love that walks on the edge

      Родившись в семье аристократов, ты забудешь о своих желания и целях. За тебя все пропишет семья и общество: чем ты будешь заниматься, с кем ты будешь видеться, кем будешь и с кем создашь свою семью. Сценарий твоей жизни прописан с первой секунды, с первого вздоха. Море масок, за которыми лицемерие, зависть и властолюбие прячется. И ты не сможешь возразить, заперев свои чувства глубоко внутри на одиннадцать замков. А ключи хранятся в сердце, в глазах и руках одного омеги.       Ты захлебнешься в себе - в чужом себе - который проживает не свою жизнь, являясь актёром в собственном мире. Марионеткой в руках кукловода, что играет с нитями жизни.              И когда собственная жизнь кажется чужой, хочется спрятаться, сбежать и раствориться. В чем-то. В ком-то. Юнги растворяется в Чимине. Полностью и безвозмездно. Находя в нем спокойствие и умиротворение, раскрывая с ним себя.              Стены дворца трещат от количества людей, полы скрепят под топотом, окна потеют в суете слуг. Семья Мин готовится к одному из самых знаменательных дней в их жизни. Бал. Бал, который переменит их будущее, объединив две семьи.       Госпожа Мин следит за каждым движением, проводимым в их особняке. Мнёт воланы на рукавах в ожидании вечера и нервно измеряет шагами комнаты, пытаясь себя отвлечь.       — Дорогая! — Счастливый мужской голос доносится до неё со стуком каблуков. Зайдя в просторный бальный зал, Господин Мин руки к жене тянет, прижимая её к себе, — До меня дошли твои нервные мысли, что так и слышатся в каждой комнате.       — Тяжело волнение унять, когда собираешься объявить о таком. — Она кладёт руки на крепкие широкие плечи мужа, сминает. — В голове все ещё не укладывается, что Юнги уйдёт в другую семью.       — Дорогая, — чуткое обращение и легкие поглаживания по предплечью успокаивают взволнованное сердце, — рано или поздно это должно было случится. Юнги пора покинуть наше крыло и создать свою семью.       Лицемерие в каждом слове, жесте и взгляде. Им пропитывается все пространство, оно каждый уголок поглощает своей ложью. Слизкий, мерзкой и липкой. Юнги от них противно.       Юнги - единственный сын в семье Мин. Спокойный и покладистый омега, который делают все, что велят родители. Любимый всеми родственниками, гордость семьи и талант в игре на фортепьяно. Жизнь которого держится на нитях судьбы управляемых, взгляде на мир чужими глазами и цепях крепких, тянущихся от семейного древа, в котором лепестки рассыпаются и вянут, но их поднимают и снова клеят на ветки, создавая иллюзию процветания. Но зря. Ветки, рано или поздно, обломятся, и лес увидит как дерево его ломается от натиска остальных.       — Тебе не стоит переживать, Юнги нас ни за что не разочарует. - Вот оно. Ноты слов добрые, но так ли все чудесно для самого омеги.       За дверью прячется омега с глазами цвета кары древесной, с губами обкусанными и мыслями размазанными чужими надеждами. Он слушал чужой диалог и с каждым словом падал в бездну.       Любовь или семья?       Юнги решает уйти, дабы не быть замеченным. Забегая в собственную комнату, давит на стены рассуждениями, туманя сердце тяжелыми думами. Сдерживается, чтобы слабину не дать и не расплакаться. Рассказать, что брак с альфой - мука, непосильная ноша. Что сердце в других руках бьется. В нежных, как лепестки белой вишни. руках, что держат его аккуратно. пылинки сдувают. Но представить одобрение в родительских устах невозможно. Вероятность, что поймут ничтожна. Так же как и сам Юнги       Его никогда не примут.       И это мысль тяжестью на грудь ложится, придавливая чужим осуждающим взглядом, полным омерзения, ребра ломая окончательно словами. Он зарывается пальцами в темные шелковые волосы, оттягивает. Невозможно выбирать. Потому что на другой стороне осуждающего взгляда туманные глаза, полные печали и тоски. Брошенное сердце у ног и тьма. Выбор невозможен. Последствия неизбежны.       В комнату постучав, заходит Госпожа Мин. У нее длинные светлые локоны, отливающие золотом на свету, темные глаза и румяные щеки. Тонкие губы расплываются в нежной улыбке. Нежной поступью она подходит к кровати и садится рядом с Юнги. И черные мгла глаз теряет свою нежность в тревоге. Госпожа Мин к лицу руку тянет, дотрагиваясь до влажной щеки и заглядывая в красные глаза.       — Юнги, ты плакал. — Констатирует. — И ты еще не собран.       — Прости. — Все, что он в состоянии выдавить из клетки грудной. где птица тоится искалеченная.       — Что случилось, родной?       От чужой маски на стену лезть, голову ломать. Только не пропитывать собственный разум лживой добротой. Юнги больше на это не поведется. Он уже не маленькое дитя, которое верит по прежнему каждой эмоции. Научился различать, видеть сквозь масок.       — Ничего.       Коротко и ясно. Потому что нет в чужих словах искренности. Нет заботы и уж точно не будет поддержки. Не стоит вестись на лживый нежный тон. Эта спокойная поступь и лживый взгляд, который покажется на первый взгляд вам нежным и взволнованным, но там пустота. Пустота по отношению к Юнги. А если волнение и присутствует, то точно не за состояния своего сына.       — Тогда почему ты еще не собран? – Вот она. Нежность вперемешку со злобой. Маска на чужом лице дает слабину, разрастаясь трещиной.       Она резко встает с постели, поправляет свое платье и смотрит сверху вниз.       — Не знаю, над чем ты слезы льешь, но не смей испортить вечер. — Юнги больше не вздрагивает от тяжести родного голоса, как в детстве, забиваясь в угол. Стойко выдерживает взгляд. — Ты должен понравиться сыну графа.       Он кидает ему подготовленную рубашку из шелка.       — Поспеши, народ уже собирается.       — Я не хочу этого брака. — Слова весом в сотню тон слетают с уст.       Его опущенное лицо резко поднимают, тяжким грузом глаза чужие, злобы полные, ложатся на мысли, оплетая мраком каждое слово. Хватка сильно давит на челюсть, давят и длинные ногти на нежные щеки.       — Не смей больше никогда этого произносить, — ядом плюется, — слышишь? Там сотню людей ожидают этой новости! А ты отказываешься? Из-за чего?       Юнги грубо отталкивают, он валится спиной на постель бездвижной куклой, не думая подниматься.       — Думаешь, можешь говорить все, что вздумается? — Надо же. на сколько гнев может обезобразить красивое, всеми любимое лицо. Она откидывает яростно свои локоны, что на лицо лезут, назад, выдыхает яд. — Даже не вздумай все испортить. Этот брак нужен нам.       Ядовито острые путы сковывают горло, продохнуть не дают. Слова застревают в ворохе чужой настойчивости и власти.       Юнги проваливается в собственную безысходность. С головой ныряет в пучину отчаяния, что сверлит в нем дыры с каждой секундой, толкающей его к обрыву. А у его края табличка «Реальность».       В руках рубашку из шелка сжимает, смотрит на ненавистную одежду и думает, как поступить. Сбежать, опорочив семью или остаться в глубинах печали, бросив себя на съедение чужой жизни. Выбор сам себя находит в туманных глазах, которые не терпится увидеть.

***

      Собравшись, Юнги спускается к гостям. Сердце тревожно билось, а телу никак не удавалось расслабиться, выпрямить спину и поднять голову. Он спускался по широкой лестнице медленно, не торопясь; в каждом его шагу читалась неуверенность, а в бегающих глазах — страх.       Сотня пара глаз не сводила с него своего взора, наблюдая за каждым движением через маски. С осуждением. Юнги ловит взгляд матери, пытающейся держаться ровно и гордо, пока собственное чадо ее позорит. Мин каждой клеточкой своего организма чувствует злость в ее сжатые руках, отводит глаза.       Бальный зал великолепен.       Огромная комната, рассчитанная на сотню гостей совместно с оркестром, с позолоченными колоннами, огромными трёхъярусными люстрами из позолоченной бронзы с хрустальными подвесками, что отдавала блики по всему залу.       Через удлинённые окна с раздвинутыми шторами темно алого цвета заглядывала луна, наблюдая за празднеством. Стены увешаны портретами прошлого - памятного рода, который все уважали. Предки, когда-то посещавшие зал, гулявшие летом по дивному саду и вдыхавшие паль с чердаков, сейчас будто смотрели на них. Юнги всегда от их написанного взгляда было не по себе.       Зал наполнен веселой музыкой, которая лилась из оркестра, расположенного в углу зала. Музыканты, одетые в строгие черные костюмы, играли веселые классические произведения, отправляя в пляс званных гостей.       И только он светил в белом костюме, выделяясь среди масок чистотой. Омега с глазами утреннего тумана, с руками, сто шелка нежнее; губами, что вишни слаще. Только лицо его теперь печальное, и Юнги, к сожалению, причина известна. Она стоит рядом с ним с улыбкой вежливой. кивает Мину в приветствии.       