сказка на ночь

      Пот стягивает кожу, в ушах гудит кровь — Лидия подрывается на постели, трясущимися руками нашаривая светильник и щёлкая выключатель. Секунда, и комната теряет ужасающие очертания, просто комод, просто шкаф, просто одежда, просто пустая половина кровати, никого, кроме неё, и вторая подушка холодная. Здесь никого не было, всего лишь сон, игра воображения, растревоженный невроз, попытка подсознания переварить произошедшее, но дурнота давит на пищевод.       Когда уже он оставит её в покое.       Влажной ладонью взяв стакан, Лидия залпом выпивает половину, сглатывая тошноту, и медленно дышит, как учили, вдох носом, выдох ртом, спокойно, без движения, без мыслей, и стучащая в висках паника нехотя отступает в тень под кроватью. Лидия растирает щёки, поднимается и шаркающе подходит к столику, устало плюхаясь на пуфик и разглядывая своё изнемождённое лицо, задаваясь вопросом, почему ничего не кончилось, почему после переезда в Пенсильванию раздражающе реалистичные сны преследуют её, почему он преследует её — или всё только в голове, психологическая травма, и хоть в чём-то Рори был прав и полезен, и ей стоит обратиться к специалисту.       опишите свою проблему       моя проблема — шестисотлетний демон-трикстер, пытающийся жениться на мне, уже дважды, и сталкерящий меня последние тридцать лет       И какое назначение выпишут после таких слов, прописку в мягкой палате с решётками на окнах? Лидии смешно, но ситуация совсем не смешная, и хриплый смех звучит плачем в тишине дома — Астрид давно спит, а больше никого. Даже кошки, слишком опасно, слишко рискованно, и потерять ещё кого-то она банально боится, и страх соседствует с раздражением, когда уже можно будет жить как обычный человек, наверное, никогда, потому что он не отступит так просто, потому что на него никакой управы, не писать же заявление в полицию, любую из, с этим чудовищем не справиться никому — у Лидии кончаются силы бороться и нарастает непонимание. Почему он вообще зациклился на ней, почему не выберет другую, не начнёт с начала, почему пытается жениться именно на ней, но ответов нет, он не бывает серьёзным, честным или откровенным, вот уж кому действительно не помешает парочка сеансов психотерапии.       Хотя в результате скорее всего просто самому психотерапевту потребуется психотерапевт — или психиатр, в зависимости от настроения этого существа.       Лидия не хочет называть его по имени даже в мыслях, старательно отгоняя проклятые буквы, назойливо вертящиеся в голове и лезущие на язык — сплюнуть бы брезгливо и почистить зубы, но увы. С той почти свадьбы она не пьёт сок, совсем, и игнорирует полки в магазинах, огибая по кривой дуге, и даже алкоголь под запретом. Хотелось бы соврать, что всё ради дочери и налаживания отношений, но она достаточно обманывала себя — терять контроль над разумом, будучи и без того в уязвимом положении, является высшей степенью дурости, а Рори и так делал из неё дуру ни один год. И Лидия выкинула все бутылки, запрещая себе покупать новые, и Астрид счастлива, а Лидия притворяется, что всё в порядке, что всё отлично, только сама не верит.       Да и как поверить, если на периферии зрения постоянно маячит фигура в нелепом полосатом костюме и с всклокоченными волосами — Лидия ощущает изнанкой рёбер его недовольство, почти злобу, и ей страшно. Кажется, отказав ему второй раз, она серьёзно встряла, задев его что-то, гордость, эго, планы или терперие, и теперь он намерен отомстить, напомнить, кто есть кто, и что помимо забавных фокусов он умеет кое-что другое.       Пять раз блять и закинуться успокоительным.       Только успокоительные отправились в мусорку вслед за вином, а травяные чаи не помогают, тут нужно что-то посильнее, понадёжнее, и Лидия расстёгивает верхние пуговицы ночнушки, чувствуя, что задыхается. Как всегда в последнее время, оставшись одна, и кощунственная мысль — надо было сказать «да» — всплывает чаще. Может, получив пропуск в мир живых, он оставил бы её в покое, руша чью-то чужую повседневность, но, к сожалению, приложением к умению говорить с призраками не идёт предвидение, и Лидия теряется в сомнениях, теориях, искусывая губы и замазывая круги под глазами — ещё немного и по размеру они сравнятся с его.       Сходить в церковь, что ли, или запросить экзорциста.       