перерождение.

за окном алеет небо — я уже дрожу от гнева

бить и добивать тебя хотя

ногами!

истекают мои речи, хочется в прихожей лечь и

хныкать, как капризное дитя

по маме.

порез на собаке — ариведерчи. 

в первый раз от этого не было ничего. в смысле — совсем. он даже подумал, что у него генетическая переносимость любой синтетической хуйни, которая, по слухам, плавит мозги — отец в девяностых тоже попробовал все — от рекета с наркотиками до женитьбы, чтобы в нулевых появилось это полое и бесформенное, которое хваталось за толстые стенки и не просилось вперёд. оно, это жалкое, тянулось к свету, тянулось выползти через горло, и — ты читал загадочную историю бенджамина баттона? я студент, я знаю, это было просто деменцией, и все мы рождаемся стариками, мы рождаемся, не понимая, что старость — лучшая часть этой ебаной жизни, ведь мы перестаём помнить, мы перестаём понимать, мы… а, да. ты же нихуя не читал.  хотелось триповать как в фильме «кто-нибудь видел мою девчонку», а вышло — проспект большевиков и полчаса на автобусе в однушку, где какому-то сане вчера на спор выбили зуб, а ещё никто не умеет подключать телевизор — пришлось самому.  между третьей и четвёртой парой — на что успел, на то и приехал — дима у столовки сказал привет, и он улыбнулся — ну привет. в смысле — и тебе привет. тоже.  в рюкзаке друг об друга стукались портативка, вишневый гараж и хуч с грейпфрутом, а хотелось водки и втереть в десны — говорили, так эффективней. за пять минут до универа телефон разрядился, и провода нигде не было.  кажется, вчера выяснили, что провод — потрёпанный, с торчащими контактами — плохой жгут и им нельзя перетянуть вену. в шутку, конечно же. кажется, лиговский.  рядом с этажами шла девочка с длинными белыми волосами, вокруг было столько парней и ему показалось — показалось, что это она. что ей снова четырнадцать, она возвращается из москвы на электричке, и он идёт в час ночи через кладбище встречать ее, потому что в детстве у мамы там отобрали сумку, а папы не было рядом.  папы вообще часто не было рядом.  к сожалению или к счастью.  оказалось, что не она, но он почему-то все равно поехал на большевиков, чтобы подключить идиотам телик, а по пути думал — соевые, блять, пиздюки, чему вас учили родители, что пять ёбл не в состоянии справиться с уже устаревшим чудом человеческой мысли.  — а как зовут-то тебя? — саня доставал из рюкзака бутылки на кухонный стол.  — родион. — он криво усмехнулся, листая пожёванную собакой этой беловолосой девчонки («собаку забрала мама, я не справлялась») инструкцию от телевизора. — я студент. юрфак спбгу. второй курс.  — значит, будем нас вместе отмазывать, а, родион? — саня похлопал рукой по плечу, глаз сам собой зацепился за грязь под его ногтями, и стало две вещи. а — мерзко. б — вспомнились свои отгрызенные на уголовном праве заусенцы. — имя у тебя такое… прям петербуржец, блять! он хотел спросить от чего, но саня достал из кармана пакетик, пошёл на балкон курить лаки страйк и с чувством плюнул через выбитый зуб.  мама учила проявлять уважение и провести в гостях хотя бы час, потому что нельзя прийти и сразу же дать по съебам.  батя учил ни в чем себе не отказывать.  за неделю до этого дуня сказала, что устраивается в фирму к свидригайлову — как водится, хуй пойми кем. это значило, что он должен был получить вышку, пойти по профессии, стать элитным адвокатом или кем там становятся после юрфака (на приветственной лекции декана с расписыванием всех возможностей он спал), обеспечить семью, в какой-то момент похоронить мать со всеми почестями, а не как хоронили отца, жениться на какой-то прекрасной, чтобы мама говорила «какая хорошая девочка!», отдать наконец сестру в универ, потому что мать — двадцать тысяч в месяц на еду, шесть за полгода общаги — не потянет вторую, и… и он не хотел вышку.  с последней работы его выгнали со скандалом.  дим виталич стучал кулаком по столу, а он смотрел как у него изо рта вылетает слюна, приземляясь на экран компьютера, и начинало тошнить.  — коренной, а? — что? — он оторвался от инструкции — от собачьей слюны поплыли буквы, как будто эта девчонка держала дома адского цербера, а не плешивого пуделька.  — ты коренной, спрашиваю, или откуда-то? — да.  (он отвечал на вопрос коренной ли зуб выбили сане вчера).  в пятом классе он хотел сказать слово «ябеда», но случайно сказал «долбоеб», и это стало градообразующим предприятием городка под названием раскольников родион романович. учительница спрашивала — зачем; мама кричала — нельзя; он знал — я был прав, так и надо, а потом директриса — я позвоню твоему отцу. городок им. р.р.р. оказался плохо пригоден для жизни — дороги на нем чертились насильственно, с запахом крови на пряжке ремня, а места под фундамент — тяжелыми кулаками, и он иногда, таща до общаги пятишку с водой, пытался ударить ей по лицу, чтобы было — как в детстве. как в детстве не получалось. потом вечером звонила мать, говорила — родь, ты у меня такой молодец, всем хвастаюсь, что сын в петербург своим умом поступил, но это тоже как в детстве не было.  мама гладила по голове и шептала «не слушай, ты у меня лучше всех», но мама боялась, что проснётся отец. значит — врала. отец был лучше, главнее, важнее, если ради спокойствия его сна приходилось — много чего приходилось.  тихо открывать двери он научился раньше, чем начал скатывать физику с сайта знания точка нет.  — может, водички? — дима склонился над ним у последней парты рядом с приоткрытым окном, пришлось поднять голову.  — перебьюсь. — и, будто это все было нужно: — перепил вчера.  — хороший вечер был, да? — дима понимающе улыбнулся, встряхнул головой, и спутанное кудрявое шлепнуло его прямо по подбородку — «не хочу я здесь стричься за две тысячи, дождусь новогодних и к себе съезжу, там можно бесплатно».  он оскалился — о да. вечер был заебись.  он сидел на полу и смотрел по подключенному телевизору утиные истории, пока беловолосая целовалась со своим ебырем на кровати, в этом не было ничего он неё, от маленькой и четырнадцатилетней, и даже от повзрослевшей, а вот в ярких картинках, прыгающих по экрану, — было, и он впервые почувствовал — началось его детство. он ворошил пальцами мягкий-мягкий, как выпрыгнувшая в детстве из окна кошка, ковер, улыбался и знал — я родион баттон, только намного счастливей. я могу по щелчку пальцев стать собой маленьким, чтобы прожить непрожитое, а потом стать стариком и просто забыть.  он нажал на кнопку пульта и откинулся на ковёр. в голове было пусто, хотя телевизор работал, а значит кнопка была от чего-то другого. это была его собственная красная кнопка. кнопка была — и он был тоже. а детства в задрипаном городке московской области — не было. на самом деле он всегда жил в санкт-петербурге, и только это было достойно и праведно.  — заебись, да? — саня лёг рядом, смотря в потолок.  — ага.  и он впервые за последний год с момента «родь, я не поступлю на бюджет» и «я должен тебя спасти» — рассмеялся.  — как достаёте? — с утра у него были красные глаза, но это точно, точно-точно, было от слез, потому что он лежал на ковре и плакал от счастья.  — я же вчера сказал, что я мент. — саня приосанился, собирая банки в порванный пакет из пятёрочки. — заметов александр григорьевич, младший следователь гувд центрального района санкт-петербурга, покажите документы, студент. — отдал честь с непокрытой головой и рассмеялся. — списываю помаленьку то тут, то там, ну знаешь как бывает.  конечно же, он не знал. отец нихера не списывал, у отца просто все было. а откуда — не твое, блять, собачье дело. лет в пятнадцать в глубине души очень хотелось экспериментов, но лет в пятнадцать он ни с кем не общался, чтобы было у кого спросить про траву, так что одноклассники рассказывали про вечер за гаражами, а он сидел и думал, что они все идиоты. тогда ещё обещалось не пить и не курить — лицо отца в памяти ещё было живо.  беловолосая — «это даша, она нам квартиру, а я остальное, скидываемся на — ха-ха — общак» — лежала в кровати с пацаном, и рука на ее голой белой груди выглядела зверино, и он снова подумал — сука, вы же реально научились трахаться раньше, чем подключать ебаный плазменный телевизор. что, ни у кого отца не было, а? пове — ха-ха — зло.  в воскресенье он скинул сане две тыщи. забивал номер в контакты и думал о двух вещах — надеюсь, тебе, александр з., хватит на новый зуб, а то зарплаты у ментов такое себе, а ещё — так вот где тебе его выбили. был на задержании, а я все прослушал.  