Нажатие на курок, почти выстрел. Повисшая в воздухе команда «фас», мысленно отданная самим себе.       Но это всего лишь Фред.       – Черт! Вы тут какого хрена, парни?       Юноша дергается в сторону, прикрывая голову. Фонарик падает из его рук и тут же отключается, но в этом нет необходимости – два других уже направлены в его лицо.       – А ты что тут делаешь?!       Дин трясет пистолетом, грозясь прострелить тому ноги. Ему не страшно. Конечно нет. Но что-то…       Что-то в улыбке, которая появляется на лице Фреда, поднимает по спине табун мурашек. Что-то нечеловеческое. Что-то до чертиков пугающее.       – Я отвлекаю вас.       У Дина и Сэма одна тревожная кнопка на двоих.       Их растили одним кнутом и пряником, вдалбливали в головы одни и те же команды. Они могут двигаться абсолютно синхронно, даже не смотря друг на друга. Запертые в разных комнатах для допроса в полицейском участке на отшибе штата, они безошибочно угадают, что скажет другой.       Они – два бойцовских пса, которые чертовски хорошо выполняют свою работу.       Но сегодня им не везет.       Чья-то рука касается их еще до того, как они успевают развернуться. Звучат выстрелы – даже с глушителем четко различимые в этой тишине. Пули вгрызаются в пол и стены, не задевая цели. Слева раздаются шаги.       – Вот это реакция! Но я все равно быстрее.       Дин вытягивает руку и с силой оттаскивает Сэма в противоположный угол. Вновь стреляет – звон тонет в низком хохоте.       – Ты думаешь, это на мне сработает?       Что бы это ни было, Дин бросается вперед. Ангельский клинок сверкает падающей звездой в его руке, когда он замахивается. Сэм стреляет еще раз, отвлекая внимание, но их обоих отшвыривает к стене – выбивая весь дух.       Дин слышит собственный стон боли издалека. Хорошо бы ребра не сломать.       Когда он открывает глаза, ангельский клинок лежит где-то в противоположном углу – слишком далеко. Он тут же оборачивается, пытаясь вырвать из темноты хоть крупицу знакомого образа. Брат там. Сэм в метре от него корежится на полу, пытаясь подняться, чертыхаясь под нос. В порядке.       – Ты кто, черт возьми?!       Свет от упавшего фонарика мажет по полу перед ними и падает на стену, выхватывая кусочки образов – манекены, кривые зеркала, куски тряпок, развешенные в надежде наводить страх на посетителей. В эту полоску жидкого золота встает человек. Что-то большое и живое крутится у его ног, что лишь спустя пару секунд удается распознать как огромного льва. Так вот почему тут пахнет кошками.       – Ты хочешь, чтобы я представился? Ладно, – плотоядная улыбка от уха до уха. Та же улыбка в голосе. – Я – Деймос. А это мой брат. Но вы с ним уже знакомы.       Дин почти смеется, кривясь от боли в ребрах. Фред. Фобос.       Довольно оригинально, ага.       Он собирается как-нибудь прокомментировать выбор столь очевидного имени, но слова застревают в глотке. А вместе с ними – весь воздух. Его сердце сбивается с ритма и вдруг заходится так быстро, что он может физически это почувствовать.       Он вспоминает. Картинки проносятся перед глазами с ужасающей скоростью, закручиваясь тошнотворным калейдоскопом.       Он вспоминает их.       – Что ты сделал?!       Деймос заливается жутким смехом. Дин чувствует, как дрожат руки, как холодно становится – изнутри.       – Отвечай, что ты сделал?!       – Дин.       Одно слово тихим шепотом. Он услышит его всегда и везде.       «Дин – я хочу посмотреть телевизор. Дин – пошли играть. Дин – Я голодный. Дин – кажется, я заболел. Дин. Мне страшно. Дин. Куда ты? Дин».       Сэм смотрит на него своими большими-большими оленьими глаза, и в них он видит свое отражение. Отражение своих демонов, восстающих из глубин души.       – Дин.       Дин вспоминает всех, чья кровь на его руках и на его совести. Бесконечная, безумная шарманка проигрывает в его голове их имена и лица вновь и вновь, и он чувствует, что она никогда не остановится.       Они ненавидят его. Они никогда его не простят.       Они видит отражение собственного ужаса в глазах брата.       – Все хорошо, Сэм.       – Ну что ты, – мурлыкающе поет Деймос, оказавшись совсем близко. Лев, трущийся где-то поотдаль, тихо рычит. – Все совсем не хорошо. Скоро вы умрете. Но перед этим – увидите свой самый жуткий кошмар… Наслаждайтесь.       Эхо его слов звенит под потолком. Его голос кружится в голове черным дымом, отравляя кровь.       Дин прикрывает глаза, надеясь хоть на секунду оказаться в покое, но это делает только хуже. В черноте под веками воспоминания кажутся еще ярче. Но он справится. Надо только добраться до клинка.       Если голос Деймоса звучал совсем близко – то Фобос продолжает держаться на расстоянии. Медленно он обходит комнату, осматривая стены, словно его действительно заботит их состояние. Тяжело вздохнув, он поворачивает голову и произносит таким же невинным тоном, каким говорил с ними еще днем:       – Я знал, что вы приедете. Хоть и предпочел бы не встречаться с вами. Мне нравилась моя жизнь – честно. Тихие деньки обычного человека. А как удобно было питаться страхами! Я ведь просто гений! – Деймос прыскает от смеха, но Фобос не останавливается. – К сожалению, моему брату мало простого страха. Он приехал сюда и начал наводит на людей ужас. Но что поделать… нам нужно как-то питаться.       – Ублюдок.       – Забавно слышать это от тебя.       Дин не может перестать смотреть на Сэма – потому что его лицо меняется с каждой секундой. Он там, в темноте, во власти самого страшного своего кошмара.       Сэм шепчет его имя, и по его щеке вдруг скатывается слеза.       И тут Дин приходит в ужас. Сэма трясет крупной дрожью, пот блестит на лбу и верхней губе.       Не важно, какие страхи может пережить он сам. Сэм… Ему плохо.       – Дин…       Он скулит побитым щенком и хватается за куртку прямо над сердцем. Он открывает глаза, блестящие от слез, и в темноте его испуганное лицо кажется нечеловечески белым. Дин чувствует, как сердце падает вниз с бешеной скоростью.       «Он был тем, кто успокаивал Сэма, когда тому приснился его первый кошмар. Он был тем, кто ухаживал за ним, когда в четыре Сэм подхватил пневмонию. Он помнит, как тяжело он дышал, каким красным от вечных слез было его круглое детское личико. Он помнит этот всепоглощающий ужас, когда жаропонижающие перестает действовать, а Сэм на его руках начинает плакать еще громче. Он помнит, как подумал, что вот так и потеряет своего брата – укачивая его на руках».       Он сжимает лицо Сэма ладонями и поднимает, заставляя посмотреть на себя.       Его брат впервые, как ему исполнилось шесть, плачет от страха.       Черт возьми.       Боже, Сэм, только дыши.       – Все будет хорошо. Сэм. Сэм? Сэмми? Слышишь?       – Мы умираем, – голос дрожит, хрипит, скатывается в шепот.       Дин с силой прижимает его лоб к своему. Руки трясутся. Щекам становится холодно.       – Нет. Нет. Ни за что. Не сегодня.       Он вырос таким большим, перегнал Дина в росте, перегнал в ширине плеч. Уже давным-давно Дин поднимает голову, когда говорит с ним, потому что его брат, похоже, переел растишки. Но сейчас Сэм в его руках превращается в того четырехлетнего малыша, без мамы рядом и без отца. Он жмется к единственному живому существу, которому доверяет. Дин понимает, что не может дышать.       Ему больно-больно-больно. В груди сдавило так, что пора завыть. Перед глазами все кружится.       – Дин. Дин!       Сэм держится за него, не давая упасть.       Боже, как же ему страшно.       И он ничего – ничего не может сделать.       – Дин.       Сэм прижимается к его щеке своей, и Дин чувствует его тепло, хотя кажется, что весь мир вокруг превратился в огромный айсберг.       – Я здесь. Я здесь. Мы вместе.       – Сэм.       Он не глядя протягивает руки и хватается за брата, как утопающий. Он знает эти руки. Шершавая фланель клетчатой рубашки. Широкое горячее запястье. Его держат.       