Любовь, что таится

Каждый из нас носит в себе и ад, и небо.

Особняк, похожий на осколок серого гранита, по ошибке воткнутый на окраину мятущегося города рукой великана, производил глухое и мрачное впечатление на всех, кто когда-либо касался взглядом его стен. Его высокие, заляпанные грязными всполохами сухого плюща бока были непомерно широки и несоизмеримо толсты. Первый этаж затягивала сеть широких и мощных стрельчатых окон, которыми этот дом дышал, извергая из себя затхлость благонравия и вековых традиций, но чем выше по контрфорсам взбирались тонкие побеги усыхающей зелени — тем уже становились его вздохи, более напоминающие проемы бойниц, чем школьные окна. Главный вход его — раззявленная пасть с мощными зубами потемневших от времени дубовых дверей, — был украшен окном-розой, но солнца в этих краях было так мало, что блики от разноцветных витражей почти не давали яростного света. Особняк стремился, тянулся ввысь, но ему не хватало легкости и тонкой работы старых готических аббатств, а пять гранитных этажей — как пять ступеней принятия, — тянули его к земле спесью выбранной доли. Несуразность, нелепость его массивного тулова лишь подчеркивала башня, взлетающая стрелой к низкому стеклянному куполу неба. Выложенная из осколков настоящей горной породы в те века, когда мир воевал за хлеб и женщин, она с удивительной ясностью сохраняла свою истинную форму, несмотря на изменчивость сути. Теперь она была указанием, символом глубокой благости. Когда-то в каменных стенах ее глухого нутра располагалась молельня, а на верхушке звенели тяжелые колокола, но теперь это был лишь пустой осколок прошлого, точно кривой палец ведьмы подпирающий небо. Внутри нее дремали голуби и совы, а колокола звонили лишь по праздникам, и то не в полную силу, точно пугаясь собственного величия. Подъездная дорога была выложена мелким пегим гравием, что шуршал под колесами неприметного черного «Мерседеса», перекатываясь, словно волны морского прибоя. За долгую дорогу от вокзальной станции Геллертин успела задремать, привалившись горячим виском к ледяной прохладе окна, но стоило автомобилю замедлить ход, вздрогнуть и остановиться, девушка резко пробудилась ото сна. Крупно вздрогнула и опасливо огляделась. Но в душном салоне она все еще была одна, лишь усталый взгляд водителя мигнул в зеркальце заднего вида. Гелла выпрямилась, тяжелым усилием воли выдирая себя из фантазий о прошлом, и распахнула дверь, выбираясь наружу. В лицо ей дыхнула влажная январская стужа, колючим языком облизав щеки и нос. Геллертин поморщилась, кутаясь в не по сезону легкое черное пальто; вздрогнула снова, когда водитель бухнул саквояж с вещами под ноги, с глухим хлопком защелкивая багажник. Гриндевальд уже ждали. На верхней ступени крыльца, выстроившись в ряд, застыли три женщины, но издали Гелла узнала лишь директрису. То была высокая, непомерно худая для собственного самомнения, дама средних лет, с чёрными, как ночь, глазами. Было в ее внешности что-то от теплой цыганской крови, однако же, как это часто бывает с метисами, наглухо вытесненное наносной британской чопорностью. Геллертин успела познакомиться с ней, когда вместе с тетушкой Батти ездила на интервью; острая неприязнь, вспыхнувшая между ними — двумя до боли различными существами, — оказалась столь сильна, что уже дома Гриндевальд против обыкновения долго упрашивала тетку не отдавать ее в «Сент-Клэр» ни под каким предлогом. Но мисс Бэгшот была непреклонна: юной сиротке требовалось всестороннее образование, а закрытая школа для девочек, славящаяся своим сестринством и порядками, подходила для этого как нельзя лучше. Геллертин приблизилась, вглядываясь в чужие лица. С такого расстояния они казались ей каменными изваяниями, вылепленными рукой умелого мастера: недвижимые, непогрешимые, застывшие в холодности своего равнодушия; никто не спустился ей помочь, хотя саквояж был тяжел, и бил Геллу по щиколоткам при каждом шаге. От острых шпилек застежек на коже, под тонкими чулками, распускались багряные цветы. Гриндевальд поднялась по ступеням и остановилась, опуская сумку под ноги. Вежливо, но без особого почтения, склонила голову в скупом приветствии. Более всего ей хотелось наконец оказаться в тепле, свернуться калачиком на узкой школьной кровати и уснуть, проспав не меньше десятилетия — вырасти, возмужать в этом сне, чтобы здешние драконы больше не казались ей жуткими чудовищами из детских кошмаров. Дорога и бессонная ночь накануне измотали, а душная дремота в машине извивалась внутри жирным червем тошноты. — Добро пожаловать, мисс Гриндевальд, — бескровные тонкие губы директрисы мисс Клэрсон распахнулись как свежий надрез, но вместо крови из них потекли равнодушные слова, от которых Гелле хотелось отмахнуться как от назойливой мухи. — Рады приветствовать вас в нашей скромной обители. Скромной обители, — про себя повторила Гелла и мысленно презрительно покривилась. Более неуместного определения дорогой частной школе попросту не найти. Если бы не блестящий аттестат и конкурсные награды, Геллу бы не взяли сюда ни за какие деньги. Иностранка, сиротка, переводящаяся посреди года, облеченная проблемами с поведением, едва не отчисленная из Венской гимназии за ложь, курение и драки. Лучше для чопорной британской глуши не придумаешь! — Я рада быть здесь, — ровно отозвалась Геллертин, слегка расправляя плечи. Это было своего рода ритуалом, обменом лживыми любезностями. Гриндевальд терпеть не могла подобного, но обещала тетке вести себя прилично. Или, хотя бы, попытаться. Миссис Клэрсон повелительно взмахнула рукой, привлекая внимание к спутницам. — Это миссис Уридж и мисс Грэхем. Миссис Уридж заведует старшим отделением воспитанниц и будет вашим куратором, а мисс Грэхем является распорядительницей сестринства. Она великодушно вызвалась все здесь показать. Гриндевальд без интереса вскинула светлые ресницы. Миссис Уридж шагнула вперед и протянула ей мясистую белую ладонь. Гелла, помедлив, пожала пальцы — бархатные и мягкие, оставляющие после себя ощущение, будто прикоснулся к нежнейшему отрезу плюшевой ткани. От ее кожи едва заметно пахло розовой водой, и вся она была пропитана этим цветочным запахом точно замшевый бювар. Полноватая, но не до той поры, когда это становилось откровенным уродством, аккуратно накрашенная, миссис Уридж смотрела мягко, но с глупой заученностью; ласково улыбалась липкими от коралловой помады губами и не меняла этой чуть удивленной улыбки ни перед подопечными, ни перед мужем, ни перед банковским служащим. Платье сидело на ней туго, выставляя напоказ затянутый в темно-синий шелк крепкий бюст, колыхающийся в такт размеренному дыханию. Она, как шкатулка с изящной росписью, — лаковая, манящая, словно леденец, а на деле хранящая внутри лишь пустоту и тусклый блеск фальшивого очарования: украшения, подобранные с тонким вкусом, при близком рассмотрении оказались дешевой бижутерией, светлые волосы мышиной серостью пробивались от корней, а щеки покрывал излишне толстый слой пудры, призванный замаскировать едва заметные взгляду оспины, оставшиеся от подростковых прыщей. — Добро пожаловать, милая. Надеюсь, тебе у нас понравится. Гелла удивленно отступила от звучания ее высокого, с приторной детскостью тона, голоса — уж слишком он не вязался с массивным, навевающим мысли о чем-то витальном, величественном, телом, — и уставилась на последнюю участницу их импровизированной пьески. Девушка, на вид ровесница самой Гелле, пристально изучала ее с милой улыбкой, но на дне прозрачно-серых глаз теплилась насмешка. Мисс Грэхем, такая же студентка, как и Геллертин. Белокурая волна кудряшек, подколотая на макушке, обрамляла ее сердцевидное личико словно золоченый нимб. Кутаясь в форменный полосатый тренч, девица смотрела на мир чуть искоса, по-жеребячьи вытягивая шею, словно намеренно силясь казаться беззащитней