Глаза наших воспоминаний

      Стелющийся по полу сквозняк щекочет обнажённые ступни. Он медленно раскачивается из стороны в сторону, обхватив себя за плечи. Луна, похожая на круглую головку сыра, мажет отблесками света по подоконнику и его лицу, путается в серебряных волосах, полосами скользит по доскам на полу. В воздухе неспешным танцем кружится пыль.       Он не помнит, когда в последний раз убирался здесь. Да это и не важно. Люди наводят порядок в своих домах, а Сатору Годжо собственного пристанища никогда не имел. Семейный особняк так и остался чужим; в студенческие годы он жил у Сугуру, после — в перерывах между миссиями ночевал в отелях, а в Токио заваливался в квартиру к детям. И не только из-за своего опекунства.       В конце концов, он эгоист. Эгоист, чьё сердце раскололось надвое и осыпалось пеплом. Эгоист, никогда не имевший дома, и потому мотыльком прилетающий на источаемый другими людьми свет. Эгоист, в минуты одиночества желающий убить себя.       Ему думается, что Мегуми уже давно увидел тьму, скрытую за клоунской маской. Возможно, из-за того, что Сатору Годжо уже давно представляет из себя лишь тень.

***

      — А ты ведь клялся, что никогда больше не свяжешься с малолетками, а, Годжо-сенсей? — губы Шоко изгибаются в насмешливой улыбке. Сугуру рядом фыркает и смотрит на него с нежностью. — Тебе ведь только двадцать восемь, а уже старик похуже Гакуганджи!       Он пожимает плечами. Уголки губ растягиваются в привычной сломанной улыбке. Уже двадцать восемь.       Им навсегда по шестнадцать. А он уже Годжо-сенсей.

***

      — Годжо-сенсей.       Он привычно растягивает губы в улыбке прежде чем обернуться. Мегуми едва заметно морщится.       — О, Мегуми-тян. Почему ты не пошёл с Юджи и Нобарой?       — Я хочу быть с тобой, — спокойно и коротко, но он всё же слышит, как голос Мегуми на мгновение срывается. И в этой фразе скрыто многое, слишком многое.       Проблема в том, что Сатору знает. Знает, почему Мегуми не пошёл сегодня со своими друзьями, а остался с ним. И делает он так не в первый раз. Знает, почему Мегуми подолгу задерживает на нём взгляд, задумчивый и тоскливый. Знает, почему Мегуми больше не избегает его прикосновений.       Но он не знает, что делать с влюбленностью Мегуми.       Потому что Сатору не знает, что он сам чувствует.       Он похож на сломанную фарфоровую куклу. Его эмоции вытекают через трещины и дырки от пуль.       От горла до пупка тянется тонкая полоса шрама. Но крест на груди и перерезанное горло не видит никто.       Мегуми влюбился в него такого, сломанного. Но он не знает его настоящего. Прошлое Сатору Годжо обсуждать не принято, потому что он не хочет, чтобы Мегуми услышал.       Потому что он не хочет, чтобы Мегуми винил себя за то, что сделал его отец.       Он не хочет причинять боль Мегуми, но, кажется, будет делать это в любом случае. Сатору гасит внутри это нечто, странно схожее с тем, что он чувствует к Сугуру, и продолжает смотреть в полные тоски глаза своего Мегуми.       Сатору Годжо трус, Сатору Годжо эгоист, Сатору Годжо боится влюбиться вновь.       Ведь любовь — самое страшное проклятие из всех.       И он понял это давно. Два призрака всегда идут рядом с ним.       Но отчего-то голос, шепчущий, что он дурак, слишком похож на Сугуру. Но отчего-то Сатору знает, что эти чувства другие, и он не пытается найти Сугуру замену, как бы он ни пытался через боль убедить себя в обратном. Отчего-то он знает, что хочет этого, и что Сугуру тоже хотел бы этого для него.       Он тихо вздыхает. Бесконечная усталость наваливается на его плечи.       — Я хочу эклеров, остальное выбирай сам.