простите, каюсь, ха-ха, кланяюсь в ноги.  или ты говорил, на спор в этой квартире? он знал, что на оставшиеся девятьсот рублей на карте придётся жить полторы недели, но почему-то ему уже было весело.  и это было совсем как в фильме «кто-нибудь видел мою девчонку?». ну, почти.  он сказал — дай мне, хочу больше, в прошлый раз было плохо, но саня отказывался, потому что у сани в прошлый раз все было хорошо, но в нем было несколько стопок водки, и хотелось, хотелось больше, хотелось, чтобы было хорошо, и — больше больше больше — света? — света, блять, где?  в пять лет они шли по рынку, куда постоянно приезжали туристы, и дядя толя перенял гениальную коммерческую стратегию москвы, накинул пару процентов за эстетику провинции. тогда ещё постоянно слетал сандаль, когда надо было куда-то бежать, и он уже был готов побежать вперёд, но отец схватил его за руку, сказал не рыпаться и идти рядом — было как будто с витей играли в крапиву и он, громко смеясь, стягивал у него на руке кожу, но теперь было не смешно. чёрный люцифер обычно был запряжен в повозку, чтобы катать детишек для фотографий, и родя при каждом походе на рынок бежал к нему, чтобы отогнать мух от глаз и погладить по носу.  в этот раз было тихо, бабки у прилавков перешептывались, делая вид, что заняты помидорами, а толик набрал в грудь воздуха — и замахнулся ещё раз. люцифер не издал ни звука, только припал на колено — и посмотрел как будто в глаза, а может в пять лет просто кажется, что животные тебя понимают.  — папа! — родя потянул руку из его большой и тяжелой, чтобы вырваться и добежать, чтобы… — на месте стой, — рыкнул отец. — тебе больше всех надо? вперёд батьки в пекло, блять.  батька не шёл в пекло, батя курил, а родя смотрел в глаза огромного люцифера, для которого тетя люба давала детям по морковке и говорила — покормите животинку, вон скучает, на солнце жарится.  — что, блядища? — толик разминал кулаки, тяжело дыша. — не хочешь меня слушаться, да?  люцифер мотнул огромной косматой головой, пытаясь отвернуться, но толик с размаху ударил его по носу. по площади пронеслось тихое ржание — почти так скулила собака соседа, когда родя со всей силы наступил ей на хвост, но это была не собака, а громадный чёрный люцифер, больше которого, казалось, не было никого на земле, потому что родя с трудом дотягивался до его носа, а ещё люцифер легко тянул на себе четырёх человек, степенно стуча подковами вокруг площади.  он не поднялся с колена.  толик сплюнул и замахнулся ещё раз.  хрустнул хребет.  — допился, болезный, — простонала тетя люба за прилавком, раскладывая огурцы, чтобы все было ровно.  люцифер сдавленно всхрапнул и начал медленно заваливаться на бок.  родя плакал, родя тянул папу туда, к большой, но теперь такой слабой коняшке, родя спрашивал почему папа его не остановил, а папа с уже третьей сигаретой в толстых пальцах отвесил жгучую оплеуху — мало того, что больно, так ещё и подпалило волосы. отец сказал — хватит ныть, дома научу тебя быть мужиком.  мама дома поймала его в объятия раньше, но потом у мамы откуда-то появился синяк на левой щеке, она прикладывала к лицу замороженное мясо и говорила — это все из-за имени. мысли, родь, материальны, нельзя никого называть именем дьявола.  в пятнадцать лет родион уже знал понятие «сельская дискотека в дк», но был там только один раз. отец лежал на земле, захлебываясь в собственной крови и блевоте, а его пинали ногами семеро, потому что на той самой дискотеке он домогался до сестры одного из них.  родион сидел в зале суда, смотря на семь хмурых лиц, и думал — вы правы. вы во всем правы, но я вас ненавижу. знаете, почему? знаете?  это я должен был его убить.  мать плакала на похоронах, а он стоял за спинами и еле сдерживался, чтобы не рассмеяться. потом подошёл, приобнял за плечи — ну ты что, мам? помнишь, ты ведь сама говорила про имена.  а имя роман — это тоже от дьявола.  в комнате кричали, саня махал перед носом корочкой, а он сидел на балконе и смеялся сквозь почему-то подступившие слёзы и думал — блять, забирай свою свету и уебывай, жалко с порога не сказал «кто-нибудь видел мою девчонку?». саня пришёл курить, а он не мог остановиться смеяться — блять, чувак, мы в кино, мы в ебаном кино, в жизни так не бывает, но в жизни была и такая света и убитый за неё отец, и жаль, что никого под шумок здесь не ебнули, чтобы все это точно было как в фильме, но уже в каком-то другом.  хотя в «девчонке» — банальная сопливая история о несбывшейся любви и романтизированном насилии, но сергей добротворский был актером, критиком, преподавателем, и весь богемный петербург его знал, и эта обшарпанная квартира со жгутом и общими шприцами была синонимом свободы и не-таковой новости, в которой никогда не было родиона романовича раскольникова, потому что он лежал на балконе какой-то однушки на проспекте большевиков под звуки стонов из комнаты, а они были — где-то там, далеко, через мост.  наверное, тогда он решил, что съезжает.  с утра позвонила дуня, и он еле сдержался, чтобы сказать — в курсе, что свидригайлов всех своих секретарш трахает? он и тебя уже трахал, да? скажи — трахал! но это бы значило повторять фильм «игла» — а он нихуя не хотел уезжать из санкт-петербурга в бескрайнюю белую пустошь.  после звонка он лежал на столе, а саня заваривал всем чай и смеялся — блять, светка ладно, но ее парень это пиздец кадр, носится сюда, а потом боится, что я на него сошью дело, не даёт девчонке нормально покайфовать. и — ты как? он зевнул — да нормально, не видно? вот, кайфую.  саня, слава богу, не спросил, почему во время выпроваживания светы у него шли слёзы и он пытался затянуть колени под толстовку, а потом начал раздеваться — но кто-то его остановил.  — родя! а ты где был? болел?  в ноябре он зачем-то притащился на бесполезную лекцию по бжд, не заявляясь ни на что профильное уже месяца два, потому что на бжд говорили об инопланетянах, а на профильном пришлось бы встретиться с марцевым, который тряс его с курсовой. марцев всегда улыбался так снисходительно, будто хотел сказать ‘вы ни на что не способны’, но не мог — преподавательская этика. да вы не волнуйтесь, борис олегович, я знаю, я вообще не хотел писать курсач с вами, мне просто пришлось, потому что деканату, как в школе, похуй на ваши желания. это нашему гениальному разумихину на коммерции повезло, на распределении выпал нормальный препод, а мне вот с вами надо.  вы не переживайте, я в курсе, что на лекциях вы так увлечены предметом, что заливаете слюной всю первую парту, а ещё очень, очень-очень заглядываетесь на моих однокурсниц, которые пожелали открыть хоть сантиметр кожи у ключиц.  он усмехнулся — блять, свидригайлов. очередной.  — болел. — протянул он, подпирая щеку ладонью. даже почти не врал.  даша сказала, что их чуть не выселили из квартиры после светкиного ебыря, так что в ближайший месяц без тусовок, и он бы мог позвонить сане, но не хотелось нюхать в общаге, так что тридцать процентов дня он лениво листал авито, а в остальное время не мог встать с кровати, и его тошнило, и попеременно дрожали то руки, то ноги, а потом просыпался в холодном поту, и почему-то начинал сниться отец, но главным было другое. когда его тошнило, он не хотел есть.  деньги будут целее.  — вылечился хоть? — дима сел рядом. — а то про тебя тут все спрашивали.  — так, — он лениво махнул рукой. — все еще иногда болею.  дима прищурился, всматриваясь в лицо — кажется, было опухшим и с синяками под глазами, но он не смотрел в зеркало по ощущениям уже несколько месяцев.  — у тебя все нормально? телефон проехался по парте от вибрации, и это дало в голову.  «пригоняй сегодня» — писал саня.  и все стало просто прекрасно.  — о да, — он растянул губы в улыбке. — все отлично, разумихин дмитрий прокофьевич.  вечером саня показывал как втирать в десны.  вите было четырнадцать, и они вообще-то уже не общались, потому что дружить можно было только в детстве, а дальше все пошло куда-то не туда, где витя носил адидасовские кроссовки и штаны с километровыми подворотами, и витю никто не мог отпиздить за патчи стон айленд, потому что витя эту культуру и основал, а роде было десять — и в это время он ещё любил всех животных.  во дворе умирала косматая псина, а витя стоял и смотрел.  — что с ней? — да я ей кнопки в колбасу положил. смотри как вертится! маленькому роде казалось, что он не умел кричать, потому что отец говорил нормально себя вести, но тогда он кричал на витю и говорил — так нельзя.  