и хрупче. У нее был маленький аккуратный рот, чуть вздернутый кверху изящный носик и родинка на нижнем веке справа. Вся она была такой приторно-сахарной, словно сошла с поздравительной открытки, напоминая розовощекого херувимчика. Однако Геллу, привыкшую смотреть сквозь, ничуть не обманул ее располагающий вид. Если миссис Уридж была глупа как пробка, то эта девица обладала острым умом и змеиной хитростью, сокрытыми под маской невинности и добродетели. — Я — Клодия, приятно с тобой познакомиться. — Грэхем протянула руку, и Гелла пожала ее прохладные, чуть липкие от пота, пальцы. — Надеюсь, мы подружимся. Гриндевальд слабо усмехнулась, коротко кивнув: о, она ничуть не сомневалась, что друзьями они никогда не станут. — Что же, раз с приветствиями покончено, предлагаю проследовать внутрь, — велела миссис Клэрсон, пристукивая каблуками громоздких старомодных туфель. — Обед вы уже пропустили, а ужин у нас подают в семь. На трапезы не принято опаздывать. В словах директрисы слышался знакомый упрек, словно Гелла уже нарушила половину школьного устава. Разве то была ее вина, что водитель задержался? Но миссис Клэрсон подобные мелочи мало интересовали. — Мариет выдаст вам ключи, а Клодия покажет комнату и познакомит с расположением кампуса. В комнатах у нас селятся по двое, так что придется вам, Геллертин, потерпеть рядом с собой соседку. Это не станет проблемой? — строго спросила директриса. Гелла испустила украдкой усталый вздох. Конечно, ее личные неурядицы быстро станут достоянием общественности, она в этом ничуть не сомневалась, но такого показного пренебрежения, признаться, не ожидала. — Не станет, фрау директрис, — пробормотала она тихо. Миссис Клэрсон резко обернулась, взметнув подолом темной юбки. — Вы теперь в Британии, милочка, и у нас принято обращаться к преподавательскому составу «мэм». Никаких «фрау», «фройляйн» и прочего. Это понятно? — Гелла коротко кивнула, — Что ж, привыкайте к местным порядкам. В ваших же интересах как можно скорее влиться в школьную жизнь.

***

Соседка Геллы оказалась дородной рыжеватой девицей с простодушным и открытым лицом. Взгляд ее полнился унылого удивления, словно каждая мелочь была ей в новинку, но на деле не способна была по-настоящему тронуть струны души. Звали ее Вероника Майер. — Располагайся, вот тумбочка, там шкаф… Только три полки, больше выделить не могу! — пробормотала Вероника, изучая Геллертин опасливо, словно красивого и редкого, но жуть какого ядовитого жука. Гелла кивнула и присела перед саквояжем, отщелкивая застежки. На деле вещей у нее было совсем немного: большую часть занимали не платья и украшения, а книги, которые Гелла с жадной скрупулезностью вывезла из отчего дома. Не уверенная, что сможет найти подробные руководства по медицине, биологии и химии, она бы собрала в Лондон половину отцовской библиотеки, но не позволила тетка. К тому же, по-английски Геллертин все еще читала с некоторым трудом, а говорила — с явственным германским акцентом. Она не сомневалось, что в скором времени это станет поводом для насмешек, а потому старалась помалкивать, отвечая заученными рубленными фразами, в которых точно не допустила бы промашки. Сил, чтобы разобрать сумку, уже не осталось, но Гелла упрямо заставила себя по-варварски вытрясти из саквояжа вещи, ногой затолкнув его под кровать. Теперь он напоминал вывернутого наизнанку кожистого уродца без костей, скалясь колючими пряжками как редкими зубами. Разложив одежду и книги в аккуратные стопки прямо на покрывале, девушка принялась методично расставлять все по местам под недоумевающим взором соседки. Это помогало занять руки и отрешиться от гнетущих мыслей, к тому же, Геллертин прекрасно понимала, что не сделай она этого сейчас, так и оставит саквояж пылиться, давясь медицинскими атласами и фильдеперсовыми чулками вперемешку. Вероника, тяжело опустившись на криво заправленную кровать, наблюдала за ней с явным испугом. — У тебя что, только два платья?! — спросила она с таким ужасом, что Гелла непонимающе обернулась. Гриндевальд устало кивнула, распахивая тумбочку и задвигая туда походный несессер и небольшую деревянную шкатулку, в которой иные девы хранили украшения и памятные безделушки. Сама она носила только пару колец и подаренный отцом кулон, а в шкатулке прятала фотографии, любимую ленту для волос и жемчужную мамину заколку. Дно у шкатулки открывалось — еще дома Гелла тайком сунула туда пачку сигарет, но без особой надобности к ним не притрагивалась, а теперь жалела, что не купила с запасом. Вряд ли в стенах пансиона, в этом саду стали и роз, ей удастся разжиться мало-мальски приличным табаком. — А в чем же ты будешь ходить по воскресеньям? — недоумевала Вероника. Гелла смерила ее удивленным взглядом. — Голая, — буркнула она, возвращаясь к разбору. Вероника беспокойно поерзала, схватилась за подушку, подтягивая ее к груди, словно щит; словно Геллертин вот-вот пойдет на нее в атаку. Пальцы ее сжались, комкая наволочку. — Ты не очень-то разговорчивая, да? — заметила она с досадой, прикусив губу. — А я вот люблю поговорить, просто обожаю. Знаешь, я ведь тоже новенькая, поступила сюда только в прошлом году. Не слишком-то у меня сначала было с друзьями, со мной даже жить никто не хотел, и когда тебя подселили… Гелла бросила на нее быстрый взгляд: Вероника, увлекшись, принялась в припадке нервенной живости отдирать заусенцы, покусывать ногти. Розовый лак был положен неровно, с проплешинами и буграми, и уже успел облупиться на кончиках. Девушка сдирала его крупными, как у зайца, передними резцами, то и дело облизывая губы, и вскоре весь ее рот — большой и мясистый, — оказался заляпан перламутровыми крошками, подобно сахарной пудре на пирожных. Гриндевальд едва заметно передернулась, хватая вещи и подходя к шкафу. Распахнув скрипнувшую дверцу, она окинула взглядом беспорядок внутри и устало вздохнула. Вероника не отличалась педантичной аккуратностью в быту, в отличие от самой Геллы. Жить с ней в одной комнате будет тем еще испытанием. Одна лишь мысль о вынужденности навязанного общения раздражала, но Гриндевальд понимала, почему ее подселили именно к Майер. Болтушка, не способная держать язык за зубами, она обладала простоватыми манерами и говорила все, что думала. Отличный способ следить за Геллой, не прилагая особых усилий. Вероника даже не поймет, что стала невольным соглядатаем мисс Клэрсон, обрадованная вниманием к собственной персоне. Геллертин было ее немного жаль. Гриндевальд никогда не тяготилась одиночества, и не суть важно, было оно вынужденным или осознанным. Ей всегда было чем заняться, а скука представлялась чем-то беспредметным, незнакомым, как апокалипсис. У нее и в прошлой-то школе не было близких друзей — все свое время Гелла тратила на учебу и внеклассные занятия. Она записывалась на все кружки, а потом отсеивала то, что не запало в душу. Так в постоянстве ее привязанностей остались плавание и бег. И в том, и в другом нашлось место тишине, возможности не занимать себя повторяющейся рефлексией. Еще ей нравилось рисовать. Карандашами или красками, предпочтительнее всего акварелью. Но Гелла знала, что способностей ее недостаточно, и относилась к творческим порывам скорее как к способу выплеснуть скопившиеся напряжение. — Ты меня совсем не слушаешь, да? — вывел ее из задумчивости громкий вопрос Вероники. Гриндевальд обернулась и непонимающе вскинула брови: Майер смотрела почти обижено, по-детски надув губы. Она, свыкшаяся с чужим пренебрежением, которое стало обыденностью, подобно собственному дыханию, не нарушая покоя души, неожиданно вообразила получить в ответ хоть толику привязанности от той, что показалась тусклым проблеском надежды. Гелла задавила в себе всплеск глубинной жалости, и пожала плечами, не говоря, ни да, ни нет. — Я спросила, почему ты перевелась в середине года, — почти по слогам