Сэм прижимается к его щеке, и их слезы смешиваются. Его рука поднимается по плечу и впечатывается в изгиб шеи, прижимая заполошно бьющуюся вену, словно давление поможет успокоиться. Затем он сжимает ладонь, и его короткие ногти царапают нежную кожу шеи и изгиба плеча, оставляя кровавые дорожки. Сдирая верхние слои кожи, пуская кровь, как чертов вампир. Боль острая, яркая – Дин шипит и поднимает руку, запутывая ту в длинных волосах брата. Сжав те изо всех сил, он оттаскивает Сэма от себя, матеря последними словами.       Засранец. Не мог придумать ничего получше?       Сэм не обращает внимания на то, что его волосы скрутили в кулак. Кажется, он совсем не чувствует боли. Его щеки блестят от слез, когда он криво улыбается.       «Дин помнит, как его младший брат становился все старше и старше. Он помнит, как красное круглое детское личико постепенно начало вытягиваться и терять привычную мягкость. Помнит, каким забавным казался его нос, когда он был подростком. Помнит, как однажды его брат улыбнулся, и Дин не смог подобрать ни одно глупое сравнение. Его Сэмми вырос».       В следующую секунду Сэм дергается вперед, и они соприкасаются губами. Дин застывает, так и не выпутав руку из его волос. Его сердце все еще так быстро бьется.       Губы Сэма мягкие, соленые и такие теплые, что вновь хочется заплакать. Родные-родные, знакомые губы, от прикосновения которых становится спокойнее.       Дин чертовски ясно слышит в голове голос отца. Он бы переломал им ноги, если бы увидел это.       Он не знает, как объяснить, что между ними нет ничего романтического. Не знает, как объяснить, что они сломаны, разбиты, сожжены заживо, похоронены много раз, и они сошли с ума.       Он не знает, как объяснить другим, что они с Сэмом познали все ужасы этого мира, и знают, как выглядит ад. Знают ощущение, как с тебя заживо сдирают кожу. Знают, какого это – терять раз за разом частичку человечности. Знают, какого это – быть причиной смерти сотни людей.       Но он не знает, как объяснить, что они – последнее, что у них осталось во всем целом мире, и они – единственное, что удерживает их от падения в бездну безумия.       Губы Сэма мягкие и соленые, и они прижимаются к его собственным и осторожно выводят слово за словом, заставляя Дина повторять за ним, и так он понимает.       – Интересно.       Голос Деймоста звучит прямо над ними. В нем слышна легкая озадаченность и азарт.       Дин вскидывает голову, встречаясь с его темным, пустым взглядом.       – Скажите мне, голубки, что между вами такого, что вам удалось победить Ужас?       – Бывало и хуже, – Дин криво усмехается.       Его рука взлетает вверх почти незаметно. Миниатюрный клинок, скорее шило, врезается в шею Деймоса и протыкает мышцу за мышцей. Черная кровь хлещет из раны, с шипением растекаясь по груди, когда бог с криком валится на пол, пытаясь выдернуть клинок. Лев бросается с оглушающим криком, пытаясь защитить своего хозяина, но рассыпается песком быстрее, чем успевает приблизиться.       В ту же секунду, вместе с Дином, Сэм приходит в движение. Он вскакивает с пола и оказывается напротив Фобоса – его грудь вспарывает такой же клинок и застревает в ребрах. Фобос безмолвно хватается за рукоять, но его ладони тут же покрываются ожогами от малейшего прикосновения. В его глазах страх, почти ужас.       Около минуты помещение разрывают крики умирающих богов, но вскоре они замолкают. Их тела содрогаются в последний раз и обмякают грудой костей и кожи.       Дин инстинктивно поворачивает голову к брату. В три шага пройдя комнату, он останавливается напротив и внимательно оглядывает Сэма. Его рубашка залита черной кровью бога страха.       – Порядок?       – Вроде.       – Откуда ты достал эти дамские иголки?       – Это ножи из кости сыча. Считается, именно он был спутником Афины. Я подумал, может сработать.       Сэм трясет головой, почесывая затылок. Наверное, все-таки Дин слишком сильно сжал его волосы.       Он вспоминает, как всего минуту назад их губы соприкасались.       Это ведь странно, да? Должно быть.       Но теплые губы Сэма означают, что его брат жив. А это все, о чем он когда-либо мог просить.       – Поехали в мотель, гений.

