В твоих волосах

Серёжа иногда абсолютно неожиданно появляется перед глазами, что Олега не радует от слова совсем: чего ты опять носишься, и так больной, слабый, лежи, не возникай. Тот заверяет, что нужно раскачаться, втянуться в жизнь, нельзя же вот так всё время себя беречь. В целом, мысль здравая, особенно учитывая недавно запланированную поездку в Мексику. —Олег, — тихо начинает, опираясь боком о дверной проём в ванной комнате, — ты не занят? —Ну... — Волков стряхивает воду с рук, вытирает их о полотенце. — Нет. Что случилось? Серёжа мнётся, бегает глазами по ванной комнате, прикусывает губу. Говорит только тогда, когда замечает, что Олег в очередном вопросе выгибает бровь. —Ты же не хочешь, чтобы нас во время поездки узнали где-нибудь? —Нет. —Ну вот... — Разумовский складывает руки за спиной, перебирая пальцы. Он помнит, какой грустный взгляд и строгий выговор получал на такую просьбу ещё в молодости. — Подстриги меня. Коротко. Волков округлил свои карие, нахмурился и уставился в пол. Просто обдумывает, но Серёжу воротит от его вида. То ли от той мысли, что ему самому шевелюра своя так симпатична, то ли от того, как её любит Олег: нежно перебирает длинные пряди в пальцах, успокаивая во время очередной истерики; запрокидывает капну на бледное плечо, придаваясь страсти; будучи подростком даже учился у сверстниц, смотрел, как те заплетают друг другу косички и хотел провернуть с Серым тоже самое. —Ты же понимаешь, что есть слово "надо", — затараторил Разумовский, — по-другому будет опасно. А в парикмахерскую идти, ну, сам понимаешь. Олег ступил ближе. —Ладно, — судорожно выдохнул он, — ты прав. Нашлись какие-никакие ножницы, кухонный стул был поставлен для удобства напротив зеркала в ванной, и Серёжа, — Серёжа, который имеет последние минуты, чтобы с грустью осматривать свои потом и кровью отрощенные волосы. —Я не знаю. —  Олег подошёл сзади, положил руки на худые ключицы. — Будем мочить? —Без разницы. Не надо, наверное. Просто режь, пока я не передумал. Волков тяжело вздохнул, потёр переносицу. Не может он так. Надо красиво, чтобы Серому самому понравилось, чтобы не было стыдно за неровные обрубки. Олег нагнулся и аккуратно подхватил золотистую прядь в ладонь. Ничего он не измерял подобным движением — просто пытался подавить внутренний мятеж. Серёжину щёку обдало родным теплом, и тогда тот чуть склонил голову. —Да не зубы же, отрастут, — ухмыльнувшись, тихо сказал Разумовский. — Тем более волосы хранят воспоминания. Ты знаешь, какие. У обоих кольнуло где-то в районе сердца. Зря он это сказал. Да, Олег знает, какие. —Тогда режем под корень? Серёжа глянул в отражение заваленно — не смешно. Может, это и не шуткой было вовсе, что неудивительно: кто захочет хранить разлуку, предательство и такое количество горечи у себя в голове? Ирония в том, что наравне с этим там продолжают томиться совместная жизнь от детства вплодь до настоящего момента, подростковая романтика, нежность и бескорыстная, вечная любовь. Серёжа побегал глазами по тёмной макушке, ощущая горячее дыхание на шее. Волков вдруг поднял голову, а через секунду щёлкнули ножницы. Медная прядь, что была у него в ладони, отлетела прямо на фиолетовый свитер, натянутый почти до колен. Голубые глаза захлопали, будто в них посветили фонариком, а потом вовсе зажмурились. —Нормально по длине? — будничным тоном спросил Олег. Разумовский обратился к зеркалу. Так надо. Он сам прекрасно понимает. Локон теперь только немного достаёт до уха. —Ну, — голос дрогнул, — вполне... Волков скептически кивнул. Последующий час он орудовал ножницами молча, а Серёжа только и мог смотреть на улетающие на пол рыжие волосы. Он остро ощущал, что прощается с чем-то, что было ему важно. Конечно, теперь в приоритете другое — его собственная, и, непосредственно, олегова безопасность — это уж точно было решено. Он, в самом деле, должен быть благодарен всем Богам, Вселенной, судьбе и удаче за этот момент. Его обхаживает Олег, его родной Олег, а не врачи в ненавистной дурке или охранник в жуткой тюрьме. От воспоминаний пересохло горло. Такие угнетающие мысли стали рутиной, как и сжирающее чувство вины, чувство потери, которая, вообще-то, не случилась, но кроет подобно тому. В конец стало совершенно неважно, что там с волосами. Другое дело — как себя чувствует Олег. И после этого дела, что явно удовольствия не приносило, и после...всего. Серёжа не устанет спрашивать его об этом, но так стыдно капать на мозг снова. Разумовский тряхнул теперь уже короткой причёской, безэмоционально посмотрел на расслабляющегося Олега в отражении. —Вроде нормально вышло. Тебе всё идёт. Серёжа грустно улыбнулся. —Спасибо...Не злись только, если что. Волков молчал, заметая отстриженные вихри в кучку, а на голову давило что-то болезненное. Нет, не злоба — её он давно научился подавлять, он от неё устал. Теперь из негативного только обида и тоска. —У тебя хорошо получилось, — выдавил Разумовский, развернувшись к зеркалу снова, взъерошил причёску, — правда. Олег отложил веник. Облокотился на спинку стула, снова оценивая работу. Сзади вышло чуть длиннее, слева можно будет уложить, а спереди...Тут Серёжа заметил, как глаза Олега блестят в тусклом свете бра. —Волч, Ей Богу, ты с ума сошёл? Судорожный вдох и невозможность выпустить воздух обратно. Он точно не хотел, чтобы его сейчас застали врасплох, чтобы его в целом когда-либо заметили за этой слабостью — слёзы. Эта мелочная перемена была последней каплей. Загорелую скулу обожгла солёная капля, Волков отвернулся. Слеза упала прямо на рыжую лужу прядей. Разумовский встревоженно вскочил, взял за руку, мол, ерунда какая. Он тоже не в восторге. Даже слова вымолвить не получается. —Точно никто не узнает... — хрипло отозвался Олег.