повторила Вероника так, словно соседка была слишком тупой для понимания человеческой речи. — Переехала, — коротко ответила Гриндевальд, захлопывая шкаф и возвращаясь к постели. Оставшиеся мелочи она рассовала в тумбу, а книги, сложив стопкой, спрятала за изголовье кровати так, чтобы можно было дотянуться рукой. Вероника, с глазами, полными нескрываемого любопытства и нетерпения, разглядывала Геллертин, словно пыталась проникнуть во все ее тайны разом. Она явно ожидала подробностей и скривилась, понимая, что их не последует. Кошачье любопытство мешалось в девушке с абсолютный неумением настаивать на своем и добиваться ответов. Гелла знала такую породу людей хорошо, даже слишком. И питала к ним глубокую неприязнь. Такие, не добившись прямого ответа, пойдут копаться в грязном белье, не испытав и укола стыда за содеянное. А после станут прикрываться интересом и искренним желанием узнать поближе, дружеским участием. Гадость. — А откуда? — спросила Майер c недоверием, словно пытаясь поймать ее на лжи. — Из Австрии, — бесстрастно ответила Геллертин, разворачивая выданную форму: синий пиджак, белую рубашку с бантом и коричневую твидовую юбку в мелкую голубую полоску. Разгладив складки на юбке, Гелла сбросила тяжелые ботинки, ногой задвинула их под кровать — к саквояжу, — и потянула теплый свитер через голову. Вероника в странном смущении перевела взгляд, принявшись с нарочитой пристальностью изучать стену. — Я слышала, что в Австрии холодно и снег лежит круглый год, — заметила она, стушевавшись. Гелла различила дрожащие, плаксивые нотки в ее голосе и обернулась, надеясь, что соседка не станет устраивать пустых сцен. — Ложь. Хотя, возможно, в горах… — Но шоколад вкусный, — протянула Майер, упорно не глядя на ее полуобнаженную худую и белую, как мраморное изваяние, фигуру. Взгляд ее блуждал, не находя опоры, а губы кривились, словно повторяя беззвучные слова молитвы. — Ты путаешь с Бельгией, — рассеянно поправила Геллертин, снимая и отбрасывая брюки к остальным вещам. Странности соседки ее мало интересовали. А ощущение, будто она снимает с себя кожу, все усиливалось, изнывая под ребрами. Девушка тряхнула головой, отметая со лба льняные пряди, и провела ладонью по мягкому кашемиру свитера, словно прощаясь со старым другом. Это простое действие слегка отрезвило ее, успокоило. — Здесь есть прачечная? — Д-да, да, на первом этаже… Мы сами не стираем, просто отдаем вещи и получаем их через день или два… — протянула Вероника, наконец-то взглянув на Геллертин прямо, и испуганно замерла. — А ты… Ты почему без белья?! Гелла непонимающе моргнула, задержала ее взгляд и провела ладонью по резинке хлопковых панти, облегающих худые бедра. Вероника, удушливо раскрасневшись, прижала к животу измятую подушку и замахала рукой. Выглядела при этом так, словно с ней вот-вот случится приступ грудной хвори: припухшие, накусанные до багровой каймы губы дрожали, а склеры глаз, прикрытые тяжёлыми веками, метались в подобие пляски святого Вита. — Лиф. У тебя что, даже лифа нет? — Зачем? У меня небольшая… — Гелла замолчала, пытаясь припомнить нужное слово, — …грудь. Неудобно. — Мисс Клэрсон это не понравится, — прошептала Вероника, глядя исподлобья. Лихорадочный румянец все больше ее уродовал, медленно перетекая с тяжелых щек на шею и ключицы. Геллертин непонимающе повела плечами и накинула тонкую муслиновую блузу. — А ты ей не говори, — равнодушно предложила она, застегивая мелкие пуговицы. — А на физкультуру ты как ходить собралась? — воскликнула Майер. Геллертин пожала плечами: как-нибудь. Плотная рубашка-поло, а если не поможет, можно пододеть под нее обычную майку. Ее не слишком заботили вопросы собственной внешности, и Гелла искренне недоумевала, почему кому-то постороннему это должно быть не безразлично? — Выходит, ты говорила о наготе всерьёз? — совсем уж испуганно пискнула Вероника. Гриндевальд слабо фыркнула, закончив с одеванием, и окинула себя взглядом в ростовое зеркало на дверце шкафа; невольно нахмурилась: школьная форма ее простила: цвет ткани диссонировал с тоном кожи и волос. Ей подходили более глубокие и темные оттенки синего: кобальтовые, пурпурные и сапфировые, лазурный же подчеркивал нездоровую бледность, сквозь которую просвечивали голубоватые нити вен на висках и под челюстью. Волосы на контрасте смотрелись холодной морской пеной, растеряв живость золотистых искр. Тяжелая юбка заканчивалась на середине голени, обнажая тонкие жеребячьи лодыжки. Она болталась на худых бедрах, лишь выделяя нескладность фигуры, и сковывала движения, заплетаясь в коленях. Оттенок был поганый, какой-то болотистый и нарывный, а эти голубые строчки… В строгой форме Гелла живо напомнила себе бледную моль, и ей ужасно не понравилось это сравнение. Она скривилась, пригладила волосы и потянулась за чулками, раскатывая их по пальцам. Взглянув на туфли — даже на вид неудобные, старомодные, с широким и тяжелым квадратным каблуком и массивной пряжкой, — она спросила тихо: — Слушай, а обязательно? Можно мне свою обувь? Вероника покачала головой: — Нет, что ты! Но они только сначала неудобные, а потом ты привыкнешь, — подбодрила соседка. — Мадам Клодия тебе совсем ничего не объяснила?.. Гелла неохотно обулась, перекатилась с пятки на носок — ноги словно стиснули в деревянных колодках. Уже представив, сколько мозолей она заработает за первую неделю, Гриндевальд прошлась по комнате вперед-назад, пытаясь привыкнуть к новой обуви, чувствуя себя андерсоновской Русалочкой — каждый шаг давался с болью. — Мадам… Клодия? — она остановилась у письменного стола полубоком, вопросительно вскидывая бровь. Вероника закусила губу, опуская рыжеватые ресницы. На ее живом лице Геллертин без труда распознала проблеск застарелого страха. — Ну, да… Клодия Грэхем. Мадам Клодия, — повторила она с неясным нажимом и замолчала, сцепив зубы. — Не похожа она на мадам, — хмыкнула Гриндевальд, но соседка шутку не оценила. Взгляд ее метнулся от Геллы до двери и возвратился обратно, теперь и вовсе воссияв ужасом. Она зашикала, замахав руками, и приложила палец к губам. — Ты такого только при ней не скажи! — громким шепотом воскликнула Вероника, пуча белесые глаза. — Почему? — Ох, Господи, какая же ты сложная! — Майер бессильно заломила брови. Лицо ее исказилось, напряглось, словно у ребенка, готового вот-вот сорваться в истерику. — Потому что она — нынешняя фаворитка! А значит имеет право носить титул «мадам». Гелла устало вздохнула: она ни черта не понимала и всей душой ненавидела это чувство. Разве так трудно было объяснить прямо, не прячась за недомолвками? Куда можно ходить, а куда нельзя, что можно делать, а чего делать не стоит. Да лучше бы ей выдали список правил, брошюру для ознакомления! Толку было бы больше. Слова же все больше путали. С досадой вспомнив короткую экскурсию, и то, как держалась в ее компании Клодия, Геллертин пришла к неутешительному выводу: дедовщина. Может, эта Грэхем — важная шишка? Дочка богатых попечителей, которые здесь всем заправляют? Тогда стоило держать с ней ухо востро и не конфликтовать, хотя бы первое время. Родители оставили единственной дочери приличное состояние, но доступа к деньгам у Геллы не было — всем до ее совершеннолетия заведовала тетка. Геллертин ничуть не сомневалась в порядочности мисс Бэгшот, да и расходы ее всегда были скромны по мерках молодой девушки, но, оказавшись в зависимом положении, когда о каждом потраченном фунте приходилось отчитываться, испытала что-то близкое к ярости. Ни сигарет не купить, ни альбомов так, чтобы тетя ничего не узнала. Когда-то старшие мужчины рода Гриндевальд носили номинальный титул эдлеров и считались аристократами, но времена эти давно канули в Лету. Геллертин о прошлом не распространялась, и у себя на родине ходила в гимназию, пусть и славящуюся основательным и глубоким изучением естественных наук, но