***

      – Тебе не стоило садиться за руль.       Снова этот осуждающий, недовольный тон. Сэм владеет им раздражающе искусно. Отец никогда так не мог, Дин тоже. Наверное, это передалось ему от матери. Наверняка.       – Еще чего.       Дин, как всегда, старается держать лицо. Сжав челюсти, чтобы не издавать лишних звуков, они садиться на кровать и принимается стягивать запачканную куртку. Хоть бы эта чертова кровь богов отстиралась.       Во время удара об стену он вывихнул плечо, но в пылу битвы такие вещи легко забываются. Однако потом, когда они возвращаются в мотель – всегда, боже, каждый чертов раз, – их тела напоминают, что они всего лишь люди. Пара минут спокойствия, небольшая передышка после сражения. И вот Дин чувствует каждый синяк так явственно, что хочется самому себе перегрызть глотку.       Это плечо. Это дурацкое правое плечо, которое всегда страдает. Зачем ему это?       – Давай я.       Сэм щелкает дверным замком, закрывая номер, и медленно хромает к нему. Все еще в грязной рубашке, насквозь пропитанной черной кровью, которая, к тому же, уж как-то слишком пованивает. Кровь неровными кляксами засохла на его щеке и волосах, превратив те в грязные сосульки.       – Сам то живой? – от боли в плече даже не получается нормально говорить.       Если задержать дыхание и наклонить голову вот так – боль почти проходит. Дин невольно хрипит на выдохе. Блядское плечо.       Он вывихнул его впервые три года назад – и с тех пор оно стало не самой надежной частью его тела.       – Нормально. Давай вправлю.       Дин вздыхает и послушно поднимается. Секунда в движении – и снова боль.       Он так и не снял куртку, и та висит кандалами на локтях. Сэм хватается за нее, помогая стянуть окончательно. Его теплые пальцы ощущаются сквозь рубашку. Почти невесомые прикосновения к плечу, оценивая повреждения.       – На счет три, – он звучит почти сочувствующе.       Дин кивает и вдыхает поглубже. Сэм перехватывает его поперек груди, удерживая на месте – уверенным движением, словно делал это уже сто раз, потому что так на самом деле и было. Они знают друг друга намного лучше, чем положено обычным людям.       Друг на друге они учились зашивать раны. Самые первые раны, когда они еще были детьми, и стыдливо отворачивались друг от друга, чтобы скрыть слезы боли.       Дин всегда предпочитал узловой одиночный шов, потому что он намного легче в исполнении, но Сэм не считал его надежным. Дин терпел каждый раз – непрерывный шов, обвивной и, мать его, матрацный, Сэмми! – Дин чертыхался на всю комнату, но терпел каждый раз, потому что его брат хотел как лучше и надеялся, что на этот раз шрама не останется.       Друг на друге они учились вправлять вывихнутые плечи и запястья, и как бы богохульно это ни звучало, они знали тела друг друга. Да, это звучит ужасно.       – Раз.       Зато теперь Сэм знает, что это дурацкое правое плечо Дина как новое встанет на место, если сначала его едва заметно опустить и только потом прижать к себе – громкий хруст, «блять» на всю комнату.       Дин реагирует с запозданием, вскрикивает, хватается на плечо. Боль, наверное, адская – прошивает все тело, не пропуская ни сантиметра, но и она проходит. Физическая боль – не самая страшная в этом мире.       У младшего на лице гаденькая улыбка и самодовольство под слоем непроглядной усталости. Вот кто действительно держит Дина в форме.       Он оглядывает свою грязнущую рубашку и стягивает через голову, даже не расстегнув до конца. На его груди все еще остались черные разводы, но Сэма, это, кажется, не особо беспокоит. Он роется в сумке с вещами, выуживает оттуда блокнот и садится прямо на пол. Скрестив ноги, открывает чистую страницу и начинает записывать отчет о сегодняшнем деле, словно одержимый ученый. Дин использует эту заминку, чтобы первым занять ванную.       