Юнги спускается в толпу, надевая на себя маску хорошего, правильного сына. Взгляд от любимых, печали полных, глаз отводит, прилагая огромные усилия, чтобы не рвануть, не забрать в мир другой. По ту сторону реальности.       Подходит к родителям и выдавливают улыбку, пока те его по спине хлопают, отец даже интересуется состоянием сына, но Юнги молчит. Улыбка – это единственное, что он может из себя выдавить. На большее его сил не хватит.       Руки предательски дрожат в волнении, когда он пожимает чужие. Сердце норовится выпрыгнуть из груди и сигануть вниз. Не в бездну. Нет. В яму спокойствия, в деревянный ящик; тяжестью лечь на землю холодную, облить ее алой зарей.       А когда очередь приветствия доходит до семейства Пак, Юнги собирает всю волю в кулак цепями железными, что тело к земле прижимают, не давая проглотить себя волнению. Но серые глаза смотрят с нежностью и пониманием, под кожу лезут, по венам к сердцу ползут; врасплох этим застают. Юнги хватается за сердце собственное обеими руками, не давая Паку младшему полностью им овладеть. А то издает громкий, надсадный удар, разбивая все рамки.       Продержись. Продержись еще немного перед тем, как в яму рвануть.       Юнги молчит во время беседы, не позволяя себе глаз поднять. Потому что стыдно. Не только перед Чимином, которому обещал, что этот брак не состоится. О Боже! Наивный, слабый Юнги думал, что справится с грузом ненависти, которая обрушится на него, наивно полагал, что сможет разорвать нити кукловода и освободиться. Да ты идиот! Но и перед собой за то, что не смог. Не смог выбраться из театра.       Толчок в спину заставляет прийти в себя, а взгляд родительский – пощечина звонкая. От нее обе щеки садним и губу рвет. Но диалог поддержать не получается. И так последующие часы звенящей тишины, что готовилась стать битым стеклом, Мин пытался взять себя в руки, но снова тонул в отвращении к себе. Танцы, беседы, танцы и снова беседы. В головокружительной пучине чуждых лиц Юнги терялся, забывая дышать.       Время близилось к позднему вечеру. Это означало, что пора. Пора мне развалится, рассыпаться на атомы, раствориться.       — Дамы и Господа, — громкий голос старшего Мина, разносится по всему залу погибелью младшего, — я собрал Вас здесь, чтобы объявить о значимом событии, что объединит две семьи. Сынок, подойди же ко мне.       Юнги на ватных ногах идет, нити кукловода удерживают на весу, не давая упасть, ведут в нужном для него направлении. Мин рядом с отцом встает, взглядом о паков спотыкается и ломается. Окончательно и полностью рассыпается, пылью на дрожащих губах оседает. Не слышит отца, не слышит восторженности толпы. Внутри пустота такая тонущая и бесконечная усталость от наказов, которые только душат припадками, не собираясь место уступать чувствам.       Вырвавшись из круговорота собственных переживаний, Мин ищет знакомую макушку среди сотни других. Найдя, спешит, спотыкается, но взгляда не отводит. Чимин поворачивается, замечает, и глаза его бегают в волнении.       Юнги касается чужих рук аккуратно, чтобы никто не заметил, и плавится от нежности чужой кожи. Чимин дергается.       — Прости, — выдает Мин после десятисекундной тишины.       — Я понимаю, Юнги, я все понимаю.       Не нужно ему твое понимание. Не нужна твоя доброта. Он ее не достоин. Как же ты не понимаешь? Он своему сердцу яму роет, о твоем не думает. Он ломается перед натиском жизни, подгибается под общество. А ты его слабость понимаешь? Ругайся, обижайся, круши все вокруг, только не подгибайся и ты под них. Не сдавайся, не обрекай чувства на смерть.       — Прости меня, — прижимает чужие руки с собственному лбу горящему. Всхлипывает, пустоту в душе родным ароматом заполняет, вливая запах сирени.       — Мы оба знали, что этого не избежать.       Юнги и возразить нечего. Не имеет право. Он даже не попытался постоять за свои чувства, сказать о них. Вот и гореть им в яме: в кромешной тьме и одиночестве.       Мин глаза поднимает на омегу, встречается с туманом, что окутывает так трепетно его деревья, в корни проникает. Медленно приближается к лицу родному.       — Что ты творишь? — Шепчет Пак, опаляет дыханием губы напротив. — Нам нельзя.       — Я так устал от этого «нельзя». Давай уйдет от сюда.       — Юнги..       — Пожалуйста. — хрипит. — Они меня душат.

