пока стучат колёса поездов

летом дорога казалась веселее. темнело поздно, из окна электрички вдоволь можно было насмотреться на пустыри, бесконечные корпуса не то одного, не то между собой не связанных заводиков и разграфитченные ряды по-2. это как местная картинная галерея и музей современных искусств, только бесплатно. почти, по стоимости билета на электричку. а вот когда длина светового дня заметно убавилась, в окне можно было разглядеть разве что фонари и собственное отражение. дорога сразу же начала занимать по ощущениям раза в два больше времени. но гию не жаловалась. она вообще до сих пор не понимала, как умудрилась заблудиться, в первый раз приехав сюда. санеми сказала: второй по счёту жилой дом, если пройти с вокзала направо. разумеется, гию не разобралась, какие тут дома жилые, а какие нет, они же все выглядели одинаково, поэтому пришлось воспользоваться привелегией топографической кретинки — помощью подруги в ориентировании на местности. только потом гию сообразила, чем жилые дома отличались от заброшенных: всё дело в газовых баллонах. вернее, в шкафчиках для них, скромно размещённых возле правой стены. такая штука: улочка изначально газифицирована в нормальном понимании не была. каждому дому полагался железный короб для газового баллона. если дом полностью не жилой, то и надобность в газе отпадает, а пустой шкафчик долго стоять не будет. всё, что ничьё, в течение недели оказывается в пункте приёма металлолома. против природы, даже природы людской жажды наживы, не попрёшь. гию знает, что дверь открыта, поэтому не стучит и не звонит, тем более с оповещением о приходе гостей на ура справляются плохо смазанные петли. пол блестит от воды, в дверном проёме между комнатой и предбанником, а хозяйка называла эту часть дома именно так, стоит алюминиевое ведро с порядком искривлённой ручкой. — проходи пока, мне только на кухне домыть осталось, — санеми не оборачивается, продолжая тереть серой тряпкой доски, — пять минут. гию догадывалась, что убирается санеми исключительно перед её приходом. вроде скверно, а вроде и приятно: чувствуешь себя желанной гостьей. она уже без ложной скромности усаживается на скрипучую кровать и утопает в слоях одеял и взбитом перьевом матрасе. кровать, кстати, заправлена. тоже свидетельство гостеприимства. стук колёс проезжающего мимо состава сменяется сливаемой в унитаз водой, потом шипением газа, потом шагами санеми. — ты чай как обычно будешь? гию коротко кивает. тоже приятно. во-первых, сам факт того, что санеми знала её вкусовые предпочтения относительно чаёв лучше порядка букв в алфавите, уже душу греет. во-вторых, раньше никакого чая в этом доме в помине не было. когда гию пришла в первый раз, в парадигме мира санеми не было принято держать дома хоть что-то. сама она никаких горячих напитков не пила, пила только горячительные. вышло неудобно. когда на и без того стоившую тонны препинаний с совестью просьбу угоститься чаем гию получила отказ, она решила, что порог этого дома больше не переступит никогда. потому что стыдно, и неудобно, и вообще кто просил открывать рот. только вот порог дома она переступает и второй, и третий раз, и каждый свободный вечер. и за это время санеми наизусть запоминает, какой чай и со сколькими ложками сахара гию любит. санеми неприлично громко звенит, размешивая сахар, пока доносит чашку до комнаты, проливает часть чая себе на футболку. и гию она кажется такой прекрасной. она с тихой благодарностью двумя руками забирает кружку и долго смотрит на чайное пятно на животе санеми, сминающееся и расправляющееся по мере того, как она затягивается и выдыхает дым. у гию был всего лишь один критерий определения своих и чужих. всё дело в тишине. бывает, что пробазарить с человеком можешь несколько часов, и весело, и интересно, но стоит заткнуться, и воздух вокруг превращается в мелкодисперсную систему, гель, дышать которым просто невозможно. и гию стоит вмороженным в лёд минтаем за прилавком, неловко пытаясь это молчание чем-то разбавить. получается скверно, разговор не клеится, жизненные силы в момент покидают тело. совсем другое дело — люди, с которыми можно говорить будто с самим собой: появилась мысль — обсуждаете, исчерпали тему диалога — молчите. и молчать хорошо. никакого давления, никакой неловкости, никакой необходимости заполнять тишину. эта тишина расслабляет, успокаивает, как гудение лэп. такая знакомая у гию была только одна. соответственно, и своей была только она. когда она приходила к санеми, становилось легче. намного лучше. гию не могла понять, почему, но она обретала какое-то спокойствие. хотя