Зеркало маленькое, но его хватает, чтобы разглядеть следы от ногтей Сэма на своей шее. Дин оттягивает ворот рубашки и с ужасом разглядывает боевые раны. Разве у его брата не короткие ногти? Как он, блин, умудрился пустить ему кровь?       – Сучонок. На самом видном месте! – он касается кровавого следа и возмущённо шипит. Воспаленная кожа реагирует на малейшее прикосновение. – Теперь каждая девушка в баре будет думать, что я с кем-то трахаюсь. Так никого не подцепить, если ты не в курсе. Спасибо!       Сэм объявляется на пороге ванной с абсолютно безразличным выражением лица. Он встает рядом и как ни в чем не бывало включает воду и принимается стирать кровь с груди. А Дин только что собирался умыться!       – Всегда пожалуйста, – Сэм наклоняет голову и мочит волосы. Раковина наполняется черной водой, которая расплескивается во все стороны.       – К черту тебя, Сэмми.       Дин сбрасывает одежду и заваливается в душ, напоследок показав брату средний палец.       – Всегда пожалуйста! – кричит тот, когда в душе включается вода.       Дин еще раз показывает ему средний палец, выглянув из-за шторки – просто для приличия. Сэм сдергивает с вешалки полотенце, вытирая голову, и, он уверен, закатывает глаза.       Сучонок!

***

      Они освобождают номер за пять минут до расчетного часа, потому что Дин любит поспать до обеда. Зато теперь они снова в рабочей форме. Прощай, очередной тесный номер со старыми обоями, прощай, унылый городишко!       Они поспали восемь часов! Позавтракали сэндвичами и кофе из кафешки напротив мотеля и вновь готовы отправиться в путь! Черт, какое отличное утро!       Дин заваливается на водительское сиденье Импалы, почти любовно оглаживая руль. Неделя постоянных поездок то в один, то в другой штат – Америку заполонили монстры, неслыханно! И вот наконец-то в новостях тишина, газетные заголовки снова скучны и не щедры на убийства, а телефоны молчат, и они садятся в машину, чтобы вырулить на сорок седьмое шоссе и вернуться в Лоуренс.       На соседнем сиденье Сэм потрошит свою сумку в поисках наушников – те запутались в тройные морские узлы, вплетя в клубок проводов ручку и несколько скрепок.       – Выводи нас из этого штата.       Еще пару секунд Сэм пытается бороться с наушниками, но потом, сдавшись, бросает их обратно в сумку.       Дин тянется к магнитоле, включая радио. Кабину затапливает энергичный ритм припева.       It was the heat of the moment       Telling me what your heart meant       Сэм дергается, будто через него пропустили заряд тока – бьет по приборной панели, словно все его нервные окончания закоротило сбоем в программе. Дин тут же выключает радио и оглядывается на брата.       Они замирают в тишине машины, пока на улице кипит жизнь. Сэм склоняет голову, глубоко вдыхает пару раз и откидывается на сиденье. Его левый глаз едва заметно дергается.       – На выезде из города сверни направо. По сороковому шоссе быстрее.       Дин с секунду смотрит на него, сканируя взглядом. Он и сам не на шутку испугался.       У каждого из них свои триггеры. Они знают, есть что-то, что переключает их по щелчку пальцев – переклинивает, сбивает двоичный код, и они теряют связь с реальностью.       Кошмары, бессонница, панические атаки, тремор – они собрали весь набор, бинго!       Более они не могут функционировать как обычные люди. Эти маленькие случайные моменты, как кем-то спущенный курок, забрасывают их в страшные места, куда они бы не хотели возвращаться.       