искусственная искренность

твои губы касаются

границ моего мира, за которыми арктика

он задыхается и швыряет себя об него. надеется так почувствовать. и чувствует, но это не тёплая кожа и запах универсального чистящего средства, в котором Ларри принципиально стирал всю свою одежду. он задыхается, смотрит и чувствует, как сквозь ткань его слабо касается могильный холод, пахнущий тоскливый ничем и очень не похожий на Ларри. от этого чувства дыра в груди, абсолютная пустота, как ноль или белые зрачки раньше всегда смеющихся и одновременно грустных глаз. – как ты мог?.. так поступить со мной! Ларри молчит и боится дотронуться, потому что знает, что он – могильный холод, а Салли достаточно натерпелся в жизни, только этого ему не хватало. надо исчезнуть и не позволить прижиматься к себе, он что, придурок, не чувствует, что Ларри – ёбаный мертвец? – как ты мог? мы собирались съехаться... а ты умер, мудила! ты бросил нас. "меня" – думает Ларри, и, конечно, он знает, что Сал хотел сказать именно это, но не решился. Салли трясёт головой, словно так что-то съехавшее в уродливый неестественный авангард вернётся на свои привычные места, и голубые волосы сыпуче падают поверх протеза, Сал жмуриться, как будто темнота под веком лучше, чем смотреть. но всё равно руками продолжает мять одежду, не имеющую цвета и запаха, едва ощутимую, как пластмасса или целлофан, Сал держится за него и утыкается протезом в грудь, как всегда, Ларри слишком сильно выше. – за что ты это сделал со мной, Ларри, блять... – прости. – сдаётся. – прости меня, чел, я... прости, пожалуйста, прости. шепчет, как будто недостаточно в нём нематериального. и прижимает убитое дрожью тело к себе, пальцами об острые лопатки, как всегда, Салли слишком сильно ниже. – я люблю тебя. – бездумно и бессмысленно давится Сал, и какой теперь смысл в этих словах. в них и раньше не было достаточно смысла, потому что он всегда добавлял потом: "ты же мой лучший друг, Ларри", а Ларри только ломано улыбался. так мог бы улыбаться средиземноморский шторм, запертый в бутылке из-под пива по акции. – я тоже люблю тебя, чел. – не пизди! – снова рвётся душой. – никогда. никогда, ты слышишь? – Ларри и не знал, что его мёртвые белые глаза могут плакать, и что слёзы будут жгучими, как ножевое. – никогда не врал. иногда мне кажется, что я любил тебя даже, когда ещё не знал, прикол? – в его усмешке боли – через край. – я всегда любил тебя. когда просил снять протез. просил, потому что Салли должен был знать, что он красивый, что Ларри никогда не отвернётся, что он завораживает сильнее эпохи возрождения, декаданса, японских гравюр и смысловых фальсификаций. Ларри клялся в любви, когда сохранил его странный рисунок, полный задушенных чувств, когда рисовал его в тумане у озера, болезненно упиваясь возможностью неотрывно смотреть, и прятал портреты, без сожаления переводя кислотно-голубой акрил. когда касался пальцами лица, ещё до того, как Сал подпустил достаточно близко, тогда можно было только чуть сдвинуть протез, спотыкаясь о пронзительный синий взгляд. этого странного действия не чувствовал ни один из них, потому что у Джонсона подушечки пальцев стёрты гитарными струнами, а у Салли лицо – сплошной затянувшийся шрам. но почему-то от этого действия всегда замирало вокруг и внутри, как в обморок упасть, но всё ещё видеть. пронзительный синий по укуренному, они сами всегда были – сплошной затянувшийся шрам. в горле проволочный ком невысказанного, и разве может быть ещё более слишком поздно, чем когда один из них мёртв? Салли кончается, и медленно оседает на пол, продолжая цепляться за одежду, субтильные пальцы дрожат и съезжают вниз, по футболке с логотипом, ногтями за пояс джинс, по выцветшей ткани вниз-вниз-вниз, сквозь пол и в ад, но мешает деревянный пол. он не позволяет рухнуть вслед за Джонсоном, так же, как не позволяет увидеть ядро земли. за Салли съезжает и крыша, и Ларри падает коленями об пол, хватает Салли ладонями поверх протеза – там, под пластиковым лицом – месиво и физическое воплощение боли. Ларри сам расстёгивает застёжки, дрожа всем телом от того, что ему всё это позволено, пока Сал замирает судорожным сгустком нервного срыва, Джонсон снимает протез и сразу же касается губами остатков губ. мёртвыми губами касается подобия лица, и его внутри перекручивает. какое право он имеет касаться Салли после того, что натворил? после того, как бросил. но Салли не вырывается, не бежит, даже не ругается. он послушно и с обезоруживающей готовностью вытягивает шею и чувствует чужие слёзы на своём лице. это первое касание, которое его лицо чувствует после госпиталя. Ларри всегда касался его так, словно боялся сделать больно, сколько бы Салли не объяснял, что шрамы не болят. там и болеть нечему. а Джонсон всё равно – как с оголённым проводом или чем-то выцветше-бумажным. Ларри ломал гитары об колено, превращал электронные усилители в металлолом, бил стёкла машин и рвал зубами проволоку, но Ларри всегда тише дышал и превращался в невесомую осторожность, касаясь Фишера. Сал сам толкает Джонсона за плечи, потому что этой осторожности мало, она нелепая и ни к чему, толкает на проклятый деревянный пол и садится сверху. пытается прижаться везде, но Ларри везде – бескровно-холодный. и от этого Салли злится