общего типа. Никакого разделения на мужское и женское крыло, никаких закрытых клубов, все прозрачно и серьезно, по-взрослому. Обучение там более всего напоминало колледжное, и Гелла быстро привыкла к свободе, подпитывая внутренне вольнодумство личными исследованиями, которые не возбранялись под руководством куратора. Она сама выбирала список предметов на семестр, и никто не проверял, посещает ли она классы или прогуливает. Родители ей доверяли, а Геллертин прекрасно понимала, как многое ей нужно успеть, чтобы в будущем добиться успеха на выбранном поприще. У нее была цель и выстроенная до мелочей стратегия жизни, включающая в себя далекое будущее, к тому же, девушке всегда нравилось учиться. Проблемы отмечались лишь с поведением, неумением сотрудничать и хаотичными приступами гнева, которые из раза в раз выливались в безобразные конфликты как с однокурсниками, так и с преподавательским составом, но, переступив порог пубертата, Геллертин научилась это контролировать. А ситуация с ее исключением и вовсе стала притчей во языцех, семейной шуткой, повторяемой отцом на званых обедах с насмешливым снисхождением. Гелла утомленно кивнула на слова Вероники, решив, что сама во всем разберется. От соседки все равно не было толку, а собирать досужие сплетни Геллертин считала ниже своего достоинства. Единственное, что она осознала в полной мере, это то, что в новой школе её ожидают непростые испытания. Она обратила взгляд за окно, приковывая внимание к группе учениц, пересекающих расчерченный пестрыми квадратами каменной плитки двор заученным стелющимся шагом, и спросила негромко: — Напомни мне, в котором часу здесь принято собираться к ужину?..

***

Из-за перевода в середине года, Гриндевальд оказалась распределена в один из общих классов. Ей обещали пересмотреть это решение в будущем, если она сумеет подтвердить уровень на летних экзаменах, но пока «..отсутствие понимания процессов здешнего обучения и языковой барьер» держали ее в рамках эстетико-гуманитарной программы, принятой здесь за общеобразовательный эталон. Это невыносимо злило: терять полгода на изучение поэзии и риторики ей не хотелось, но поделать с этим Гелла ничего не могла. Попытки поговорить напрямую с мисс Клэрсон не увенчались успехом, лишь окончательно настроив строгую директрису против Геллертин. Мисс Клэрсон, как выяснилось, терпеть не могла упрямых девиц, да и целеустремлённых, по всей видимости, тоже. Гриндевальд отступила, мрачно порадовавшись собственной прозорливости. Теперь количество вывезенных из Вены книг уже не казалось ей таким уж невыносимым. Она даже задумалась позвонить в город — попросить тетушку Батти купить еще с десяток обновленных пособий и выслать ближайшей почтой. Пансион отличался не полным циклом — шесть лет вместо тринадцати, — и учились здесь небольшими классами, по десять-двенадцать человек в каждом. Гелла подспудно надеялась, что Вероники не будет в числе ее одноклассниц, но Майер, как и многие здесь, не успела или не сумела определиться с будущим поступлением и выбрала самый легкий профиль. Более того, они оказались соседками по парте, что доводило Гриндевальд до тихого бешенства. Вероника была не просто пустоголовой сплетницей, она к тому же умудрялась отвлекать всех вокруг своими ерзаньями, невнимательностью и вечным беспорядком. На второй день занятий Геллертин поняла, отчего с ней никто не желал сходиться. Слушать ее постоянное нытье про то, какая сложная программа, бесконечные вопросы «когда же будет обед?», и просьбы одолжить карандаш, который она забыла, было невыносимо. Но Гелла терпела, стиснув зубы, стараясь не слишком-то пугать Веронику убийственными взглядами. В конце концов, Майер была единственной, кого Гелла с натяжкой могла назвать подругою. Предсказания оправдались в полной мере: Геллертин сразу невзлюбили в замкнутом друг на друге женском коллективе. И дело было не столько в том, что на английском она все еще общалась с большим трудом, время от времени, забывшись, вставляя в речь резкие немецкие обороты. Гелла просто была… не такой, не подходящей. В самом плохом смысле. Практичная, даже прагматичная, она не тратила время на пустую болтовню, не спешила присоединяться к обсуждениям очередных веяний моды, а в столовой брала поднос с едой и отсаживалась подальше, быстро ела или вовсе читала, оставляя тарелку нетронутой — непременной какой-нибудь уродливо-откровенный медицинский атлас, — беззвучно шевеля бледными губами, заучивая латинские названия. Это портило остальным аппетит и зарубало фривольные разговорчики на корню, что вполне устраивало Геллертин, приехавшую сюда учиться. Лишь Веронике приходилось терпеть ее отстраненность и трещать за двоих. В классе ее снисходительно окрестили «немкой», а как называли за глаза, Геллертин предпочитала не спрашивать. О негласных школьных правилах ей тоже не спешили сообщать, а Вероника была крайне ненадежным рассказчиком, но из тех немногих разговоров в комнатах отдыха, столовых и на переменах, Гелла успела почерпнуть достаточно. Первое правило любой закрытой школы — не нарушать установленные порядки. Здесь испокон веков воспитывали послушание и самостоятельность. Без негласных лидеров тут было не обойтись, и преподавательский состав как никто понимал это и всячески поощрял своеобразный культ личности, буйно цветущий за закрытыми дверьми элитарных заведений. Сестринство более всего напоминало иерархическую лестницу, подняться по которой удавалось немногим. В школьных кулуарах рос и ширился «культ обожания», граничащий с чем-то нездоровым, буйным и истеричным, словно гнойный нарыв на живом теле, который густо прикрывали пудрой вместо того, чтобы лечить. Была здесь и своя элита — с десяток счастливиц, в основном со старших курсов, которые попали в фавор по тем или иным причинам. Гелла присматривалась, пытаясь понять, как происходит незримый отбор, но не потому, что сама хотела возвысить и обрести власть, а скорее из научного интереса. Законы выживания в социуме интересовали ее опосредованно, ведь сама себя к большинству она относила с натяжкой. И нарочитая претенциозная таинственной «Сент-Клэр» ее скорее отвращала, чем притягивала, но заняться в свободное от учебы время все равно пока было нечем. В пансионе царило диковатое обожание всего темного, тайного, окутанного флером мортальности. Это поражало открытую, живковатую Геллертин до глубины души. Модными считались бледная кожа, нездоровый блеск глаз и трагичный вид. О смерти и лишениях говорили с таким почтением, словно это было божественным прозрением, а не ожидало каждого в окончании жизни. Среди элиты воспитанниц существовали самые-самые — их называли королевами. В королев принято было безответно влюбляться, о них говорили с нездоровым обожанием, во имя их совершали поистине нелепые и дурные поступки, а манерам и умению держаться старались подражать, когда успешно, а когда нарочито неуклюже особенно те, кто только начал постигать местное мироустройство. Их было трое: золотая, серебряная и медная. И каждая была по своему прекрасна в глазах окружающих. У королев были свои фаворитки. Фаворитками не гнушались стать девицы из числа элиты, а уж тем, кому повезло дорасти до кресла консорта из обычной свиты старались всеми силами сохранить свое положение. Но сделать это было не просто. Им отплачивали особой благосклонностью, расположением и покровительством, но и служба во благо монаршей особы была сопряжена с трудностями и тяготами, в первую очередь морального толка. Вероника под покровом ночи и по большому секрету поведала, что королев избирают раз в три года, а фавориток же меняют, когда те наскучат. Самой экзальтированной считалась фаворитка золотой королевы (она же и носила титул «мадам» и была обласкана невыразимыми почестями среди своих же), всех остальных с некоторым презрением здесь называли просто «девочками». Девочки могли сопровождать объект своего обожания до класса, садились рядом с ними в столовой и в общих гостиных, проводили время за внеклассными занятиями, музицировали, играли в крокет, а иногда и ночевали в чужих спальнях. Гелла, едва услышав об этом, омерзительно передернулась. Ее подобные средневековые порядки ничуть не впечатляли. Новенькие заведомо исключались из подковерных игр за власть. Теперь Гелла понимала, почему Вероника так обрадовалась ее переводу: до появления Гриндевальд она все еще считалась «последышем» и никогда не смогла бы претендовать на что-то большее, чем работа на посылках. Помимо элиты, королев и их «девочек», существовала каста отверженных. Своего рода неприкасаемые, изгои. Туда обычно попадали либо откровенные дурнушки и неумехи, либо сильно проштрафившееся воспитанницы. Даже новенькие и самые юные стояли на ступеньку выше этого отринутого социумом сброда. Отверженные ели отдельно, на занятиях с ними никто не хотел сидеть, с ними не желали говорить и селиться. Учителя делали вид, что порядки внутри коллектива их ничуть не тревожат. В школе царило негласное двоевластие и зачастую слово королев считалось решающим против слова классной дамы, поэтому педсостав закрывал глаза на многие выходки воспитанниц из числа элиты, боясь лишиться остатков власти. Гелла с ужасом представила, что было бы с ней, расти она в этой нездоровой атмосфере с самого детства. Кем бы стала? И без того не слишком вписываясь в общество сверстников, Гриндевальд задумалась: смогла бы она влачить жалкое существование на отшибе жизни в числе отверженных все школьные годы или не справилась бы, сломалась и… Мысль эта отозвалась в груди волной невыносимой боли и тоски о простоте прошлой жизни. Геллертин, пребывая в неистовом ужасе от открывшейся истины, облегченно подумала, что два с половиной года в стенах «Сент-Клэр» — не такой уж большой срок. Она обязательно справится со всеми трудностями, не позволит им себя растоптать. О, как же она ошибалась!

***

В былые времена особняк «Сент-Клэр» был во владении благородного и, по слухам, баснословно богатого семейства Хартфордов, пресекшего род где–то в начале семнадцатого века. Два столетия подряд опустевший дом передавался из рук в руки, пока не был выкуплен на торгах, отреставрирован и отдан под нужды частного пансиона. Более ста лет в нем обучались поколения благородных и не слишком девиц — тех, чьим родителям хватало средств платить немаленькое содержание, — покидавших серые стены с ледяной выдержкой и жаркими сердцами, но каждая со своим надломом, незаметной трещиной, скрытой под толщей выпестованной брони. Музыкальным классом звалась малая гостиная в самом конце северного крыла. Небольшая, по меркам остальных кабинетов, некогда уютная комната, обшитая деревянными шпалерами, ныне утопала в полумраке, не зная света большего, чем тусклое зарево стащенных отовсюду абажуров, свечей и ночников. Смутное запустение ей даже шло, скрывая изъяны: мелкие крапинки на потемневшем от времени дереве — норы жучков-древоточцев, потертые паркетины, годами не знавшие мастики, седую от возраста обивку стульев и оттоманок, заразной проказой громоздящихся вдоль стен. Слепые окна, затянутые вылинявшими плюшевыми портьерами, никогда не открывались — это было неписаным правилом. В дальнем углу комнаты дремал муарово-черный Бехштейн; расстроенный, он изредка надрывно всхлипывал вечерами, когда кто-нибудь из воспитанниц вздыхал над его черно-белыми зубьями. Рядом на банкетке лежали в беспорядке выдранные из собрания музыкальные нотации, быстро зарастая пылью и жаждая ласковой руки, но обычно внимания им уделялось не больше, чем ползущей по потолку мухе. Сюда приходили не ради музыки. Сюда приходили за нежностью. И не только за ней.

***

В день, когда перед Геллой опустились два браслета на тонкой вощёной нитке, в окна столовой светило тусклое зимнее солнце. Гриндевальд отложила вилку, с недоумением уставившись на подарок: одна лишь бусина на нитке — черная и алая. Они переливались и искрились как настоящие бриллианты. Гелла несмело протянула руку, решив, что ей предоставили выбор, что это своего рода браслеты дружбы, которой она вдруг удостоилась, но Клодия перехватила ее пальцы и сжала до боли. — Они оба — твои. Таковы правила, — заявила она шепотом, усаживаясь на рассохшийся стул напротив и изящно подбирая школьную юбку. — Зачем? — сухо уточнила Гелла. За неделю обитания здесь ей так надоели все эти правила, переглядки и негласные табу, которые знали все, кроме нее, что от мысли о порции очередной загадочной фанаберии под языком собиралась горечь. Клодия остро глянула на нее из-под русых ресниц, поджала рот и объяснила лениво и нехотя, словно следуя за мыслью через силу. — Музыкальная комната на третьем этаже. Дверь с цифрой тридцать три. Там иногда проходят… — она замялась, точно подыскивая правильное слово, чтобы даже такая необразованная тупица, какой по ее мнению была Гриндевальд, все поняла. — Встречи. Клодия перегнулась через стол и прошептала, тщательно артикулируя: — Встречи тет-а-тет. Гелла в удивлении уставилась на ее губы: розоватые, нежные с виду, они едва заметно поблескивали от помады, нанесенной тонким лаковым слоем. Этот рот сейчас говорил странное, лелея очередную тайну. — Встречи? С кем? — спросила она. Клодия закатила глаза. — С кем захочешь. Но вообще, чаще всего они случайны. С этими словами Грэхем схватила один из браслетов, тот, что с красной бусиной, и покачала им между пальцев. — Если ты свободна, то вешаешь на ручку двери этот. Если же видишь такой и хочешь войти — меняешь его на черный. Все просто. Она сгребла оба и бросила Гелле на колени. Стеклянные бусинки тускло мигнули, западая в ровные складки юбки, и Гриндевальд едва успела их перехватить, чтобы не скатились, порская в стороны. — Зачем мне входить? К кому? — непонимающе нахмурилась она, запирая браслеты в кулаке. Клодия уставилась на нее как на идиотку, досадливо поджимая губы. — К кому угодно. Никогда не знаешь. А зачем — тут уж как получится… — Погоди, — прошептала Гриндевальд, в мучительном осознании сводя на переносице брови, — Это вроде… комнаты свиданий? Грэхем снисходительно кивнула и грациозно поднялась на ноги. — Вроде того. Но если расскажешь кому-то из учителей, мы с девочками тебе язык вырвем, — мрачно предупредила она, прежде чем удалиться. Гелла уставилась ей вслед, мимодумно катая бусины меж подушечек пальцев. Светлые кудряшки, присобранные шелковой лентой на макушке, подпрыгивали в такт шагам Клодии, белым золотом облекая плечи. Сколько раз Грэхем бывала в комнате встреч? Этот вопрос отчего-то мучил Геллертин, не давая покоя. Она отодвинула тарелку с остывшим завтраком и, подумав немного, сунула браслеты в карман пиджака, подперла щеку кулаком, вглядываясь в заоконую серость. Там, утопая в стылом предчувствии близкой непогоды, тянул к каменным стенам скрюченные пальцы сад. Голые деревья были похожи на кости мертвецов, поднятых из могилы. Глядя, как они покачиваются на ветру, Гелла думала, что правила этой школы — странны и непонятны. В «Сент-Клэр» царила атмосфера изысканной загадочности, но Геллертин не находила в себе желания раскрывать ее тайны на ладони. Сестринство, королевы и их фаворитки, упоение властью и наивной безнаказанностью, свитые в единый клубок, подобно Баттенбергскому кружеву, опутывали каждого по рукам и ногам. Всё это предстояло выучить, запомнить, как сложные танцевальные па, чтобы, не приведи Господь, не ошибиться на отчётном смотре. Но знание, полученное a priori, не имело для Гриндевальд никакой ценности. Она не привыкла принимать что-то с бездоказательной верой и всегда стремилась постичь истину своим умом — и опытом; невозможность этого приводила её в ярость, заставляя упрямо сбрасывать узду слепого подчинения. Но в музыкальную комнату все-таки попала.