Это может случиться когда угодно и где угодно – это случается постоянно и везде. Они сломаны и как старые мобильники с закороченными кнопками пытаются делать вид, что с ними все в порядке, – но «к», Сэмми! «К» не печатает! То не ловит сеть, то не работает камера, они разваливаются!       Но вот они все еще здесь, все еще выполняют свою работу и стараются не говорить об этом. Пока они вместе, есть шансы, что они не сойдут окончательно       Импала бесшумно мчится по главной дороге к выезду из города. Дин командует Сэму найти в бардачке пленку с Лэд Зеппелин, и тот с кислой миной залезает в коробку с кассетами.       Он забавно хмурится и дует губы, и взрослый парень становится похож на садового гномика с длинной шевелюрой. Несмотря на комичность картины, взгляд невольно задерживается на его губах. Перед глазами пролетают воспоминания ночной вылазки.       Их губы действительно соприкоснулись или это было видение угасающего от страха сознания?       Осознание реальности произошедшего заставляет кровь прилить к щекам, словно Дину снова тринадцать, и он еще не научился держать лицо.       

***

      В бункере появляется это обманчивое ощущение безопасности, которому он иногда позволяет себе поддаться. Особенно по ночам, когда вся защита включена на максимум, а тело само клонит в сон, и он сдается в этот плен зыбкого ощущения правильности и нормальности.       По ночам, когда у него нет сил бороться с плохими мыслями и кошмарами и он лежит на кровати, прикрыв глаза рукой, и считает собственные удары сердца, утопая в тишине бункера. Он не может отличить, какие из воспоминаний реальны, а какие – лишь больная проекция его разума. Он чувствует себя уставшим, и каждая секунда означает потерю себя и приближение к пустоте. Дневное напряжение еще не до конца покинуло тело, и он лежит, не в силах заснуть, и не желая проснуться.       В такие моменты он не может держать эту броню. К полуночи, всегда к полуночи она ослабевает и ломается.       По двери два раза стучат – едва заметно. Не дожидаясь ответа, Сэма открывает дверь и проходит. Дин убирает с лица ладонь, чтобы посмотреть на него.       Сэм стоит около его кровати в широкой ночной футболке, зажав под рукой свою подушку. Волосы всколочены и пушатся во все стороны – в тусклом ночном освещении из коридора они светятся почти как нимб. Дин не может разглядеть его лицо.       – Не спится? – голос предательски хрипит.       – Ужасно, – у его собеседника состояние не лучше. Сэм зевает и почесывает затылок. – Можно?       Дин двигается в сторону, ничего не ответив. Матрас продавливается под тяжестью брата. Тот устраивает свою подушку рядом и заворачивается в диново одеяло, перетягивая на себя большую часть.       Они молчат.       Кровать достаточно большая, чтобы они смогли лечь по разным сторонам, не касаясь друг друга, но никто не отодвигается. Дин поворачивается на бок, и так они оказываются лицом к лицу. Сэм молчит партизаном, но несложно заметить, как мелко трясется его ладонь на подушке рядом с головой.       Когда они были младше, изо всех сил делали вид, что не нуждаются друг в друге. Соревнования во всем и всегда – кто быстрее бегает, кто лучше прячется, кто точнее стреляет. Это всегда было игрой, кто из них лучше. Один против другого. Прошли десятки лет, прежде чем эти игры стали лишь забавой, чтобы скрасить время.       Понадобилось умереть и воскреснуть несколько раз, потерять все и всех вокруг, чтобы они нашли в себе смелость признаться, что нуждаются друг в друге.       