если бы витя остался жив, у него, может быть, можно было узнать где разжиться травой, и тогда жить в этом маленьком городке стало бы значительно веселее, но витя повесился. сам. витя привязал петлю на балку недостроенной бани и самостоятельно засунул туда голову.  а мог бы барыжить травой.  вите просто было нельзя убивать собак.  не в том смысле, что никому — в том смысле, что витя не справился. в вите не было главного — силы духа, которой так долго учил отец.  для самоубийства ему хватило всего лишь одного разговора с маленьким соседским мальчиком.  идиот.  на самом деле дядя толя был прав. не потому что убил люцифера, — а потому что ему было можно.  родя бы с радостью сам вынул табурет из-под ног с подворотами, но роде тогда ещё не хватало сил — и физических, и душевных.  — да ладно тебе, — даша лениво отмахнулась — правой рукой даша мяла член своего ебыря, сидя у него на коленях, и через полчаса они бы точно ушли с кухни, но пока сидели, и пока можно было говорить. — я юзаю, потому что так мне нравится трахаться.  — вот поэтому я студент, а ты просто телка, которая превратила квартиру в притон, — он оскалился, выдыхая дым от сигареты прямо в ее смазливое, но покрытое прыщами лицо. — в тебе нихуя нет стремления к жизни. — родя! — она взвизгнула, и в голове все пошло маленькими красными пятнышками, которые сейчас точно называли гневом, но в детстве это были слёзы, и он схватил ее за горло раньше, чем успел подумать, да и думать, в общем-то, не хотелось.  — не смей меня так называть.  — ты че охуел? — ее ебырь стиснул запястье, отталкивая руку, и, кажется, жалобно пискнули кости, потому что все его тело теперь было живое по-настоящему.  — а че она с тобой юзает, а? на трезвую не может смотреть на твой хуй? или у тебя на неё не встаёт? дашку ссадили с коленей, и он тут же почувствовал носом шершавую стену. ее ебырь заламывал руки, а он на пробу провёл носом по обоям — почти любовно, почти по-нежному. и подумал — можно ли влюбиться в обои? можно ли влюбиться в хоть кого-нибудь в этом городе? ведь если все они как даша — значит нельзя. значит, придётся быть одному.  а быть одному — это кайф.  самый, блять, настоящий.  — уебывай отсюда, — рыкнуло тело за спиной. — проспишься, извиняться придёшь, уебище.  — блять, мужики, спокойно, — на запястьях были ещё одни холодные руки, а над ухом — саня, пытающийся кого-то от него оттащить. — все, выдыхай, я его выведу.  они курили на улице, и саня говорил — все норм, перебрали, завтра напиши даше типа сори, хуе-мое, все такое, она отходчивая, а он улыбался — я блять не отходчивый. она дура, но это можно простить, но она назвала меня тем самым именем, которое я собираюсь из себя вырезать, и я бы с радостью вскрыл себе грудь, чтобы удалить эту опухоль детства, потому что детства не было, и меня в нем не было тоже, и я — это санкт-петербург.  — тебе такси вызвать? — саня взял под локоть, заглядывая в глаза, но он мотнул головой.  — сам доберусь. — (он плохо помнил куда добираться). — а как этого ущербного-то зовут?  — аркаша.  и он расхохотался на весь двор. сука, ещё один свидригайлов, ещё один свидригайлов, блять он точно уже пару раз трахнул дуню, но ему не должно быть до этого дела, потому что скоро он станет кем-нибудь, кто сможет оплатить ей образование, а секс — да и хуй бы. он тоже до свадьбы трахался.  один раз.  он бежал от большевиков до новочеркасской, а потом кружился рядом с метро, потом упал на асфальт, и хохотал от чего-то скопившегося, и наконец вышедшего, и в пальто совсем не было холодно, а было — хорошо.  он был в городе и наконец-то — дома.  вместо даши он написал на авито какой-то прасковье зарицыной без аватарки, потому что комната была восемь тысяч плюс к/у, а ещё потому что у неё тоже было петербургское имя.  — че, ебашит? — саня сочувственно улыбнулся в непонятно каком времени года, но точно было холодно, потому что пальцы с трудом печатали сообщения и номера переводов, портативка почти перестала заряжаться, и он шёл до места встречи по — ха-ха — запаху, потому что на телефоне осталось двадцать процентов, пользоваться гугл-картами нельзя, разрядится, а ему было нужно оформить один-единственный перевод.  автобусный маршрут от места встречи до коммуналки он простроил еще дома и выписал на какой-то бумажке.  — сколько? — семерку.  перевёл на тинькофф со сбера и добавил в комменты сердечко — чтобы было не так позорно. домой только на автобусе, потому что менты не ездят на автобусах, у них свои, они всегда у станции метро гостиный двор, и выглядят пизже, чем этот уебищный голубой, а вообще-то проводился опрос среди жителей петербурга на новый цвет тарантаек, жители выбрали какой-то мятный, мятный — это почти как голубой, читай — некрасиво и пошло, он ехал у печки, потому что зимнюю куртку впихнул на авито за десятку, дрожала нога, и он ждал, когда уже окажется дома и можно будет наконец все понять. он знал, что все понимает. он знал, что это не просто так, и на такое не жалко слить семь тысяч, чтобы на карте осталось триста рублей и сорок девять копеек, а ещё он знал — саня этого не видит. саня был рождён, чтобы толкать меф в очке петербурга, он не знает как прекрасно это в доме старого фонда, когда после выглядываешь в окно, а там бескрайнее низкое небо в колодце двора, и хочется — знаешь, что сможешь — до него дотянуться.  блять, саня мог бы и подбросить на мусорской тачке, но сане лень, потому что у них теперь сугубо рабочие отношения, ведь ты не извинился перед дашей, а значит придётся платить полный прайс.  стандартная цена, блять, на рынке.  а потом в мае звонила мама. мама просила лицевой счёт студенческого общежития номер один, чтобы перевести туда деньги за лето — ты ведь к нам не приедешь, да? и правильно, родь, нечего тут делать, большой город всё-таки лучше. — и он сказал — скинь мне. отправлю сам. мама скинула три тысячи, и он их филигранно располовинил. половину сразу скинул на карту прасковье, которая — да хоть как платите, мне до этого дела нет, главное чтобы деньги были, а вторую… для второй тоже было применение.  недавно мать ушла на пенсию по здоровью, так что теперь нужно было искать работу, хотя дуня зарабатывала хорошо. так хорошо, что свидригайлов ее точно трахал. иногда он стоял перед зеркалом и представлял как это происходит. как она приносит кофе ему в кабинет, а потом они занимаются сексом на столе, и кофе как в порно разливается по уже вспухшему дереву — потому что так было не раз и не два. после этого очень болели пальцы, а если он думал об этом в комнате, то на ладонях выступали кровоподтеки — не было раковины, чтобы ее сжать и не сделать больно до крови.  — я отчисляюсь. — он пришёл в конце мая в деканат. точнее, он думал, что придёт.  он каждый день прокручивал в голове, что сегодня поедет в главный корпус и грохнет бумажку им на стол, но время постоянно перетекало за шесть, а значит деканат не работал. письмо на почту прислали сами. вы не сдали зимнюю сессию и курсовую. и — как же вам похуй, правда? вы даже не дочитали письмо, сразу смахнули на удалить.  мать переводила деньги, а он говорил, что платит за общагу, а потом — что в универе все хорошо. настолько, что дима пару месяцев назад спрашивал где я живу, но я не ответил.  в пятерочке у дома в шкафу с книгами среди «помощь беременным» и брошюрках «о вреде наркотиков» он нашёл «пир» платона. немного постоял, держа в руках пачку макарон за девятнадцать рублей и новую книжку. взял еще и брошюрку о вреде наркотиков. когда-то он покупал пятилитровку воды за шестьдесят четыре, булку с курицей за сорок девять и сэндвичи с ветчиной и сыром — сто восемьдесят девять, а теперь грыз сухие макароны в два часа ночи, потому что не мог встать их сварить, и чувствовал, что все ближе к своему бесконечному счастью, потому что голод — это правильно и полезно. и на голодный желудок все виделось больше и шире, чем после кругетсов с сыром.  когда кристина из улыбки радуги написала «ты уволен, придурок, скажи спасибо, что мы на тебя заявление не написали», он как раз не мог встать с кровати, потому что десять тысяч за две недели стажировки он уже потратил, и все уже кончилось. он шарил по карманам заляпанных в чём-то — недавно я пил? кажется, в субботу в одном из двенадцати контакт-баров сидел я, а потом я сидел с какими-то людьми, и они отдавали мне шоты с водкой, говорили, что я очень интересный, просили телегу, я держал ей волосы над мусоркой у бара, а потом она говорила — хочу тебя, и чуть не стошнило от этого пьяного тела и — джинсов, находил привычные пакетики, но в них не было ничего. пытался скоблить их пальцем.  