***

В послеобеденный четверг, будучи выставленной с позором с занятия по химии в самом начале урока за то, что не открыла тетради, Гелла стрелой метнулась по коридору, оглушая его стуком каблуков форменных туфель. Преподавала миссис Эвантен просто отвратительно, а принцип Ле Шателье Геллертин могла пересказать даже разбуди ее кто-нибудь среди ночи, но, к ужасу, лишь на родном немецком. Английские слова же никак не желали складываться стройным рядом, а Гелла не желала учить то, что и без того знала. Угрюмое молчание привело к закономерному итогу и отстранению, но вместо кабинета директрисы Гелла бросилась куда глаза глядят, кипя не выплеснутым жаром возмущения, усиленным и направленным в сторону противодействия изменениям. Назад в общежитие ей пути не было: у входа в жилое крыло поджидал цербер в лице мадам Жужу, местной комендантши, так что ноги сами понесли Гриндевальд выше, выше и выше, вверх по крутой лестнице на третий этаж. Занятия здесь проводились редко, классы стояли пустыми; это было хорошее место, чтобы перевести дух и беззвучно покричать в пустоту. Гелла стремительно бежала вперед, беспорядочно дергая попадающиеся на пути двери, но все они оказались заперты. Лишь одна поддалась с первого же рывка, со скрипом отворяясь. Гриндевальд застыла на пороге, нахмурилась и отыскала глазами номер — тридцать три. Именно о ней говорила Клодия. Первым порывом было испуганно отпрянуть, но пересилив себя, Гриндевальд заглянула внутрь — никого. Повезло, что в этот час все были на занятиях, и она не потревожила неосторожным вторжением чье-то уединение. Что-то подсказывало, что за подобное она бы точно поплатилась, если не языком, то пальцами. Гелла перевела дух и сунула повлажневшую ладонь в карман, пытаясь нащупать браслеты. Она намеревалась схитрить и повесить на ручку черный, но нитки сцепились друг с другом, а Геллертин была слишком взволнована, чтобы аккуратно распутать узлы. Один из браслетов с тихим щелчком порвался; черная бусина ускользнула сквозь неловкие пальцы, заскакала по полу, откатываясь в сторону. — Нет, нет, нет! — выдохнула Гелла шепотом, падая на колени и шаря ладоням по паркетным доскам, — Verflucht! Выпуклый прохладный бок ласково толкнул её мизинец. Гриндевальд зажала шарик в кулаке и уставилась с досадным изумлением: как посмел предать? Разорванная нить осталась болтаться, спутанная со второй и последней ее надеждой. Геллертин вздохнула, спрятала черный стекляш в карман, а на полированную сотней касаний женских ладоней латунную ручку накинула алую, как капля артериальной крови, бусину, оставив болтаться без цели. Переступила порог и плотно прикрыла за собой дверь. Оказавшись в густом сумраке неожиданной ночи, она опешила, замирая. Постояла так немного, перекатываясь с пятки на носок и моргая часто-часто, пока глаза не привыкли к темноте, а контуры предметов отчетливо не выступили вперед, словно солдаты на параде. Геллертин, блуждая взглядом по комнате, наконец, отыскала один из светильников и дёрнула за витой конец выключателя, затеплив свет. В золотистом мерцании ламп сразу стало спокойнее. Обозленные и разбуженные тени свирепо шатнулись к ней, но тут же пугливо отпрянули, прячась вдоль стен уродцами из детских кошмаров. Гелла обошла комнату по часовой, зажигая все лампы, потом постояла немного, и вернула круг, потушив большую половину. Теплый купол, словно мыльный пузырь, все рос и рос, выгибаясь внутрь, облекая Геллертин золоченым нимбом. Девушка ловко крутанулась на каблуках так, что юбка солнцем взлетала вслед за ее худыми коленями. На мгновение она позабыла о своей злости, о том, что привело ее сюда. В детстве у Гриндевальд была музыкальная шкатулка, привезенная отцом откуда-то с юга. Стоило приподнять разрисованную узорами крышку, как из нее начинала звучать простенькая мелодия «Ach, du lieber Augustin», а на ледяном ложе, выложенном ракушечным перламутром, принимались кружиться в танце две сплетенные оловянные фигурки. Стоило поставить шкатулку к солнцу, как по комнате вместе с мелодией рассыпались пугливые радужные блики, создавая непередаваемое ощущение сказки. Сейчас Гриндевальд ощущала нечто подобное. Она будто вновь оказалась в своей детской комнате, там, под крышкой музыкальной шкатулки. Мелодия все лилась и лилась «O, du lieber Augustin, Augustin, Augustin, o, du lieber Augustin, Alles ist hin!» нескончаемым потоком, а Гелла, подобно оловянной балерине, застыла в немом томлении перед тем, что когда-то казалось ей величественным и необъятным. А теперь потеряло всякий смысл. Гриндевальд несмело огляделась. Стены, обшитые темным деревом, украшали выгоревшие гобелены с изображениями сцен из классической литературы, как старинные картины в музее, рассказывающие истории давно минувших лет. У плотно зашторенного окна, покрытый слоем пыли, забылся вековым сном массивный граммофон. Рядом с ним, словно никому не нужный хлам, небрежно валялись несколько пластинок в конвертах с золотым тиснением. Под потолком, не слишком ровно по центру и чуть набекрень висела массивная люстра, украшенная хрустальными подвесками, как звездами на ночном небе. Ее острые грани, звенья и бусины затянуло паутиной, а провод был оборван, двумя черными венами выдаваясь из потолка, вздувая штукатурку. Странное это было место, странное и тревожное. Неужели именно эта комната лучше всего подходила для тайных свиданий? Очарование момента медленно отступало, и Гелла ощутила невыразимую тоску. Она добрела до одной из оттоманок — той, что, по всей видимости, пользовались чаще прочих, тщательно сбивая пыль, — и опустилась на край, вытягивая ноги. Жесткие форменные туфли с костяными пряжками натерли ей пятки до крови. Гелла скинула их с благостным вздохом, стянула выпачканные чулки и комом бросила рядом, поджимая худые белые ноги. Пара минут спокойствия. Разве она так много просила? Разве не заслужила хоть немного тишины и уединения, без извечных косых взглядов и насмешек в спину? Десять дней прошли, а она так и не сумела влиться в распорядок школьных будней. Быть может, дело было в переводе посреди года, а может, Геллертин нигде не приживалась, вечно оставаясь не у дел. Гелла была не похожа на других. Слишком худая, высокая и хмурая, она смотрела на мир в извечном прищуре сомнений и отмалчивалась там, где другие вовсю лили сладкий елей. Она носила светлые, почти белые косы, смотрела из-под прозрачных ресниц, да и глаза у нее были нелепые, словно стащенные у непохожих друг на друга кукол. Большой лягушачий рот, который она истово ненавидела, и синюшная бледность, делали ее похожей на свежевыловленного утопленника, а низковатый грудной голос, дурацкий акцент и ужасная привычка пялиться собеседнику в переносицу без всякого стеснения — низводили ее до изгоя, до белой вороной, в прямом и переносном смысле. В новой школе она не смогла бы найти себе кого-то по душе. Глупо было даже надеяться. Неожиданная смерть родителей оставила на душе Геллы неизгладимый шрам, а полугодовое заточение в пустом доме лишь усугубило звероватый оттенок привычек. Первые недели после похорон Геллертин не покидала спальни, почти не ела и лежала в постели. Ни увещевания, ни строгость Батильды не