***

      Когда жизнь — пугающие игры в прятки, жить не хочется совсем. Вот они снова бегут от неё. От жизни. Закрывая уши, чтобы не слышать шагов чужих, леденящую душу слов. Глаза в друг друге прячут, чувствами наполняют ванную.       Ванная, что душой зовётся, полна, вода в ней волнами бьётся, выплескивая за края. Чувства о белоснежные плиты громким звукам бьются, кричат. В белом другие цвета находят: грязные, нелюбимые.       Комната огромная на первый взгляд, но, если взглянуть на другие в особняке, ощущается вся её узость, крошечность. Стены её впитывают поцелуи громкие, несдержанные.       — Тише, — палец к чужим губам пухлым от поцелуев прикладывает, свои облизывает. Ещё больше соблазняет, — нам нужно вернуться, — в самые губы.       Надо бы отстраниться на этих словах, но тело отказывается слушать разум напрочь. Руки тянутся к чужой тонкой талии, скрытой под рубашкой мягкой, а губы чужое дыхание ловят.       Дурман.       — Не думай об этим, Чимин, — ближе тянет, хотя куда ещё. Грудь соприкасается с чужой, удары сердца слушает, считает, не поспевает. А собственное за ним угоняется, они бегут вместе. Наедине с Паком Юнги всегда ощущал себя гораздо смелее. — Здесь только ты и я, — скулы касается невесомо.       А ещё шаги. Быстрые.       Они одновременно к двери, спрятанной за красной плотной тканью, взгляд устремляют. За шагами, следует стук в дверь. Юнги вдруг понимает, что не дышит, так же, как и омега в его руках.       — Господин Мин? — Слышится женский голос, — Вы здесь? — а за ним ещё шаги. Их много.       Тело охватывает мандраж.       — Что же… — Чимин не успевает договорить; рот прикрывает рука, веля молчать. Ресницы Пака подрагивают, Юнги в туманном омуте может найти и свой страх, что на вкус — солёные бусины.       Дверную ручку дёргают. Не поддаётся.       — Почему эта дверь заперта? — от строгости голоса Юнги кривит рот. В недовольном тоне узнает главную служанку. — Найди ключ и отопри ее.       Чимин в его руках дергается, глаза с двери не сводит. Он дрожь чужого тела чувствует, страх в трясущихся руках находят, что его ладонь обхватывают, сжимая крепче.       — Юнги, вернуться нам надо, слышишь? — губы поджимает розовые. Мин к ним на секунды три прикасается, не удержавшись.       — Я не хочу, — Пак тяжело вздыхает на чужие хныканья, выпуская руку из собственной хватки. Юнги отстраняется с опаской.       — Тебя все ищут. Ты нужен там.       Но этот упрямый, своенравный (только с ним) омега все делает по-своему, а Чимин разве перечить может. Вновь дистанцию сокращает, они сталкиваются нос к носу, переплетая пальцы. Юнги в полумраке комнаты кажется таким невозможным таким нереальным. Тронь только и он исчезнет, испариться, забрав собой все, что между ними было.       А что было?       Первая встреча вспоминается ярким фейерверком. Чимин отчётливо помнит яркие вспышки в небе, не подозревая что это все в нем полыхало палитрою эмоций. Думал ли тогда омега, что один несдержанный поцелуй может привести ко многому? Мог ли подумать, что на него ответят? Даже не грезил об этом. Общество твердило: двое омег — абсурд, неслыханное хамство. Только их дрожащие губы, что несмело касались друг друга это отрицали. И теперь они стоят в отельной комнате с плотно зашторенными окнами, что не впустит и малейший свет луны, а вместе с ним чужой, недостойный взор.              Чимин даже не заметил, как дыхание задержал. Уши заложило, он перестал слышать музыку, что билась о стены комнаты, отмечая веселье. Там за стенами большое торжество. В груди неприятно печет. Это от глаз маленьких, все видящих. Не ускользает.       — Чимин, — подбородок худым пальцем цепляет, — я могу выйти и отменить эту помолвку. Я попытаюсь это сделать.       — Как ты это представляешь себе, — пытается пальцы с чужими распутать, вместе с нитью, что сплетает их вместе. Не дают, крепче сжимают.       — Скажу, что влюблен в омегу, младшего сына графа. — тыльную сторону ладони целует.       Окончательно и бесповоротно.       — Все не так уж и легко. Мы лишимся всего ты понимаешь? Ты готов пожертвовать статусом семьи?       — Но останемся друг у друга. Мне и не нужно больше, только ты, держащий мою руку. — дыхание опаляет щеку нежную. Мин касается ее осторожно. Из мира исчезает все, кроме Чимина.       — Юнги, — выдыхает имя полюбившееся.       Юнги подается вперед, дыхание греет губы и рассеивает в воздухе, едва прикоснувшись к ним теплом. Губ касаются чужие. Невесомо, будто разрешения просят. Зачем? Пак только покорно отдаваться может. Он пытается дышать, но боязно от того, что разучился. А ему воздух и не нужен, он в нем не нуждается. Только в губах, что касаются его несколько раз, невинно совсем.       Чимин отвечает робко, приоткрывая губы. Они все еще дрожат. Пак кладет руку на его затылок, сминая губы, настойчиво. Кружится. Стены, голова Юнги кружится. Его целуют слишком трепетно, лаская то нижнюю губу, то верхнюю, шею гладят, в волосы, отросшие зарываются пальцами короткими.       Юнги млеет от нежности, которая расползается по всему телу. За талию Пака обнимает, отрывается на секунду, чтобы в глаза, затуманенные взглянуть, а затем снова прильнуть. Мин тихо выдыхает, открывая рот, когда чувствует касание языка на своих губах. Позволяя со своим соприкоснуться.       В груди все дрожит. У обоих. Покрываясь совместно с любовью страхом. Неприятным, пыльным. Он там с самого начала, еще до перового поцелуя, поселился вместе с чувствами неправильными. Покоя не дает, терзая душу.       — Давай сбежим.       Боже. Теперь и он говорит безрассудные вещи. Будто это имеет смысл. Будто им есть куда.       Где убежище двум омегам найти из общество высшего? В каком уголке земли спрятаться так, чтобы не нашли, не забрали друг у друга? Нигде. Никто их прикрывать не станет. Неправильных, грязных грешников. Сами прекрасно понимают, лишь надеждами утешаясь.       — Конечно, Чимин, — говорит так будто правда верит. — Куда ты хочешь?       — Юнги, я не смогу видеть тебя рядом с альфой, — сглатывает образовавшийся ком, — ни с кем видеть не смогу, — однако слезы все равно катятся по щекам, их тут же размазывают, стирая.       — Может Италия? — все никак не унимается. — Хотя нет, Франция?       — Юнги, я люблю тебя, — выдыхает в ладонь, — так сильно.       — Я знаю, я знаю, — рука, что поцелуями усыпана подрагивает вместе с нижней губой Мина, — не говори так будто прощаешься. Так куда хочешь отправиться.       Чимин всхлипывает громко и уняв дрожь в голосе говорит:       — Франция, — плачет все так же, — там красиво.       Юнги ему кивает улыбаясь. Губами ко лбу прижимается.       — Я тоже люблю тебя, Чимини. — Тихо совсем, чтобы даже стены не слышали. Все же прощаются.       — Ну? Открывай, — возмущается старшая служанка за дверью.       Дверь отпирают ключом. В зале пусто, только холодный воздух обвивает все пространство, от чего служанки вздрагивают.       — Никого нет, госпожа.       И только одна подходит к шторам, играющим с ветром. За ними спрятана дверь. Ведущая на балкон, с которого открывается прекрасный вид на сад. Она отпускает взгляд вниз, замечая два тела, что соприкоснулись с землей, вскрикивает. Волосы господ перепачканы кровью, глаза раскрыты, пальцы переплетены. Тела бездвижно отданы яме. Все же пришлось вырыть две. В ямах покой, иной мир, где каждый ставит свои рамки и запреты, где нет шума общества, где взгляд не имеют вес сотню тон. Ямы наполненные туманом, огибающим каждую ветвь молодых деревьев.