***

      Он распахивает глаза. Один и тот же сон, все эти годы один и тот же. Ему чудятся руки Сугуру, в успокаивающем жесте поглаживающие его по волосам. Сатору знает, что если повернёт голову, то увидит его. Моргнёт — он останется, проведёт рукой — исчезнет.       Сатору привычно встаёт и подходит к окну. Эта ночь ничем не отличается от остальных. Разве только на этот раз он остался в общежитии.       Он отпинывает тапочки под узкую кровать и шаркает на кухню босиком. Бесконечность отключена, и пол ощутимо холодит ступни, но внутренности всё равно горят. Он наливает молоко в кружку, когда чувствует проклятую энергию Мегуми за спиной. Сатору слышит шаги, а после чужие руки смыкаются на его талии. Мегуми утыкается носом ему между лопаток, а Сатору продолжает механически перемешивать какао.       Он только сейчас осознаёт, что за прошедшее десятилетие никто не касался его без Бесконечности.       Мегуми так ничего и не говорит, а Сатору разглядывает свои дрожащие руки.

***

      — Перестань мучить парня, детка, — голова Шоко лежит у него на коленях, между губ у неё зажжённая сигарета, от которой не идёт дым. Они сидят в стороне, в пляшущей тени деревьев. Сатору издалека наблюдает за тренировкой первогодок под руководством Маки. Сегодня он чувствует себя более отстранённым и обессиленным для притворства, поэтому старается не встречаться с остальными. Его тошнит от запахов, взглядов и звуков голосов, и Сугуру с беспокойством проводит пальцем по его виску, успокаивая зудящую головную боль. Сатору ловит себя на том, что наблюдает за Мегуми. Думает о Мегуми.       Думает о том, что Мегуми заслуживает кого-то лучшего. Кого-то вроде Юджи. Но как всегда поступает по-своему и выбирает его.       Сатору, а не Шестиглазого.

***

      — Ты плакал.       Нобара и Юджи уже вышли, Мегуми опирается на стену и скрещивает руки на груди.       Уголки губ отточенно разъезжаются в стороны. С годами он всё больше напоминает самому себе робота.       — И по какой причине Мегуми-тян думает, я могу плакать?       — Мне кажется, это связано с теми могилами, которые ты посещаешь каждую неделю.       Сатору чувствует, как мышцы лица сводит судорогой. Он не смотрит в сторону Сугуру и Шоко, сосредотачиваясь на деревянных половицах под своими ногами. Половицах, которые они с Сугуру драили во время отработок.       — Чёрт, прости. Я… Я не должен был это говорить, это…       Он поднимает голову. Мегуми выглядит виноватым, Мегуми чувствует себя виноватым зря, и Сатору это не нравится. Возможно, это неправильно, но он довольно равнодушен к этой теме. Он понимает, что для человека, который видит своих друзей, относиться к их смерти подобным образом странно, но Сатору Годжо, наверное, слишком мёртв, чтобы чувствовать. Слишком долго его душа лежала в пыли, истоптанная и оскверненная, так что вместо неё осталась лишь скрытая под плёнкой безмятежности пустота.       Он притягивает Мегуми к себе за плечи. Его пальцы кажутся слишком белыми на фоне темной ткани форменного пиджака. Мегуми едва заметно вздрагивает, и Сатору не нравится это движение.       — Я не злюсь на тебя, Мегуми. И когда-нибудь ты узнаешь.       Его голос звучит слишком серьёзно.       Он не улыбается.

***

      — Он странный.       Голос Нобары доносится до его ушей, разрезая блаженную тишину в коридоре. Нетрудно догадаться, о ком шепчутся детишки, но Сатору слишком устал, чтобы слушать шепотки у себя за спиной. Устал слышать сплетни у себя за спиной, чтобы обращать внимание на новые.       Он тихо усмехается. Это даже мило. Они по-своему очаровательны, Юджи и Нобара, и не вызывают отвращения. Их вечная возня разбавляет серые будни, да и ему хочется, чтобы у крошки Гуми всё же появились друзья.       Друзья, рядом с которыми Мегуми будет забывать о его существовании и сможет жить нормальной жизнью без привязанности к сломанному манекену с механически разъезжающимися в стороны уголками губ. Но какая-то эгоистичная его часть желала, чтобы Мегуми был рядом с ним несмотря ни на что, хоть он и был уверен, что в конце концов останется один со своими призраками.       Сатору приходит в себя. Он всё ещё стоит в коридоре, пылинки кружатся в воздухе, подсвеченные солнечными лучами. За закрытой дверью слышны голоса.       — Он нелепый.       — Или ему просто больно, — Мегуми говорит тихо, но он чувствует, как на несколько секунд теряет возможность слышать.       Сатору механически телепортируется в свою комнату, механически падает на жалобно скрипящий под его весом матрас, механически сглатывает желчь и механически ощущает на своих щеках странно человеческие слёзы.       Машина по имени Сатору Годжо на несколько часов выходит из строя. Призрак мальчика с дурацкой чёлкой гладит его по волосам.