помогали, разбиваясь о ледяную броню глухого горя. Гелла не подозревала, что так сильно любила их. Мать и отец казались ей константой, которая не исчезнет, как бы ни повернулась жизнь. Сама идея смерти казалось девушке глупой и достойной разве что презрительной насмешки. Она собиралась стать биофармакологом, и во всесильные шестнадцать точно знала, что когда-нибудь победит саму Смерть. Кто бы мог подумать, что встретиться с ней лицом к лицу предстоит немногим раньше. — Ich bin müde. Ich bin so unerträglich müde, — бесстрастно прошептала она, откидывая голову на изогнутую спинку и вглядываясь в глубокие трещины потолочной штукатурки. Вскинула руку, перебрала пальцами, соединяя указательный и большой вместе, словно пытаясь стянуть, прихватить страницу и перелистнуть ее в «долго и счастливо», минуя промежуточные главы. Тихий скрип двери заставил Геллу вздрогнуть и резко выпрямиться, подбираясь. Мысль промелькнула и пропала: «Чёрт возьми, алая! Алая бусина!» Щель расширилась, пропуская внутрь человека. Гриндевальд замерла, щуря глаза, готовая вскочить и поскорей убрать прочь, но гостья остановилась на пороге, близоруко опуская веки. Она обвела комнату взглядом и, заметив Геллу, улыбнулась изумленно, но вместе с тем радостно. Геллертин не раз видела ее в толпе, но никогда не приближалась настолько, чтобы в деталях изучить это узкое, вылепленное по идеальным канонам прерафаэлитов, лицо. На пороге музыкальной комнаты стояла Альберта Дамблдор, Альба, или, как её ещё здесь называли, золотая королева. О ней, попеременно то краснея, то бледнея, в дортуарах шептались с томным придыханием. С ее именем на губах засыпали и просыпались вместо молитвы, им клялись как самой нерушимой клятвой. Оно же вспархивало с прикушенных губ в минуты высочайшего напряжения, когда наслаждение переливалось через край под натиском торопливой ночной ласки. Имя это давно уже стало нарицательным, а о фигуре его обладательницы, окутанной завесой мрачноватой тайны, ходило сотни слухов, которых Гриндевальд успела наесться с избытком за короткий срок пребывания в стенах «Сент-Клэр». Альберта была лучшей ученицей выпускного потока, и, как поговаривали, лучшей за последние полвека. Капитан команды по гребле, она была негласным лидером коллектива и префектом старшего курса. За её плечами было столько наград и регалий как на спортивном, так и на интеллектуальном поприще, что Геллертин сомневалась, что в зале славы найдётся достаточно места для всех её достижений. В сиятельной Дамблдор души не чаяли все, от мала до велика, а директриса улыбалась ей ласково, как возлюбленной дочери, спуская с рук любые шалости. А теперь Альберта пристально изучала её, чуть вскинув подбородок; уголки резко очерченных губ дрожали, в нерешительности вскидываясь то вверх — в улыбке, то вновь трагично заламываясь книзу, слово никак не могла выбрать, какую маску надеть из сотни личин. Тени, наброшенные на скуластое лицо, лепили узор пастозными мазками, превращая изящные черты в размашистый набросок жирной сепией. Но даже так она была монструозно красива. — А ты… Новенькая? — голос у Альбы был под стать внешности — вкрадчивый и тихий, с волнующими низкими нотами и рокочущим послевкусием согласных. Она говорила негромко, но даже будь вокруг суета, этой мерной, почти воркующей речи не составило бы труда перекрыть гул и рев многоликой толпы. Гелла кивнула, поджимая губы. Что понадобилось королеве школы в музыкальном классе да еще и во время занятий? Неужели у нее было свидание, и Геллертин случайно сорвала намеченную встречу? Альба в легком удивлении вскинула брови, словно все еще ждала ответа. Неловкость ширилась, истекая между ними, как кровоточащая рана. Дамблдор не выдержала первой; вздохнула, отмерла и тихо рассмеялась, качнув головой. Приблизилась решительно, размашистым шагом. Гелла отстраненно отметила, что в ней не было присущей иным-прочим женственной грации, но движения тренированного тела были полны живости, силы и природной ловкости. — Я видела тебя в столовой, — доверительно призналась Альберта, бесцеремонно опускаясь на свободный край оттоманки. — У тебя до смерти красивые волосы. Гриндевальд прищурилась, волевым усилием гася желание поддаться ее чарам. Она тоже видела Альбу, наблюдала за ней исподтишка и успела оценить, с какой легкостью та играет людьми — будто кошка с мышью. Без злости и подлости, просто привычки ради, от скуки или внутренней тоски, окутывая их флером своего обаяния — цап! — и ты попался. Дамблдор вела вздорную игру, то представая перед здешними впечатлительными особами меланхоличной и задумчивой, читающей книгу на подоконнике против света так, чтобы тусклый солнечный блик касался ее вскользь, подсвечивая резкий профиль и заостряя золото ресниц; то вдруг менялась разом, искрясь теплом, давящим августовским жаром, способным, впрочем, испепелить неосторожных дотла. Гриндевальд, признаться, ее избегала: не нарочно, нет, но инстинктивно обходя стороной. — Можно я коснусь? — вновь заговорила Альба, видимо намереваясь во что бы то ни стало втянуть в разговор. Взгляд ее, словно тяжелое, властное касание плоти, скользнул по телу Гриндевальд, очертив каждый изгиб, с особым тщанием облизав обнаженные ноги. Гриндевальд резковато подернула подол юбки, скрывая за колючей шерстью отцветающие синяки. — Не стоит, — ответила она, склоняясь за отброшенными туфлями. Акцент в волнении зазвучал ярче, заставив Альбу нахмуриться. — О, так это про тебя все говорили! — улыбнулась она, подаваясь ближе. — Ты немка. Точно! Теперь я понимаю, что так забавляло в тебе Элфи. Гриндевальд не обратила на ее комментарий внимания, аккуратно сворачивая перепачканные бурым чулки. Кровь успела запечься и теперь вряд ли отойдет даже в ледяной воде. Гелла досадливо дернула уголком рта и подпрыгнула, когда горячая ладонь легла на колено. — Мы можем говорить на привычном тебе языке, — ласково шепнула Альба на безупречном немецком. Гелла уставилась на нее в таком изумлении, что не сразу сообразила скинуть наглую руку. — Ни к чему, — упрямо возразила она, переходя на английский, который за эти десять дней стал ей почти ненавистен, и добавила, словно это что-то объясняло, — И я не немка, я из Австрии. Австрийка. Альберта выпрямилась, серьезнея. На миг отвела глаза, пряча досаду за тенью густых ресниц. Геллертин изучала ее искоса, выхватывая из архитектуры гладко выстроенного образа мелкие черточки, на которые не обращала внимания раньше. Дамблдор, в пику строгому уставу, ввела среди старших воспитанниц моду на ношение классических мужских брюк и жилетов. Гриндевальд видела, что сорочка ее распахнута ниже, чем на две пуговицы от горла, а тонкую шею обхватывает черный платок, отливающий смолистым блеском дорогого шелка. На указательном пальце левой руки блестела старинная печатка, но что выгравировано на ее круглом навершии, разглядеть не удавалось. Гелла поднялась на ноги, слегка морщась от боли, и отбросила за спину тяжелую светлую косу. — Я, пожалуй, пойду, — непреклонно кивнула и шагнула к двери, но Альба вдруг схватила ее за руку, с неукротимой силой дернула на себя. Гриндевальд беззвучно вскрикнула, покачнувшись, и тяжело приземлилась на ее