не помогало.  последнее принял в улыбке радуги.  ему нужно было закрыть кассу, но после двенадцатичасовой смены цифры расплывались перед глазами, каждый раз получались разные суммы, и ему было нужно. он кое-как высыпал под стойкой, и все стало хорошо. в кассе не было недостачи, цифры наконец-то сошлись.  не то что у кристины, которая недавно проебала где-то три тысячи, а потом плакала в подсобке, ведь — я не могла, я помню, что они были! он стоял, опершись плечом на стеллаж с домашней химией, и думал — ты дура, блять. сама же в первый день говорила — блокируй кассу, если куда-то уходишь. слушай, реально не нужно ума, чтобы открыть денежный ящик.  но уволили все равно его. у него никогда не было недостач, он быстро считал в уме, потому что считать деньги, пусть пока и не свои — одна из самых приятных вещей в мире, по заветам отца. единственной проблемой была какая-то бабка, которая в восемь вечера покупала пятьдесят два рулона туалетной бумаги, которую они пересчитывали раза три, потому что она не была уверена — у вас же сегодня скидка по купонам! забрала все, что было! потом срались с ней, потому что скидка для пенсионеров по вечерам не работает. она, гружённая кучей туалетной бумаги, подошла к кристине — не нравится мне ваш новый мальчик, когда уже с отпуска выйдет яна? были бы они в каком-нибудь хлебнике, он бы обязательно харкнул этой бабке в кофе.  ещё хуже было, когда он за кассой растянул губы в подобии улыбки, потому что ответить что-то кристине было нужно, а говорить ничего, кроме «картой или наличными» не хотелось, и женщина, собирающая покупки в пакет растянула губы тоже, но слишком по-доброму — улыбайтесь чаще, родион, вам очень идёт.  хрустнула челюсть. по ощущениям его давно звали не родион — его звали как узкая комната в коммуналке, как низкое чёрное небо, которое видно по ночам из окна, как станция метро «маяковская», и еще много разных имён, которые он чувствовал, но не мог произнести вслух.  это было лучше, чем имя кристина, и, может быть, даже лучше имени адонай.  но уволили все равно его. просто потому что для продуктивной работы ему было нужно — совсем немного, на самом деле.  надо было уйти в туалет, но он пересчитал эту кассу раз двадцать подряд, магазин все равно был закрыт — и ему было можно. конечно же, можно.  кто ж знал, что камеры смотрят на самом деле.  за комнату он не платил, кажется, с июля. как раз когда уволили из улыбки.  он стоял перед зеркалом — в тонкой коже было своё изящество, казалось, что при направленной прямо в лицо настольной лампе становятся видны кости.  над столом висел флаер с огромным красным «спасайся от спайса!» на зелёном фоне и вырванная из уголовного кодекса страница с двести двадцать восьмой. вне комнаты непроизвольно дергалась нога, приходилось сидеть в помещении в солнечных очках, потому что белый свет резал глаза.  — у меня никогда не будет квартиры, — девчонка с красными волосами тяжело вздохнула, откинувшись на спинку стула. — это не проценты по ипотеке, а какой-то пиздец.  — давай поженимся. — парень рядом тихо усмехнулся. — или там поблажки только для молодых семей с первым ребёнком? она рассмеялась, и дернула рукой — он тоже знал этот жест. с ним пальцы по привычке тянулись к карману, чтобы достать сигареты, но курить в этом лиминальном пространстве общей бедности было нельзя.  — нет, смотри. — она покосилась на табло с номерами, потом на свой талон, и повернулась к нему. — просто в теории. мы можем обнести какую-нибудь старуху. вытащим деньги, дореволюционный сервиз, и там уже если не квартира, то какой-нибудь стартап.  — нас поймают в первый же день. — орского маньяка с двенадцатого года поймать не могут.  — не могут, — парень кивнул. — но за совершение преступления группой лиц срок больше.  — больше, чем за убийство минимум тринадцати девушек? так и скажи, что зассал. — она серьезно посмотрела на него, и тут же рассмеялась. — да ладно, шучу.  он посмотрел на свой талончик — ладони потели, мелкие буквы в самом верху начали плыть. вас поймают, потому что ваш план изначально хуйня — никакой мокрухи вдвоём. один обязательно сдаст второго. сид и нэнси существуют только в сопливых песнях группы люмен.  девочка получала новую карту, а он следил за происходящим у стола номер три. ей было лет шестьдесят, была колхозная белая рубашка с чёрными цветами (такую носила подруга матери, которая постоянно приходила под шафе, слюняво целовала в обе щеки и давала пятьсот рублей на конфеты), спутанные кудри — ты слишком много осветляла волосы. дуня в пятнадцать тоже решила, что ей нужен пепельный, а потом отстригла сожжённые волосы под каре, потому что под мальчика ей не дала мать. у нее на столе лежал шестнадцатый чёрный айфон — как же испортился этот мир. как же так получилось, что им — все, а достойным — ничего? сраный капитализм.  неизвестно, было ли в коммунизме — что-то, но в нем точно было что-то высокое, ведь ленин до сих пор лежит в мавзолее, а сталина, сколь не пытайся, никогда не отменишь — и это ли не великое? совершить, сделать, имея право. насилие убили лишь потому, что они решил сдаться, а сдаваться — нельзя, когда перед тобой мир, и этот мир тебе должен.  сдашься — станешь должен ему.  бабка не одобрила кредит, а ещё взвизгнула — молодой человек, снимите очки, вы в помещении. зря он вышел сегодня из дома. зря он вообще куда-то вышел. зря.  от людей не дождёшься ни хорошего, ни плохого. вспомнилось, как в одиннадцатом классе он взял одноклассника за волосы и со всей силы ударил носом об парту. на белую рубашку хлестала кровь, кричала математичка, а он стоял, совершенно не слыша. между ними был прозрачный купол, в который не пробивались слова, и точно не пробились бы движения. он бы мог сделать так снова. одноклассник подорвался с места и схватил за ворот толстовки.  хотелось так сделать с этой кудрявой аленой ивановной, но не за ворот, а носом об стол.  чтобы кровь текла — так же у него текла кровь ночью июня-июля-августа, он проснулся на мокрой наволочке и до сих пор ее не постирал. подумал — донюхался. потом целую неделю не принимал — устраивался на работу.  — привет, родь, — он курил на биржевом, изредка поглядывая в сторону, где должен был светиться спбгу. — как в универе?  он сплюнул через перила — да заебись. в универе все заебись, потому что меня там нет.  — нормально все. с работы недавно (или давно? давно-давно? когда это было?) уволили.  — как обычно старался делать по минимуму и под конец пересрался с начальством? — дуня расхохоталась, приобняв за плечи. — тебе может денег кинуть? у меня премия как раз.  — за хороший минет, да? — чего? — как «чего»? тебя же твой свидригайлов точно… — рот закрой. — тихо протянула она. — ты просто придурок, раскольников — это раз. два — я, может, скоро замуж выйду.  — какой нахуй замуж? — чаще бы звонил, я бы тебе все рассказывала. — дуня толкнула его плечом и обиженно отвернулась. — он неплохой. образованный, свой бизнес, обещает нас с мамой в питер перевезти. он правда старше меня на пятнадцать лет, но… помнишь, отец в детстве говорил, что мне просто нужно найти богатого мужа? я думаю, он был прав.  — ты дура? — он повернулся — светлые волосы развевались по ветру, и тонкие пальцы сжимали перила биржевого. — дуня, ты идиотка? у вас есть я, зачем тебе… — ты? — у неё всегда были очень яркие голубые глаза, когда она начинала плакать. и на губах — любимый тинт с кровью. он отправлял ей на первом курсе, потому что в родном городе таких не было. заебал всех консультантов в золотом яблоке. — родь, когда? ты ещё даже не доучился. это ты у нас умный, ты поступил на бюджет, а я не смогу — но знаешь что? я, блять, тоже хочу жить не здесь, а в петербурге. и я не хочу смотреть, как мама на кассе считает мелочь, окей? не думай, что только ты делаешь все, что можно, чтобы потом стало лучше. я тоже могу.  — что ты можешь? — он посмотрел ей в глаза, и очень хотелось отдать ей плащ, потому что в тонкой рубашке… это была не ее рубашка. это было что-то другое, но не ее. — продать себя? дуня, блять! на телефон пришло самое приятное, что только может приходить — смска с номера девятьсот. десять тысяч, перевод от авдотьи р. он снова посмотрел налево — дуня мягко улыбнулась ему и исчезла. снова исчезла, как исчезает всегда, как будто ее и  не было.  были деньги. 