Отчаянно и до дрожи во всем теле. Уродливо и богохульно нуждаются друг в друге рядом, и эта связь стала единственной ниточкой, что удерживало их в реальности в темные ночи как эта. Другие люди считали домом свою квартиру и семью – они жили сами по себе и любили своих родных, но ни один из них не представлял, как крепка и ядовита была их с Сэмом связь.        Человеческие чувства – особенно любовь – не должны быть такими темными и глубокими. Это пробралось до самых костей, это их кровь. Они могли дышать свободно, только когда другой был рядом. Они умирали ради друг друга, ради друг друга воскресали и убивали. Они стали монстрами, чтобы выжить в этом мире, и их чувства тоже изменились. Они ненавидели так, как могли только монстры. И любили так – сильно, отчаянно, слепо, извращенно, – как не было доступно ни одному человеку.       Дин не знает, как бы объяснил это Бобби. Как смог бы посмотреть в глаза и рассказать об этом Эллен. Он не мог думать, какими бы словами описал то, чем они с Сэмом стали, если бы после смерти встретился с родителями.       «Мы братья», – сказал бы он. – «Мы – это все, что у нас есть».       Но в словах нет нужды. Они все мертвы. Никто не спросит.       Дин не мог назвать себя человеком после всего, что он сделал, и что произошло по его вине. Но Сэм – он надеется, что однажды Сэм сможет вырваться из этой жизни и стать обычным парнем. Он надеется, что в брате осталась еще небольшая частичка той скучной, обывательской нормальности, которая позволит ему выжить в мире без охоты и убийств. Потому что не уверен, осталось ли что-то в нем самом.       Но сейчас, когда Сэм беззвучно всхлипывает и цепляется пальцами за рукав его футболки, и он понимает, что они с ним одинаково сломаны и измучены, он чувствует постыдную благодарность. Он самый большой эгоист на этой планете, и осознание, что этот кошмар вцепился в каждого из них одинаково сильно, оказывается успокаивающим.       Дин кладет руку на затылок Сэма и притягивает к себе, прижимаясь губами к гладкому лбу. Нос щекочут взлохмаченные пряди. От Сэма пахнет новым шампунем, хлопком и его теплом – чем-то до боли родным.       Ладонь смещается с затылка, скользит по гладким волосам и замирает на скуле, где ближе к челюсти пальцы нащупывают тонкую полоску давнего шрама, полученного на охоте еще лет пять назад.       Сэм поднимает голову и укладывается на подушку. Его глаза плотно закрыты, а дыхание усталое и глубокое. Кажется, он похудел.       Бывают хорошие дни, когда Дину кажется, что у них все хорошо, и они почти нормальные, и он может позволить себе немного расслабиться и помечтать о таких банальных вещах, как небольшой отпуск, поездка на концерт или покупка – офигенно – мягкой подушки в цветочек, за которую ему никогда не будет стыдно, даже не надейтесь.       Но бывают и плохие дни. Дни, когда синяки под глазами брата кажутся темнее черной дыры, а Дин чувствует тремор в собственных руках. Дни, когда он не может смотреть на нормальных людей, видеть их счастливые лица, видеть, как они не похожи на них с братом. Дни, когда Дина преследует бесконечное чувство тошнотворной тревожности, молоточком стучащее внутри черепной коробки: «случится что-то плохое, скоро случится что-то плохое».       Бывают плохие дни, когда у них не получается запихать воспоминания об ужасных вещах куда подальше, и ночью становится лишь хуже.       Иногда Сэм приходит к нему – иногда наоборот, если все совсем плохо, и черноте внутри удается задушить динову гордость, – и они лежат вместе на одной кровати всю ночь, пока хотя бы одному из них, при удачном раскладе, не удастся заснуть.       Темнота комнаты сглаживает следы усталости, оставляя лишь знакомые черты, которые приходится угадывать в едва различимом силуэте брата.       