сильнее, потому что ему больно, он ненавидит себя за то, что не касался раньше, и ненавидит Ларри за то, что не касался так раньше. а Джонсон словно доказывает, непонятно что и кому, прижимая Салли к себе за бёдра, подаваясь вверх и вжимаясь между ног, как если бы он был живой и очень сильно хотел Салли трахнуть. и Сал подыгрывает этой партии со смертью, трётся и лезет руками под футболку, рисует пальцами рёберную клетку молчащего сердца, касается холода там, и Ларри сгребает его в охапку и замирает, прижав к себе. – мы – два психопата, чел, это такая дурка. – это ты – психопат. не у меня стоит на изуродов... – заткнись. придурок. – выдыхает Ларри в рассыпавшиеся по острым плечам голубые волосы. – замолчи. – давит в горле истерику, потому что так и не смог доказать Салли, что он – самое красивое, что видел Джонсон, и фальшиво усмехается, ломаясь и трескаясь. – у меня хотя бы стоит не на мёртвого! – ненавижу тебя. – сдавленно и обречённо. и Салли шеей чувствует, что Ларри улыбается, и улыбка как укус, и лучше бы он кусал, а не улыбался этим подобием человеческих эмоций. – ты знаешь, что так было правильно. или поймёшь чуть позже, как бы это всё блядски ни звучало. – шепчет Джонсон. – когда настанет время, ты поймёшь, что уж лучше я сам, чем тебе придётся... – что? – Салли приподнимается на руках, сводя лопатки, как крылья, и заглядывает в белые глаза. – о чём ты говоришь, Ларри? он нависает сверху, очень близко, так что Джонсон может рассмотреть каждый шрам и отличить протез от настоящего глаза, даже если бы не знал наизусть всего Фишера, а голубые волосы сыпятся вокруг, собирая пыль с пола и замыкая взгляды. и Салли, как всегда, как в первый раз, хочет заплакать, потому что Ларри не отворачивается, а смотрит своими печально-смеющимися глазами, и улыбается, словно перед его лицом сейчас, и правда, не уродство. болезненное, ставшее привычным ощущение, которому не мешает даже отсутствие цвета в раньше карих глазах, потому что Ларри всё так же улыбается. и Фишер хочет закричать, как безумный, потому что смотрит на призрак единственного человека, рядом с которым перестал себя чувствовать кривым зеркалом. – о чём ты? – снова спрашивает Салли, хотя уже видит, что Джонсон не ответит. – просто знай, что я всегда буду рядом. – Ларри отводит взгляд, но кладёт руки на чужую талию, чертит пальцами по косым мышцам, как будто собирается рисовать его вслепую. – не совсем так, как раньше, даже, пожалуй, совсем не так... – ты мне нужен. – твёрдо перебивает Салли, хотя в горле – иглы и морской песок. – я найду способ помочь тебе, если будет опасно или культ опять... – я не об этом. – Сал трясёт головой и хочет Ларри придушить. вместо этого садится прямо, сутулит плечи и смотрит сверху вниз. – не об этом. ты мне нужен не когда опасно или ебанутые оккультисты пытаются меня убить. я же не об этом, Ларри. – я знаю. – сдаётся Джонсон и смотрит в глаза. – я знаю, чел, и ты даже не представляешь, как я буду скучать по твоему ебанутому хладнокровию, и по дурацкой охоте на призраков, по тому, что ты всегда был рядом, и никогда ничего не боялся, и всегда был добрым, ко всем на свете, и ты – лучшее, что было в моей жизни, Салли. я буду скучать так сильно, что, наверняка, пожалею, что уже мёртв, ведь я захочу убить себя, только бы не это бесконечное отсутствие... – блять, что ты несёшь, чел, ты укуренный что ли? Салли плачет. слёзы ядовитыми солёными каналами пересекают шрамы, и Ларри замолкает, потому что какая уже нахуй разница. что бы он ни говорил, это уже не имеет значения, ничего не имеет значения, потому что Салли плачет, и оба они знают, что причина неисправима. – пожалуйста, выживи. – шепчет Ларри. – я буду скучать, но ты должен как можно дольше быть здесь. а мы с тобой потом встретимся. хорошо? – он скалится, одновременно азартно и добродушно, и Салли всегда вёлся на этот оскал. Фишер медленно, стараясь чувствовать Ларри как можно дольше, слезает с него и садится рядом, скрестив ноги и снова ссутулившись. Ларри смотрит на него, положив одну руку на грудь, и это привычная поза, как будто они только что накурились в подвале и обсуждают загадочные крики чаек, которые слышно в лифте всегда только на третьем этаже. Ларри смотрит, и Салли знает, что осталось всего несколько секунд, они сыпятся стеклом, как взорвавшийся небоскрёб, и последние секунды Джонсон непрерывно смотрит, и поддельно улыбается, но за такую подделку можно отдать пару миллионов, и Салли так же искусственно улыбается в ответ. и всё же в этом карнавале притворства они честнее, чем с кем либо за пределами их сумасшедшего мира. оба видят это кричащее слишком поздно сквозь маскарадные улыбки, и они слишком хорошо знают, как распознать иллюзию. Ларри садится, протягивает руку и касается шеи, пропуская сквозь пальцы пряди волос, и Фишер хватает его руку, притворяясь, что она не холодная, и сжимает в своей. он пытается даже не моргать, чтобы как можно дольше видеть его. Ларри до последнего смотрит, и они оба задыхаются от омерзительной надежды, и ненавидят то, что всё ещё слишком хорошо знают, как распознать иллюзию. Фишер в последний раз прижимается испещрённой шрамами щекой к его ладони, зная, что Ларри не одёрнет руку и никогда не отвернётся. – увидимся на другой стороне, Салли.