По коже не проносятся мурашки, свет не начинает мигать, туман не стелится по полу, стены не заворачиваются спиралью, а по углам не шипят змеи — просто он прислоняется бедром к столу и насмешливо рассматривает её.       Кошмар не закончился, помоги бог, и Лидия судорожно впивается пальцами в сиденье, загнанно дыша и опасаясь моргать — вдруг, потеряв его из виду на мгновение, она лишится глаз, или, распахнув веки, окажется в совершенно другом месте, множество «или» вертится бешеным калейдоскопом, отравляя кровь. Что он будет делать, что её ждёт, но горло онемело, не произнести ни звука.       Но надо сказать, надо взять себя в руки, она не имеет права дальше быть слабой сломленной женщиной. — Битл — — Что такое, Лидс, язык проготила?       Злая насмешка, ни капли прежней нежности, и на его расрытой ладони подёргивается язык, и Лидия знает, что её. — А нет, вот же он.       Ледяная рука грубо сжимает челюсти, и скльзкий язык омерзительно заполняет рот, пролезая в глотку, и тошнота бунтующе набухает, и у Лидии не получается дышать, лишь жалко трепыхаться, пытаясь отодрать обжигающе холодные пальцы, после которых точно останутся уродливые синяки. Едва ли всего запаса тонального крема будет достаточно, чтобы замазать их, а Битлджус нависает над ней хищной птицей, жаждущей выклевать сердце и разодрать когтями плоть.       Но наконец он отпускает её, и Лидия разминает ноющие скулы, тяжело сглатывая и облизывая губы — язык на месте и слушается, но снова произносить его имя она не рискует, осторожно поднимаясь и на дрожащих ногах отходя. Будто расстояние имеет значение, будто вообще что-то, кроме его желаний, имеет значение, и Лидии по-настоящему страшно, она больше не маленькая девочка, она выросла и сказка выросла вместей с ней, повысив рейтинг и сменив жанр, и глупое желание разреветься выжигает рёбра. Вернуть бы всё назад, но время недовластно никому, и потому он окидывает её сальным взглядом, омерзительно знакомым, таким не его, и поигрывает бровями, покосившись на широкую кровать.       Лидия хочет в странную готическую сказку двеннадать плюс со счастливым концом и злодеем, не переступающим грань, но она не подросток, а это не фильм со сценаристом и дублёрами, и Лидия лежит на своей постели, застеленной чёрным шёлком, и её конечности скованы трескочущими змеями.       Добро пожаловать во взрослый мир, малышка Лидс, и Лидия лишь надеется, что он не тронет Астрид. — Знаешь, я ведь тебе так и не сказал — детка, ты стала чертовски горячей штучкой.       Издевается, сукин сын, а она не может возразить и послать подальше, и он читает её страх, ухмыляется и приглаживает волосы, ловко запрыгивая сверху, ласково оглаживая лицо и резким движением разрывая ночнушку на груди.       У Лидии в жизни было много дерьма, но никогда такого пиздеца, и она отворачивается, не желая смотреть на него и доставлять ему удовольствие своими слезами. Ведь она правда верила, что он не причинит ей вреда, что не опустится до подобного, что, несмотря на поведение и пошлые фразы, не перешагнёт черту, но вот они здесь, и он хватает за волосы, вынуждая посмотреть на себя. — Нет, детка, так не пойдёт, я не хочу, чтобы ты думала о блестящей радуге, своей сопливой дочурке или тупых бывших — ты со мной, и ты будешь смотреть на меня.       Одно упоминание Астрид от него прошивает ужасом, и Лидия кивает, ощущая, как увлажняются ресницы, как распирает от рыданий рёбра, как паника стучит в висках. Всё это неправильно, абсолютно неправильно, но он удовлетворённо хмыкает и припадает губами к груди, больно покусывая, и Лидия мечтает провалиться сквозь землю. Но задать всего один вопрос необходимо, она глубоко вдыхает, собираясь с силами, и стискивает кулаки. — Ты не тронешь мою дочь?       Он замирает, наконец прекратив терзать груди, давая короткую передышку, и выпрямляется, заглядывая в лицо с недоумением. — Нахер бы мне сдалась эта малявка? Особенно когда я могу взять её знойную мамочку.       Разве он всегда был таким? Закричать бы о несправедливости, но он затыкает мокрым развязным поцелуем, а Лидия фокусируется на главном, на том, что Астрид в безопасности. В голове заело на повторе мерзко-мерзко-мерзко, и осознание собственной беспомощности разъедает все старания, всё, чего она достигла за эти месяцы, что за грёбаная несправедливость, едва встала на ноги и тут же наткнулась на подсечку, и колени снова ноют и разбиты, и никто не поможет — он мажет языком по щеке и задирает ночнушку до живота, присвистывая.       