Сэм шевелится, пытаясь занять более удобное положение, и случайно бьет Дина по ноге.       – Не пихайся, – шепчет тот почти недовольно.       – Прости, – на выдохе, все еще прикрыв глаза, – но ты все равно не спишь.       Дин устало вздыхает и тоже закрывает глаза, укладывая голову немного ближе. Почему-то даже за закрытыми веками он видит лицо Сэма, но это не тот Сэм, что лежит сейчас рядом с ним. Он видит улыбку Сэма в темноте комнаты страха в Миссури. Его безумный, какой-то опьяненный, счастливый взгляд и широкая улыбка.       – Дин, – тихий шепот возвращает в реальность. Дин открывает глаза и встречается взглядом с братом. Он не видит его на самом деле, но чувствует так же явственно, как тепло его тела. – Ты в порядке?       – А ты?       Они никогда не отвечают на этот вопрос честно. И сейчас вместо лжи выбирают молчание.       «Сэм, я не могу удержать в голове эти кошмары. То, что я видел и то, что я делал. Сэм, я больше не человек. Сэм, Сэмми, я не знаю, когда, но я сойду с ума. Я должен умереть раньше, чем это произойдет. Я не могу оставить тебя. Я не смогу без тебя. Я должен защитить тебя».       Это мелочи, которые ломают их каждый день. Спуск невидимого курка. Бам. Бам. Бам. Прямое попадание.       Люди не должны сталкиваться с таким.       Тот страх – настолько большой, настолько всепоглощающий, почти животный, что он думал, что на самом деле умрет там, в дурацкой комнате страха – этого не должен испытывать ни один человек.       «Крошка Сэм на его руках мирно спит, пока отец за дверью мотеля ругается с кем-то по телефону.       Шестилетний Сэм играет с пластмассовыми машинками, которые Дин своровал в магазине пару дней назад, когда дверь скрипит и отец возвращается с охоты. Его взгляд пугает, а куртка вся в крови, и Дин садится рядом с Сэмом на пол, закрывая собой вид на отца, чтобы брат не увидел его таким.       Сэму четырнадцать, и он обижен на весь мир, но послушно позволяет Дину промывать разбитые локти антисептиком после неудачной поездки на скейте.       Сэму двадцать пять, и он смотрит ему в глаза открыто, как никогда раньше, и говорит: «Я твой брат, я тоже должен защищать тебя».       Сэму почти тридцать, и они разваливаются на части на кровати в богом забытом бункере, о котором не знает ни одна живая душа, но, по крайней мере, они есть друг у друга».       Дин прикрывает глаза, чувствуя, как те начинает щипать от подступающих слез. Он не в порядке.       Он возвращает ладонь на теплую скулу Сэма, думая, что попадет в ад, все-таки, именно за это.       Он придвигается ближе и прижимается губами к чужим. Он дрожит.       Сэм цепляется за его плечо, словно вообще не удивлен происходящим. Спустя секунду его губы вздрагивают и отвечают на поцелуй, и так Дин понимает, что брата тоже бьет дрожь.       Сердце колотится быстро-быстро, опасно быстро, но тепло и мягкость его губ, его запах и тяжесть ладони на плече – все это уносит в другое место, подальше от кошмарной реальности, и одновременно напоминает, что он все еще жив. Братская любовь не должна выражаться в поцелуях, но Дин не может остановиться. Впервые за несколько месяцев он чувствует настоящее спокойствие.       Дин прерывает поцелуй и скользит губами по щеке, колючей от щетины в несколько дней. Громкий вздох-всхлип вырывается сам собой. Он прикрывает глаза и целует Сэма в лоб, дыша его запахом, не осознавая, что Сэм, уткнувшись носом ему в уголок челюсти, делает тоже самое.       Они держатся друг за друга как утопающие за спасательный круг. Они сходят с ума. Но пока что – не окончательно.