«ку сань

есть 15к

оформишь?»

«доброго сори, что долго, порфирий заебал я ему тут отчет двадцатый раз перепечатываю, потому что дед не вкуривает че такое принтер подскочи завтра с утра» и смайлик с сердечком.  когда саня ответил, он уже час сидел на биржевом мосту, тяжело дыша — не мог встать. был просто не в силах.  надо было придумать как обнести эту бабку с айфоном и вмазаться. это всё-таки было хорошей идеей. если за год не поймали с весом, не поймают и здесь.  моя милиция меня бережёт.  кажется, эти пять тысяч он хотел скинуть прасковье, а скинул какому-то александру, чтобы получить больше. на карте осталась тысяча. чтобы было на что купить макарон за девятнадцать рублей. он вышел из автобуса на станции метро маяковская. надо было перейти через аничков мост, а дальше вниз по набережной во дворы. казалось, что все люди на него смотрят, главное никогда не заходить на дворцовую и на миллионную, там гуляют менты с овчарками в бронежилетах, и зимой на них надевают тапочки. овчарки в тапочках. хаха, блять, какой бред. это потому что у них нежные лапки и они боятся питерской — ой бляяяять — соли? ментовские собаки боятся соли.  соли.  ментовские собаки.  — эй, подожди! — он ускорил шаг и прибавил музыку в наушниках, чтобы александр ситников перебивал всех вокруг, чтобы его больше было не видно, чтобы он был куклой из этого мультика на ютубе… как будто он в «михаиловых глазах». но там — только он.  он — кукла.  куклу не видно.  он чувствовал себя куклой ситникова, потому что куклы ситникова не любили солнце. на солнце всегда происходит что-то плохое.  — да стой! — рука легла на плечо, и он отшатнулся — врезался плечом в кирпич дома рядом с магазином шавермы.  ди- д- дим дима разумихин глубоко выдохнул, упершись ладонями в колени, и рассмеялся.  — сука, за тобой хер угонишься.  — ага. — он тупо кивнул и нащупал в кармане плаща пакетик. проверил пальцами — целый. значит, не кажется.  — ты как вообще? — дима положил руку на плечо, не прекращая улыбаться. — здесь где-то живешь?  — типа того.  дима сжал ладонь на плече, и как-то удивленно нахмурился.  — ты похудел что ли? кости чувствуются. и щеки впали.  — ага, — он снова кивнул и попытался вырваться. — извини, мне пора.  — да стой ты, — дима схватил за запястье. — я тебя год не видел. че ты на сообщения не отвечаешь? — был занят. болел. болею. блять, дим, мне правда надо бежать, я потом… я отвечу, окей?увидимся.  увидим. мы все увидим.  у-ви-дим.  он добирался до дома бегом, и сразу закрыл шпингалет на двери в свою комнату. жгло нос, пошла кровь, в динамиках телефона заиграло что-то из наади, и он тихо всхлипнул, вжавшись лбом в пол.  — все будет хорошо, — руки скользили от плеча до предплечья по шелковой ткани плаща, и казалось, что это он сидит рядом с собой же, и это точно наладится, потому что нас теперь двое, нас теперь много, нас — на мокруху нельзя, один всегда сдаст второго, значит тебя нет, значит нет и меня он стоял перед зеркалом. медленно стянул красную толстовку, стёр подкладкой кровь из носа. пальцы проскользнули от пупка до ключиц, и он рассмеялся, раскинув руки в стороны. его больше ничего не заботило. посмотрел на настольную лампу. вглядывался в свет, а потом направил ее прямо в своё отражение.  он начал светиться.  на полу лежал пакет с доставкой из самоката. клубника, пакетик кошачьего корма, банка оливок, кисло-сладкий соус, сыр чёрная жемчужина — он расхохотался. лёг на холодный пол и подтянул к себе клубнику. как же пиздато жить.  какой же пиздатый — он.  а клубника в кисло-сладком соусе — ещё пизже.  как хорошо, что умер отец.  как хорошо, что отца не было.  и исак родил иакова, и иаков родил родиона, и появился иисус христос, и сократ говорил с алкивиадом о любви между ними двумя — ахахах блять, да, дим, не спишь? ты в общаге живёшь? а, съехал… а где теперь? зачем же ты меня встретил, дима.  рассветное солнце потекло по полу, и он играл с ним в ладушки, и солнце отвечало, потому что не могло не, и так же дима разумихин не мог не ответить.  он стоял на ограждении дворцовой набережной, раскинув руки, а дима спустился вниз по ступенькам и фоткал его снизу — подошёл мужик, спросил не собирается ли он прыгать. дима рассмеялся — вы не волнуйтесь, я поймаю. он оскалился — тогда лови. и спрыгнул с ограждения прямо на спуск к воде.  потом очень болела нога.  дима смотрел на него сверху — ты че еблан? ты нахера это сделал?, а он хохотал, лёжа на холодном камне, потому что они не успели на метро, потому что мосты развели, потому что такси — это дорого для студентов, потому что — дима делал страшные тогда вещи.  он оттянул пальцем верхнюю губу и вгляделся в зубы. уголок губ потрескался и начал кровить. надо бы умыться. на правом виске багровел внушительный прыщ.  зубы пиздатые.  хуй их кто выбьет.  алена ивановна жила в доме, который по документам уже был не жилой. проследил за ней от сбербанка. он сидел в парадной, куря уже третью сигарету, чтобы не трясло, потому что он решил выйти на улицу трезвым и принять после. надо было запомнить.  — молодой человек! мы в парадной не курим! вы из какой квартиры?  дома его мазало, и он рыдал на полу, потому что бабка его увидела и запомнила. он может украсть ключи, он может вынести вещи, деньги и телик, но потом она скажет, что видела в парадной странного парня… бабку надо убить.  сама мысль об убийстве привела его в состояние холодного пота, но он провёл ладонями по голым коленям и выдохнул. все, что исчезло, обязательно появится в другом месте. теоретически он никого не убивает. он даст душе возможность переродиться и заново прожить эту жизнь, чтобы больше никогда не работать в сбербанке. нахуй банковское дело. вперёд к великим свершениям.  ведь Я — свет, и нет во Мне никакой тьмы. (1 иоанна, 1:5).  в семь утра он лежал на кровати, свесив руку на пол. жизнь сложна и страшна, алена ивановна. вам столько лет — неужели не хочется снова окунуться в беззаботную молодость?  он точно знал — реинкарнация есть.  он это чувствовал.  часом позже написал дима. дима, дима, ты никогда не говорил «пригоняй», ты всегда спрашивал «не хочешь приехать?», и может, это лучшее, что в тебе только есть.  он перевёл взгляд на зеркало — нет, наполеон не был красавцем, но его все любили, а я ещё и хорошо выгляжу. а знаешь, хочу.  хочу приехать.  он облизал губы — дима на первом курсе курил что-то сладкое. он прикрыл глаза, вспоминая — и в животе приятно свело.  вечером он почти бежал от станции метро девяткино по аллее менделеева в мурино, хотя дима сказал проще на автобусе, но автобусы это долго и мерзко, в них можно ездить только домой со стаффом, со словом, которое ебучий т9 постоянно исправляет на «страх», но страха нет, потому что если его спалят, то не поймут. зашёл в пятёрочку у дома, хватило только на чекушку водки. между этажами остановился — плоское, что-то плоское и большое, нашёл паспорт.  блять, паспорт. давно надо было сменить, ему уже больше двадцати лет, в этом поплывшие и размокшие страницы, на какой-то из них есть кровь, и теперь его не пустят ни на самолёт, ни на поезд — на дорожку. ну и пусть не пускают. он никуда не собирается — оооох бляттть — уезжать.  нос жгло. залез мизинцем в пакетик, поскреб по стенкам и для надежности втер в десны.  сразу же стало весело, он посидел минуту на ступеньках, и думал — дима сейчас откроет дверь в каких-нибудь потертых спортивках, потому что ему всегда плевать на одежду, и как же возбуждающе будет сначала ничего не увидеть, и почувствовать, что он тоже — хочет. хочет, хочет, дим, ты же хочешь меня, дим, тебе ведь тогда понравилось? знаю, понравилось, ты ещё спрашивал все ли хорошо, нужно ли по-другому, а мне было нужно, чтобы в общажную комнату не заявился сосед, проигнорировав галстук на ручке двери, а ещё мне был нужен твой член.  