Господи, как же унизительно, и даже прикушенная до боли губа не отвлекает от его похотливого взгляда, прикованного к её обнажённой промежности — и почему она спит без трусов.       Потому что никогда не думала, что ночью рядом окажется кто-то, кого она не захочет.       Рассмеяться бы, но ей несмешно, ведь это не кино или домашнее порно, это реальность, и он оставляет засосы на бедре, а она осознаёт, что больше не пустит в свою кровать мужчину. Мстительный мелочный ублюдок, распилить бы его на куски и распихать по ящикам, отправив на разные континенты, и как жаль, что Долорес вне зоны доступа — Лидия с удовольствием понаблюдала за тем, как Долорес высасывает его душу, навсегда избавляя оба мира от таракана по имени Битлджус.       Битлджус, вроде Стивена, Марка или Фреда, и его имя перестаёт быть дверью в чарующее прошлое и чудеса, обычный тупой мудак, возомнивший себя богом, считающий, что имеет право обращаться так с женщиной. Больше его имя не пугает как прежде, больше его имя не отдаёт ладаном на рецепторы, больше его имя не вызывает ничего кроме отвращения, и Лидия смотрит на Битлджуса с ненавистью, а он хмыкает, устраивая её ноги на своих плечах, и змеи капают жгучим ядом на щиколотки. — Ненавижу тебя. — Я знаю, детка.       Ему плевать, как Лидия относится к нему, никакой симпатии и не было никогда, какой же она была идиоткой, почему не заметила раньше, почему повелась на игру, почему впустила в свою жизнь во второй раз, спасти Астрид можно было бы и самостоятельно — кому она лжёт, без него у неё не было и шанса, и от этого ещё паршивее.       Выбора нет, она ничего не решает, Битлджус похлопывает по талии, привлекая внимание, вырывая из размышлений, и Лидия зло щурится, плюя в его лицо и попадая. Он удивлённо вскидывает брови, вытирает слюну и мрачно ухмыляется, и ухмылка не предвещает ничего хорошего, но молча терпеть нет сил, она должна показать, насколько серьёзна в своей абсолютной ненависти. Битлджус обтирает ладонь о простынь и вжикает ширинкой, а Лидия упирает взгляд в потолок, зная, что произойдёт и не желая видеть, и когда член входит в неё одним грубым движением, короткий вскрик удержать не удаётся — больше, чем она рассчитывала, больнее, чем она надеялась. — Папочка дома.       Но, по крайней мере, он не дышит ей на ухо, ему вообще дышать нет нужды, а Лидия смаргивает слёзы и старается отстраниться от ощущений внизу живота, от усиливающейся ноющей рези при каждом толчке, от крепкой хватки под коленями, от неприятной натянутости в мыщцах слишком широко разведённых ног, но выходит посредственно, и она не представляет, как переживёт это, как справится и сумеет делать вид, что справляться не с чем. Самое главное, чтобы Астрид ничего не заподозрила, но она умная девочка, отлично знающая свою мать, и Лидии придётся посетить терапевта и попросить коктейль из успокоительного с антидепрессантами.       Видимо, закончить карьеру медиума не выйдет, ей необходимо найти способ выгнать его, как-то защититься, и помочь могут лишь мёртвые — если не испугаются перспективы расправы от Битлджуса, конечно. — Что такое, Лидс, я тут стараюсь, а ты думаешь о построннем — может, мне стоит приложить больше усилий?       Сказать «нет» она не успевает.       Распирающее чувство невыносимо увеличивается, и ей кажется, что её разорвёт, это больно, ужасно больно, а он хрипло посмеивается и трахает её под отвратительный хлюпающий звук — из-за её крови. Лидия молится, чтобы это было сном, иллюзией, и не пришлось идти в больницу и объяснять, какого чёрта случилось, терпеть унизительный осмотр, постоянную боль в течение как минимум недели и лечиться, но отчего-то ей кажется, что молитвы ни до кого не дойдут, как не доходили прежде, и Битлджус демонстративно закатывает глаза от удовольствия и начинает тяжело дышать.       Скоро кончится, осталось потерпеть совсем чуть-чуть, но слёзы текут по вискам, а тошнота перекручивает желудок.       Битлджус кончает внутрь, оставляя на щеке нежный поцелуй, и Лидия закрывает глаза. — До встречи, малышка Лидс.       Пора просыпаться.