саму санеми штормило, она разрывалась изнутри. и это не заметно. она выглядит всегда готовой к борьбе, в глазах не гаснет авантюризм. санеми выглядит как та, кто любит жизнь и готова выгрызать её зубами. в чём главное отличие дорогих сигарет от дешёвых? можно подумать: всё очень просто, в качестве табака. но чтобы ранжировать сигареты по такому критерию, нужно обладать вкусом получше среднего. есть более очевидное отличие — фильтр. дорогая сигарета гаснет, догорая до него. один бог знает, из чего делаются фильтры дешёвых сигарет, но, когда весь табак осыпается пеплом, они начинают плавиться. да, у некоторых дешёвых сигарет курятся фильтры. и они омерзительные на вкус. санеми была дешёвой сигаретой. в период подросткового максимализма почти всем свойственно ненавидеть мир, буянить, шуметь, угрожать и протестовать. и с возрастом это должно пройти. но санеми злиться не перестала. даже когда табак для этой злости догорел. она продолжала в открытую ненавидеть, только в отличие от незрелых подростковых чувств, вполне осознанно. и этот фильтр внутри продолжал плавиться. единственный огонь, который грел её. отсюда и видимость любви к жизни. на деле же гию знала, сколько раз санеми эту жизнь пыталась оборвать. они никогда не говорили об этом напрямую, но два плюс два сложить удавалось. а ещё гию знала, что у неё вряд ли получится. если санеми окажется в горящем танке, она выберется. если санеми выбросить посреди моря, она доберётся до берега вплавь. если наступит ядерная катастрофа, выживут только скорпионы и санеми. а потом она и их истребит. закон подлости — явление хитрое, оно умеет подстраиваться, чтобы насолить абсолютно каждому, независимо от его желаний и целей. — в дурака? — санеми весьма быстро и ловко перетасовывает колоду карт с обтрёпанными уголками. гию любуется её точными движениями. когда она сама пыталась тасовать карты, она делала это либо медленно, либо неуклюже, так, что все они рассыпались и их приходилось подцеплять ногтем с ровного пола. неприятно, а бывало, что и больно. — давай. гию проигрывает из разу в раз, причем она неплоха в картах, запоминает все вышедшие, использует неплохие стратегии. вовсе не поддаётся. просто именно санеми она оставляла в дураках от силы раз восемь. а в карты они рубятся почти каждую встречу. гию знает, что это просто потому что игра на голый азарт. стоит его подкрепить хоть самым смехотворным денежным вознаграждением, санеми непременно останется под конец кона с пышным веером или генеральскими погонами. было, проверяли. и даже это гию находила достойным восхищения. так фатально не уметь нормально жить — тоже талант. и гию с санеми были лауреатами, лучшими из лучших в этом ремесле. им даже нравилось. только при одном условии: когда они вместе. потому что за фасадом бессмертной с неиссякаемой жизненной энергией гию видела ту, кому давно уже плевать на всё. потому что за бесконечным молчанием санеми слышала невысказанные мысли. они поодиночке — патрон и лампочка. лампочка — это, конечно здорово, но вот как её вкрутить, если нет патрона? а патрон без лампочки — точно такая же бесполезная вещь. а вот лампочка вместе с патроном дают свет. то есть, продолжают жить, играть в карты и говорить до глубокой ночи. если их не будет, кирпичный завод поблизости всё так же продолжит работать, снег зимой временами всё ещё будет иметь рыжеватый оттенок. поезда за окнами продолжат стучать колёсами. и это хорошо, когда от твоей жизни мало что зависит. но, если их не будет, дом опустеет, железный ящик для газового баллона сдадут на металлолом. и это тоже хорошо, потому что так жизнь имеет какой-то смысл. — у тебя есть перекусить что-нибудь? — гию надоедает играть в карты, она лениво перебирает колоду и вытягивается на кровати. — нет. — а закурить? — обижаешь, — санеми втискивает гию в зубы сигарету и ждёт, пока она затянется. — сигареты лучше еды, — гию блаженно жмурится, — важнее. без них жить сложнее, чем без харчей. — факт, — санеми воюет с дребезжащий ручкой окна и выглядывает на улицу, впуская в комнату сырой воздух. гию кутается в сбитое ватное одеяло, когда по пяткам проходится сквозняк, и случайно роняет на него пепел. пытается стереть пальцами, но делает только хуже: теперь он въелся в ткань. она задумывается о том, что попытки что-то выкинуть из жизни, в особенности из памяти, тоже это что-то часто усугубляют. и это вроде неплохая мысль, здравая. но гию всё равно не хочет произносить её вслух, понимая, что ни она сама, ни санеми так делать не перестанут. пока не перестанут жить. пить чай, курить и жечь газ из баллона в железном ящике.