сейчас.  — привет, дим.  он улыбнулся — в джинсах. ничего, это тоже решаемо. и все видно. я поцелую тебя, и сразу же все увижу. дима даже не успел сказать что-то в ответ — они уже целовались с настежь открытой дверью, чтобы соседской бабке было видно, и его губы было приятно кусать, и в груди загорелось нечто — я бы съел тебя. я бы так хотел тебя съесть, чтобы ты, вот такой, всегда был рядом.  — ты чего? — дима придерживал за талию, и его рука лежала под пальто прямо на красной толстовке, которую мама купила ещё в десятом классе, потому что он больше не растёт, но худеет.  — соскучился по тебе, — он скользнул носом у уха. — увидел тебя на набережной и понял, что соскучился. дим, помнишь, ты меня на первом курсе поцеловал на спуске у дворцового моста, а я потом месяц боялся смотреть тебе в глаза? дим, я теперь ничего не боюсь, представляешь?  — ты пьяный что ли? — дима взял за плечи, вглядывался в глаза, и он рассмеялся, стараясь жмуриться, чтобы он не увидел насколько теперь сильно это бесстрашие перед вечностью.  — немного, — он растянул губы в улыбке. — и немного ещё с собой.  в рюкзаке лежала чекушка водки. что лежало под чехлом телефона, диме знать было не надо. — подожди, хоть дверь закрою, — тот отстранился, а он уже снимал пальто, и хотелось раздеться полностью, но сдержался — хочу, чтобы ты это сделал.  дима целовал в шею, а он сжимал его кудряшки дрожащими пальцам — как же быстро у тебя растут волосы, недавно ведь были летние, ты точно ездил к семье, а уже патлатый, его пальцы спустились ниже — через грудь, к впалому животу, и сознание замерло — не спрашивай, только не спрашивай. я нормально питаюсь. у меня есть что есть, а главное — есть что нюхать.  пальцы сжали член, и он рефлекторно свёл коленки, подаваясь вперёд, к нему, ближе. наверное, было бы стыдно, но это был дима. дима целовал его в рёбра в комнате общежития номер один на двенадцатом этаже, когда им было всего восемнадцать, и никогда не говорил про это закрытое руками лицо, дима ничего не сказал даже когда перед вторым курсом он — «я не уверен, что хочу отношений, давай, ну…», и это было давай. и сейчас ты снова меня целуешь — дим, дим… дим, ты все это время ждал меня, да? он чувствовал его пальцы, уткнувшись лицом в подушку, хотелось — быстрей, жёстче, дим, хватит, я хочу большего, мне хорошо, мне очень-очень, и где-то на краю сознания — господи, я тебя ни о чем не просил, но если под мефедроном я смогу кончить, я начну верить.  в открытой тумбочке зашелестели гандоны — интересно, ты ещё кого-то ебал, или надеялся, что я снова приду? дима опустил подбородок на плечо — повернёшься? хочу тебя видеть — и он рассмеялся.  — что, влюбился? — повернул голову, чтобы столкнуться носами.  — просто тоже соскучился. — тихо протянул дима перед тем как поцеловать, а он думал — ты влюбился. не ври, ты влюбился в меня ещё тогда, а я никого не могу полюбить, и я знаю — это не просто так.  мир наконец-то ощущался правильным и приятным, когда дима в нем двигался, когда член терся о простыни, а потом дима — ха-ха, бляяяять — взял все в свои руки, а ещё всё-таки было лицом к лицу, дима целовал в шею, и когда он сказал — сожми, придуши, дима все это сделал, и стало просто отлично.  хотелось взять в рот его пальцы как самая последняя блядь, чтобы дима понял, кого он теряет, ведь этот человек — он прекрасен в каждом своём проявлении, и этот человек — я.  дим, ты ведь знаешь почему это так.  ты ведь знаешь.  — ты чего? — все затихло, мир медленно собирался встроиться обратно, но он не хотел, он чувствовал, как дрожат бёдра, и знал, что это ещё не конец.  — не останавливайся, — он потянулся к нему, чтобы притянуть ближе, но дима был намного быстрее, потому что мир становился ватным и плотным, а этого не хотелось. пальцы коснулись подбородка.  — у тебя кровь.  он провёл языком по губе, и подумал только одно — хорошо, что не из носа. тогда бы дима обязательно узнал, что хранится под чехлом телефона, но дима нихуя бы не понял, и у него бы больше не было никакого охуенного секса.  — губу прокусил. — он улыбнулся, обнимая его за шею. — ты так хорошо трахаешься.  дима точно хотел попытаться принести салфетки, но он с силой потянул его на себя, чтобы поцеловать. раб божий дмитрий, сегодня не воскресенье, но прими тело и кровь христа как свою собственную.  и как только он это подумал, мир стал приятным и легким, и он тут же кончил, задыхаясь то ли от отпечатков пальцев как будто по всему телу, то ли от этого бесконечного мира.  зашёл в туалет якобы поссать и стереть кровь — высыпал немного на тумбочку, чтобы снюхать. потом гладил его по груди на кровати — дим, давай снова? дим, хочешь я буду сверху? дим, тебе это очень понравится, а мне ещё больше, смотрите — гениальный димочка разумихин, которого перевели на бюджет на мое место, а я его трахаю.  — родь, если тебе плохо, я могу другу написать, — дима ткнулся носом в висок. — помнишь, зосимов. он в больнице практику проходит, может под шумок рецепт на что-нибудь от башки накатать. я просто вижу, что что-то не так.  он резко сел, чтобы достать из рюкзака водку. ничего, дим, ты ничего не понимаешь.  ты никогда не поймёшь насколько мне охуенно.  — трахаться-то будем?  и дима улыбнулся — если ты хочешь, давай.  если бы дима сказал еще и сопливое «я тебе верю», его бы точно стошнило.  все было, и диме, конечно, понравилось, диме не могло не понравиться, а он, оттягивая кудряшки на затылке, думал, что одна из составляющих гениальности — суметь обладать самцом, который по выдуманным общественным нормам выглядит лучше и презентабельней тебя, но обладать без согласия — пошло и отвратительно, куда лучше — сделать так, чтобы этому самому самцу понравилось и хотелось ещё. чтобы он начал признавать твою власть. дуня бы сказала, что это гетеронормативно, но дуня в этой пищевой цепочке была в конце, и ее, очевидно, тоже кое-кто трахал.  и скоро будет ещё один.  но ебаться с начальником — это одно. совсем другое — выйти замуж за быстро стареющее тело, которое захочет ребёнка, которое будет брать в любое время, а не только в рабочее, и когда родится маленькое и кричащее, тебе захочется его задушить, а он скажет — я хотел мальчика… перед глазами выскочила фотка дуни с ее выпускного, и пришлось вжаться носом в шею. дима, наверное, думал, что он скоро кончит и ему хорошо. он думал, что не сможет кончить вообще.  начинало отпускать.  дима тихо простонал что-то в подушку, и это выбило из мира, в котором существовали фотографии несчастной девчонки, выбило в мир, где его рука лежала у димы на плече, и он был — главным, и они были — вместе.  в чекушке водки ещё оставалось, а у димы на кухне стоял коньяк и вишневая настойка его дяди.  дуня говорила — родь, я бы стала ветеринаром, мама не потянет платку, но ты не волнуйся, я сама заработаю, а он не мог сказать, что отчислился год назад, и деньги, которые мать скидывает ему на ебучий юридический в спбгу ушли совсем не на это, и совсем кончились, а потом бабка в отвратительном бело-зелёном, от которого резало глаза как будто последние сутки смотрел на сварку, сбербанке на думской не одобряла кредит, потому что вы безработный, и он в три часа ночи на кухне громко смеялся с чекушкой водки в дрожащих руках — ты не понимаешь, дим, никто не понимает, дим, я убью ее, слышишь, убью, и дима спрашивал зачем, а он смеялся — я могу, я кое-что понял, не одним петербургом земля полнится, я знаю, в космосе есть миллионы таких петербургов и в каждом из них я убил эту бабку, а в каком-то — дим, дим, дим — дим, давай убьём ее вместе? дима поднялся со стула и подошёл близко-близко — убрал со лба встрёпанные волосы.  — не сходи с ума.  он рассмеялся, уткнувшись лбом диме в живот. не сходи с ума, точно. вдвоём убивать опасно.  он ушёл как только открылось метро, потому что диме надо было к третьей паре, диме надо было поспать, а он бы не проснулся, а ещё не хотелось залить это чистейшее, только постеленное, серое постельное белье кровью из носа.  прасковья выходила куда-то из дома, и он ждал в углу двора, чтобы не пересекаться и не говорить — я оплачу комнату. обязательно. в конце месяца будут деньги, и сразу.  в конце месяца будут деньги.  два дня назад дима написал «не уснул в метро, пока домой ехал?».  однажды отец начал кричать на дуню за двойку по математике во втором классе, и он вскочил из-за стола — я курю, пап. прикинь, я курю. широкий зрачок в батиных глазницах совершил какой-то невообразимый поворот, и он, кинув на стол дневник, начал надвигаться.  от удара не получалось дышать три минуты.  он усмехнулся, проведя пальцами по шее. очертил кадык. улыбнулся своему отражению. тебе с того момента нравится асфиксия.  тебе с того момента не плевать на сестру.  ничего страшного.  перерождение одной женщины на счастливую жизнь остальных — и ее в том числе.  — ты прямо наполеон, — собственное отражение улыбнулось. — ну, бог, скажи? даже выше бога. а убить все равно не сможешь.  — смогу, — он упрямо дернул подбородком, всматриваясь в собственные глаза — но они почему-то постоянно переползали от его взгляда сначала по стеклу, а потом и на другую сторону рамы. — ты вообще мое отражение.  — а что? хочешь, переоденусь.  он хохотнул: — теперь ты как роберт дауни-младший.  — ничего тебе не нравится! бесплотное чёрное начало выползать из зеркала. оно переползло за пластиковую раму и полилось по полу, медленно перебирая дымными кольцами.  — тебя нет, — он усмехнулся, откинувшись на подушку. — это от мефа.  — не-ет, родя, — туман из зеркала обхватил его за запястья. — я — это ты. жалкий мефедроновый наркоман в коммуналке на маяковской, у которого не хватает даже денег на оплату комнаты — не то что сил на убийство. смотри. ну какой ты наполеон? туман схватил за подбородок, заставляя повернуться к зеркалу, и он — увидел. в зеркале отражался он — после димы щетина превратилась в бороду, он, худой и дрожащий, недвижимый, лежал на грязном матрасе с парой клопов, и засохшая кровь коркой стягивала кожу на лице. на полу валялась упаковка от сыра, хвостики от клубники, и подсохше расплывалось пятно кисло-сладкого соуса.  мог ли он съесть пакетик кошачьего корма? он, не отводя глаз от собственного отражения, начал шарить рукой по столу в поисках хоть чего-нибудь. нашлась старая портативка.  она в зеркало и полетела.  он приставил осколок к предплечью. левая рука будто чувствовала приближение острого, мышцы дернулись, сократились, и он надавил на кожу — не сильно, на пробу. казалось, что она будет как полиэтиленовый  пакет, как плотский сервис доставки духа, но оказалась пластиковой коробкой клубники — прогнулась, наморщилась, и он надавил сильнее.  кожа лопалась под острым, и кровь из длинной полосы начинала стекать на джинсы. он провёл языком. безвкусно. кровь лилась, извиваясь на бледной коже.  он провёл окровавленным прямо по лбу и посмотрел на себя — в осколок. в осколке отразился он сам. помятый, кровавый — живой.  в одной из вселенных он уже убил эту бабку, и выглядел именно так. улыбнулся, оттянул щеку пальцами — живым. как дети рождаются в крови родной матери, так и он родился из собственной — перерожденным и обновлённым.   ты — это Я, и Я уже тебя поглотил, ведь ты был только в зеркале, а зеркала — уже не было.  он убьёт.  ему нужно знать все про камеры.  даже перестали дрожать руки, когда он мониторил все онлайн-камеры. нашёл номер — если что-то произошло, позвоните и узнайте есть ли видеонаблюдение. пришлось покупать у метро какие-то левые симки и наебывать с них. в меня врезались. украли телефон. проткнули колеса у машины. блять, упал метеорит, я не знаю. иногда он курил за столом и думал — мне ведь пиздец. если начнут узнавать запросы в гугле, мне пиздец — но потом улыбался.  никто не начнёт узнавать.  у алёны на странице в родственниках была указана сестра.  опросят ее, лениво покружат по двору и забудут.  никого не будет волновать жизнь бабки, потому что бабка уже станет другой. младенцами не интересуется никто, кроме их бабушек и матерей. им даже лица на фотографиях закрывают цветочками. ха-ха бля — поминальными. они подсознательно чувствуют, что это другой человек. это тот, кто все помнит о прошлом, но не может рассказать — он изъясняется в других категориях.  осознать это мало кому дано.  с трудом, но получалось уйти в слепую зону. а во дворе камер вообще не было.  через неделю начало сводить желудок и почему-то постоянно трясти. дуне писать не хотелось. привет, сестренка, слетел со стипендии, кинь денег, чтобы протянуть этот месяц, потом будут уже не нужны. с ней бы пришлось говорить об этих ее болезных.  не волнуйся, скоро тебе эти болезные будут нахуй не нужны.  бабки всегда хранят дома до ебени матери вещей для ломбарда.  бабки, которые работают в сбере, хранят дома ещё и деньги, потому что прекрасно знают что такое банк.  кольцо матери и золотой крестик он в ломбард уже сдал. зимнюю куртку продал. можно было начать продавать книги, но за них, дай бог, получил бы рублей пятьдесят — такие даже в дар для библиотеки не примут, потому что книги переезжали с ним из родного города в общагу, потом из общаги в коммуналку, и книгам было плохо. ещё можно было продать на запчасти телефон с ноутбуком, но этого делать было нельзя.  телефон — для переводов с карты на карту.  ноутбук — для благого.  нельзя.  когда-то порывался продать наушники, но они были за косарь с озона и кейс от них однажды поплавал в унитазе торгового центра — не хватило бы даже на пожрать.  елизавета жила вместе с ней. каждый вечер она выходила в магазин на минут двадцать (плюс ещё минут десять на дотащить два тяжелых пакета), а в субботу уезжала к подруге. сначала он даже ничего не заметил — ну, родственники, которым даже работа в сбербанке не может обеспечить вторую квартиру, а ещё старая сварливая пизда, которая на своём телефоне только и умеет, что фоткать цветочки и понятия не имеет что такое доставка — привезут просрочку, овощи надо самостоятельно выбирать, а ещё лучше — на сенном рынке. елизавета ходила в дутой чёрной куртке до колена, постоянно пригибаясь к земле, и ничего — ничего-ничего — не было видно.  но в одну субботу она ждала такси, когда бабка возвращалась с работы.  — ты куда намылилась? — к подруге, — лизочка наклонила голову вниз, стараясь на неё не смотреть. — ночевать тоже у неё останусь.  — ночевать? ночевать! — бабка взвизгнула как будто снова пыталась поругать за солнечные очки в помещении. — ты мне так уже принесла проблем на голову, когда ночевать намылилась! мать на трёх работах ради тебя горбатилась, а она — мать померла, и разу ноги раздвинула. к какой ты подруге собралась? кто тебя терпеть будет? только я такую дуру готова у себя оставить. ей богу, не была бы ты моей сестрой — голыми руками! у него оставалось двести рублей и простой выбор — либо есть две недели, либо чекушка водки. купил чекушку и спиздил сырок с варёной сгущенкой. потом лежал пьяный и не мог перестать смеяться — блять, как же прекрасна жизнь. судьба всегда благоволила великим, потому что судьба лучше всего знает тех, кто ее понимает.  беременная женщина убила свою сестру ради жилплощади. у неё не будет денег на нормального адвоката, а у ментов не будет желания долго с этим возиться. материалы дела лягут судье на стол вместе с вердиктом и чистосердечным признанием. она в положении, срок скостят. а если этот довод не поможет — запугают.  