***

      Фотография опускается на стол.       Мегуми поднимает голову. Эта квартира кажется непривычной, как зимние ботинки после летних сандалий. После произошедшего он редко бывал здесь, предпочитая общежитие месту, хранящему воспоминания. Но Сатору нужно было место, где начальству будет чуть труднее его достать, а Мегуми нужен Сатору.       Он смотрит перед собой, смотрит на потрёпанный клочок картона и понимает, что впервые за всю жизнь узнает что-то о человеке перед собой. О человеке, а не о шамане. Это важно.       — Вы.?       — Да. Сугуру и Шоко. Друзья, однокурсники. Были, — Сатору говорит равно, но с одинаковой, пустой интонацией. Мегуми кажется, что мысленно он сейчас где-то далеко, а голос принадлежит только телу, физической оболочке. — Сильнейший дуэт. Соперники, друзья. Любовники, — на последнем слове голос Сатору становится чуть выше. Мегуми почему-то хочется исчезнуть. Он притягивает фотографию Сатору, и тот берёт его за руку, всё ещё глядя в пустоту.       — Мне жаль, — его губы словно онемели. Мегуми не испытывает ревности или злости к этому человеку с фотографии. Ему действительно жаль. Он не собирается пытаться занять место Сугуру в душе Сатору.       Сатору не реагирует. Он продолжает сжимать руку Мегуми, и это удивляет.       — Нам дали задание защитить сосуд Тенген. Но всё пошло не так, и появился наёмник, который убил их всех. И меня. Почти.       — Ты убил его, — тихо говорит Мегуми. Он пытается игнорировать странное тревожное чувство, расцветающее в его груди.       Сатору молча кивает. Он задумчиво хмурит брови, словно пытается решиться на что-то очень неразумное.       Он поднимает голову. Голубые глаза смотрят прямо на Мегуми, и он незаметно ежится от силы, плещущейся в ледяных радужках.       — Перед смертью он попросил позаботиться о его сыне. Через несколько лет его должны были забрать Зенины.       Внутри что-то лопается с громким хлопком. На секунду перед глазами темнеет, и Мегуми кажется, что он падает. Он и раньше понимал, что Сатору нашёл их с сестрой неслучайно, но понимание и знание — разные вещи.       Он всегда знал, что его отец был мудаком. Он всегда знал, что они с Сатору связаны чем-то тёмным. Он всегда знал, что у Сатору были свои мотивы. Он подозревал, что Сатору убил его отца, но не знал, по какой именно причине.       Но он не понимал, почему Сатору решил воспитывать чужих детей, в не просто скинуть их на слуг в своем поместье.       Теперь он не понимает ничего.       Он приходит в себя, когда кто-то слегка касается его щеки. Голубые глаза всё ещё неотрывно следят за ним.       Мегуми открывает рот, но на его губы ложится палец.       — Я знаю, что ты хочешь сказать, но просто помни: если бы я винил тебя за то, что сделал твой отец, я бы никогда не взял вас к себе.       Он треплет Мегуми по голове и встаёт из-за стола. Мегуми всё ещё ощущает пальцы Сатору в своих волосах.       — Я люблю тебя, — тихо говорит он. Впервые вслух, и Сатору замирает в дверях. Его спина напрягается и становится идеально прямой.       — Я задам этот вопрос через несколько лет, когда ты станешь совершеннолетним.

***

      — Я согласен, — говорит Мегуми в свой день рождения, сидя у могильного камня.