крепкие бедра. Альберта, видимо, не рассчитав чужого веса, обманувшись внешней хрупкостью, сдавленно охнула, получив удар острым локтем под ребра. Болезненно вздохнула и вновь рассмеялась. — Ты тяжелее, чем кажешься, — и без перехода добавила, почти касаясь губами светлого загривка, — Ну, погоди же убегать, побудь еще немного. Мы ведь только познакомились. Я — Альберта, но ты можешь звать меня Аль. А ты? Мне до смерти интересно, кто ты, пташка. — Я знаю… кто ты, — прошипела Геллертин, пытаясь вырваться из цепких объятий. — Да пусти же! Verdammt noch mal! Тебе что, ни разу в жизни не говорили, что так хватать людей невежливо? Альберта, пораженная ее яростной отповедью, разжала пальцы, и Гелла, проворно вскочив на ноги, отступила на пару шагов. Обернувшись, девушка уставилась на Дамблдор исподлобья, отгораживаясь перекрещенными на груди руками. Альба склонила голову; сбившаяся от возни длинная рыжая челка упала на лоб, притеняя горящий искренним возмущением взгляд. Выглядела она при этом до того обескураженно, словно ни в жизни не знала отказа, что Геллертин потянуло расхохотаться. — Но ты сама пришла в комнату для свиданий! — недоуменно пробормотала Дамблдор. Гелла сдержанно кивнула. — Но меня не уведомили, что, приходя сюда, я безропотно соглашаюсь на все контрибуции. Альба моргнула, покусывая нижнюю губу. Она подалась навстречу, вскинула ладони в извечном жесте примирения, изгибая губы в лукавой улыбке. — Ладно. Хорошо. Чего же ты хочешь? Что ищешь тут? Гелла насмешливо хмыкнула и повела плечами. — Ничего. Меня выгнали с урока, и я пришла сюда перевести время в тишине, но браслет с черным камешком оказался сломан… — Перевести? Сломан? — перебила ее Альба, тихо рассмеявшись, — Ох, если ты так же отвечаешь на уроках, я не удивлена, что тебя выставили из класса. Сломан! — Ton accent allemand n'est pas mieux que mon anglais, espèce de prétentieux stupide! — конечно, это было неправдой, но Гелле до ужаса захотелось ее поддеть. — Je crois que tu exagères un peu, mon petit, — той неуловимой легкости, с которой Альба переключалась с языка на язык, оставалось только позавидовать. Геллертин поджала губы, буравя ее тяжелым взглядом. — Ton accent, par contre, est loin d’être parfait. Но я могу позаниматься с тобой, если хочешь. — Благодарю, но мне нечем отплатить за подобную щедрость, — чопорно произнесла Гриндевальд, нарочито копируя манеру держаться мисс Клэрсон и в точности как она поджимая губы. Дамблдор несколько мгновений неверяще смотрела на нее, а затем залилась мягким, хрипловатым смехом. — У тебя просто отменно получается, продолжай, прошу! Я давно так не веселилась, — поделилась она. — Ты, должно быть, мечтаешь об актерской карьере? С твоей внешностью это не будет проблемой. Гелла в невыразимой усталости подкатила глаза: сколько раз за всю жизнь она получала странных, неловких и совсем уж сомнительных комплиментов, по сравнения с которыми невзначай брошенное слово Альбы казалось детским лепетом, но почему-то задевало сильнее, чем откровенная насмешка. — Спасибо, как-нибудь переживу, — она покачала головой, отступая спиной к двери. Альба не сводила с нее взгляда, но помалкивала, чутко уловив, что удар пропал втуне. — Было приятно познакомиться. — Постой, пташка, еще не все, — укорила ее Дамблдор, гибко поднимаясь на ноги. Гелла как раз нащупала ручку под поясницей, широко распахнутыми глазами наблюдая, как Альба приближается медленно, но неотвратимо, словно стихия. Обхватив резной кругляш, Геллертин повернула его, но дверь не поддалась. Она дернула снова, нажала сильнее — створка хрустнула под ее спиной, но не сдвинулась ни на дюйм. Дамблдор усмехнулась, остановившись в шаге. Гелла запрокинула бледное лицо, вглядываясь в ее глаза. Альба нависла над ней, упирая одну руку в дверной откос рядом с плечом, второй скользнула между их телами… Гелла ощутимо вздрогнула, сквозь шум крови в ушах расслышав щелчок отпираемого замка. Ну конечно, вряд ли кто-то в действительности стал бы довольствоваться одними браслетами! Иногда она искренне поражалась собственной наивности. Обрадовавшись, что с детства не умеет краснеть, Геллертин благодарно кивнула и хотела уже холодно попрощаться, но замерла, не в силах произнести ни слова, ощутив цепкую руку Альбы на своей пояснице. Дамблдор неторопливо и чувственно огладила изгиб ее талии до одури горячей ладонью, поднимаясь выше по острой лестнице позвонков. — Тебе есть, чем мне отплатить, пташка, — шептала она, жарким выдохом касаясь виска. Подалась ближе, почти вжимая Геллу в дверь, и тронула кончиком носа прядь льняных волос, выбившуюся из косы, а следом потерлась щекой. Гелла уперлась руками в чужую грудь, непреклонно отстраняя. На мгновение лицо Альберты перечеркнула тень раздражения, но стоило моргнуть, и оно снова разгладилось, а губы растянулись в улыбке. — Я не пташка и не собираюсь заключать с тобой сделок. Пусти, — велела Гриндевальд с безразличной невозмутимостью, хотя внутри все дрожало от волнения и страха. Дамблдор вгляделась в ее глаза, вскинула руку, ту, что с кольцом, и отвела прядь волос за ухо, невесомо коснувшись скулы самыми кончиками пальцев, прошептав с опасной вкрадчивостью. — Ты так и не сказала мне своего имени. Знаешь, обычно люди говорят их друг другу при знакомстве, так уж заведено. Геллертин рвано выдохнула, облизнув пересохшие губы, не задумываясь, как это может выглядеть со стороны. Взгляд Дамблдор тут же прикипел к ее рту, застыв и наполнившись густой чернотой. Зрачки мигнули, расширяясь, как у кошки. Свет бил из-за ее плеча, смазывая черты сумраком, но Гелле показалось, что радужка чужих глаз искристо-синяя, точно высокое летнее небо. — Я Геллертин, рада знакомству, — ответила она прежним безразличным тоном, лишь слегка повышая голос. Альба вскинула ресницы. — Тина? — хрипло спросила она, и Геллу передернуло всю от загривка до поясницы. Чужая ладонь, все еще лежащая у нее ровнехонько между лопаток, ощутимо сжимала ткань рубашки, натягивая тугой воротник до боли. — Нет, я не разрешаю тебе сокращать его. А теперь пусти меня, будь добра, — потребовала Гелла, отталкивая Дамблдор прочь. Альба, к удивлению, покорно отступила, убирая руки за спину. Оскалилась — в желтоватом свете лампы блеснула влажная полоска зубов и острый кончик прикушенного языка. — Приходи снова, — с привычной насмешливостью предложила она, — За пару поцелуев я научу тебя всем английским ругательствам, которые знаю. Гелла помедлила, недоверчиво хмыкнув. — Не думаю, что ты знаешь их много. — Проверь, — подначивающе кивнула Альберта, не делая ни малейшей попытки приблизиться, напротив, в топкой неуверенности отступая все дальше и дальше за очерченный круг теплого света. Геллертин передернула плечами и распахнула дверь. Запоздало спохватившись, она обернулась и протянула руку. — Браслет, — девушка перебрала пальцами в воздухе. Альба без лишних слов достала нитку с алой бусиной и бросила без замаха. Гриндевальд ловко поймала браслет на лету и спрятала в карман. — Приходи, иначе я стану тебя выслеживать. Слова прозвучали скрытой угрозой, заставив Геллу поморщиться. — Не думаю, что мне это льстит, — язвительно фыркнула она и вышла за дверь.