больше всего люди боятся двух вещей — смерти и мусоров.  хотя смерть не так и страшна.  — ну и мерзость, — дима поморщился, отделяя куриную грудку от костей. он кивнул с сигаретой в зубах — ага, типа того. дима сказал «приходи, если хочешь», и он не хотел, но ему нужно было поесть, чтобы не сойти с ума с голода, и теперь он думал только об одном — занять денег.  ему были нужны деньги, чтобы все прошло хорошо. все должно было свершиться в эту субботу — все праведное и честное.  — мне причём нравится трогать сырое мясо, но когда там кости, — дима подернул плечами, так и не дождавшись ответа. — ужас.  — смог бы убить человека, если бы он оказался бескостным? — наверное. он же как желе. в смысле, если бы у него не было самосознания. но тогда это и не человек, я просто буду бить ножом клубничное желе из пятёрочки.  а он думал — кости. все проблемы из-за костей. он смотрел, он знает, василий бейнарович в одном из подкастов рассказывал, что маньяки не готовы бить в бок, потому что нож застревает в рёбрах, маньяк пугается, и жертва успевает сбежать.  все проблемы из-за костей. значит, нужно что-то тяжелое, и бить — в голову.  куриные биточки не дожарились и вышли с кровью.  самосознания у них не было.  говорят, человеческое мясо в чём-то похоже на курицу.  ему был нужен молоток. или топор.  лучше топор. острым, тяжёлым лезвием убить проще всего. у прасковьи на антресоли валялись инструменты, к которым она не притрагивалась последние пять лет точно. она бы даже не заметила его отсутствия. оставался вопрос как избавиться от топора после — но это было проще всего. после убийства — убийство, убийство, перерождение, реинкарнация, какое всеобъемлющее слово — зайти домой. переодеться, оставить вещи и деньги и на автобусе до ладожского озера. или в неву, но у невы камеры.  хотя — когда человек расчленил свою девушку и сбросил труп в воду, его нашли не по камерам.  через ладожское придётся плыть, чтобы сбросить топор на нормальную глубину, а потом слечь с пневмонией.  вода смоет кровь.  — дим, пять штук до конца месяца не будет? — они пили какое-то сладкое пиво, за которым дима спустился в красное/белое, и на пьяную спрашивать было легче.  — можно и не до конца месяца, мне как раз скоро зп с умскула придёт, — дима тут же застучал пальцами по экрану телефона. — отдашь, как сможешь.  он натянуто улыбнулся — точно, ты же у нас не только отличный студент и администратор теннисного клуба, ты ещё и благодетель. учишь пиздюков правильно решать тесты на егэ по обществознанию. и помогаешь — мне. конечно, я ведь такой худой и болезный, мне так нужна твоя помощь, твоя близость и понимание. а мне нужно три вещи — трахаться, жрать и нюхать. от тебя, дим, да-да, от тебя.  смотри к чему привела твоя так называемая хорошесть.  к тому, что ты умный, а от тебя нужно всего три вещи.  человек ли ты, дима? кем ты был в прошлой жизни? может, в двадцатом веке мы уже встречались, и ты совершил со мной что-то настолько плохое, что теперь я имею власть над тобой и иногда — имею тебя? он усмехнулся — прошу прощенья матерей, чьих соблазнил я сыновей. вы не волнуйтесь, мама. придёт перевод, и я обязательно за него отсосу вашему сыночке. он должен знать, что умею я многое.  ему даже не снилось.  саня тут же получил привычное сообщение — разве что сумма была чуть меньше семерки.  дима потянул вверх красную толстовку, и он улыбнулся — красиво, скажи? дим, я недавно светился. я — свой отец, свой сын и свой святой дух. может быть, ты сегодня будешь сверху. мне нужно расслабиться — ты даже не представляешь перед чем мне нужно расслабиться.  — что случилось?  он открыл глаза — руки лежали у димы на шее, но дима почему-то смотрел не на него. диму почему-то интересовала красная полоса от сгиба локтя, но и она выглядела красиво. это была его личная, вечная татуировка — это был символ того, что он себя-старого поглотил и превратился в Себя.  — порезался. — он усмехнулся, потянувшись к губам. — зеркало разбилось, собирал осколки и порезался.  дима отвернулся от поцелуя. — так случайно не режутся.  он закатил глаза. да ладно, блять. успокойся, благодетель. и без тебя разберусь что мне делать.  — блять, все отлично. — он отстранился, потянувшись за бокалом воды на столе. — могу тебя успокоить, дим, я пью таблетки. прикинь, я пью колеса, и поэтому у меня не хватает денег даже на пожрать. знаешь сколько психиатры стоят? дорого, дим! — и что пьёшь? — дима скривил губы в улыбке. — лирику без листа назначения, да? чтобы ебашило? кажется, дима говорил ещё что-то и хватал за запястья, но он уже бежал по переходу к станции метро девяткино, и ничего не запоминал. дима знает. дима знает знает знает знает но дима не хочет понять, потому что диме этого не дано, и дима никогда не узнает кем он был в прошлой жизни, а он — почти знает, для этого всего лишь надо прикоснуться собственными руками к этому кровавому перерождению.  вытекающая из мертвого тела кровь похожа на роды.  люди умирают, рождаясь, чтобы на их месте возникли новые люди.  саня саня саня блять саня где ты он успел сделать десять дозвонов, пока ехал от девяткино до гражданского.  саня был на работе и саня сказал подойти к полицейскому участку, и от этого начали дрожать руки, но потом саня открыл дверь служебной машины, и стало спокойней, потому что нет смысла бояться ментов, когда менты — твои ближайшие друзья и коллеги. — по старой дружбе, — улыбнулся саня, принимая перевод на пять тысяч. — даша, кстати, в рехабе. мать спалила.  — пиздато. — он усмехнулся. — намекаешь, что надо клиентов привести, чтобы скидка была? саня ничего не ответил, и он знал — саня этого хочет.  может, надо было остаться в универе и толкать однокурсникам меф, но тогда бы он никогда не узнал свои прошлые жизни, в каждой из которых он был — Собой.  он нюхал прямо с алеющего пореза.  в десять вечера зашла прасковья, и что-то очень долго говорила, но он ничего не запомнил. в словах больше не было смысла. теперь он воспринимал эту жизнь как ребёнок, и внутри вмещались тысячи разных людей, и, может быть, когда-то он был адамом, который трахал несчастную еву, но быстро понял, что грех приходит от женщин, и больше никогда — никогда — его не повторял.  он был плодом первородного греха, который можно было смыть только кровью перерождения.  бог-отец учил этому, когда уничтожал целые поселения, не желавшие следовать заповедям.  не убий — но переродись.  стань смелым.  стань сильным.  Собой, ведь Я — есть все.  от мирского у тебя осталось только жалкое имя в паспорте. раб божий родион, пришло твое время.  пора исчезать.  уступи место тому, что называется Я. он стоял во дворе с пакетом из самоката, куда набросал продукты из холодильника прасковьи — для вида. потом вернёт.  перед выходом он высыпал дорожку на лезвие топора и глубоко вдохнул — это было благословение. вечность коснулась оружия, и вечность его одобрила, потому что из носа не пошла кровь. вчера на дне шкафа нашёл чёрный плащ, который купил в десятом классе и больше никогда не носил. вытащил из трусов резинку и долго пытался пришить ее на подкладку — дрожали руки, осталось на один приём, и приём этот был важен как никогда.  топора под плащом не было видно.  на чёрном не было видно кровь.  он позвонит в дверь и скажет, что это доставка. бабка скажет — мы не заказывали, но у него точно был заявлен этот адрес — у вас что-то горит! там дым! бабка, трясущаяся за каждую вещицу в квартире, обернётся, и все закончится — или начнётся.  он поправил кепку и натянул перчатки перед тем как ввести код от парадной.  приготовьтесь, алена ивановна.  добро пожаловать в новую жизнь.