Метель

      «…Буран собирался в Роткове, словно предзнаменование чего-то плохого. Городок опустел, люди попрятались в своих норах: то ли от надвигающейся снежной бури, то ли от того, что предчувствовали опасность. Тишину, от которой волосы вставали дыбом, даже не нарушал протяжный вой волков.       Шел снег, большие хлопья мягко оседали на землю, скапливаясь в сугробы. На небе, затянутом поволокой, блестело звездообразное гало. На улице завывал холодный пронизывающий ветер, заставляя нас натянуть теплые капюшоны и спрятать лица. Дуновением он не только пробирал до костей, но и подгонял отряд, торопил лицезреть события.       Меня не покидало ощущение того, что все это я уже видела. Теперь события повторялись вновь. По не прочищенным дорожкам, где обновленный снег еще не прилипал к подошве ботинок, отряд шел на разоблачение культа. Меланхолия, навеянная потонувшим в глуши сибирским городком, сменялась сладостным предвкушением близости к разгадке.       После этого я не помнила ничего. Как будто кто-то нарочно оглушил меня по голове, и воспоминания рассыпались на мелкие кусочки, стерлись из памяти. Пустота. Темнота. Пелена, застилающая глаза. Сквозь нее проступали другие черты, в груди нарастала тревожность, сердце уходило в пятки. Кто-то снова включил динамик.       Передо мной возник Борис, только я была не я. Словно я – автор разыгранного представления, наблюдатель со стороны. Голос, который я услышала, не походил на собственный, слегка дрожал от страха.       — Борис, ты становишься зараженным… Маски были сброшены. Он стоял передо мной, израненный и полуживой: то ли мертвец, то ли человек. Одна половина, походившая на прогнившую плоть, превратилась в нежить, а другая осталась человеком, видимо, сохранившим еще остатки разума и боровшимся за жизнь. Я не знала, кем считать его. Живой труп. Зараженный. Навряд ли уместно было подбирать такие слова человеку, который имел статус в обществе и знатное происхождение, но дело не в этом. У меня язык не поворачивался называть его так.       Я помнила каждое слово Бориса, словно его часть жила в моей памяти.       — Смотришь так же, притворяешься. Ты не чувствуешь, а играешь, — говорил Борис, стараясь съязвить.       От этой фразы стало неприятно и в то же время больно. Мы словно были отражением друг друга: чужие для других, заброшенные в одно место судьбой и связанные временем. Нас сблизили обстоятельства. Ротков сблизил нас. В одном Борис ошибался: я бы никогда не превратилась в убийцу и не поставила на кон жизни других.       Ни друзья, ни враги, мы стояли напротив друг друга. Борис оттягивал время, ожидая, что я отдам книгу, но на самом деле преследовал совершенно иную цель.       Даже когда я стерла знаки, когда зараженные подступили слишком близко, Борис заслонил меня собой. Какое оправдание искать этому действию: героический поступок или показная самоотверженность? Он находился в гневе, сдвинул густые брови, по отточенным скулам было заметно, как напряглась челюсть, но глаза… глаза Бориса как никогда смотрели проникновенно. В них я увидела тысячу сожалений о случившемся.       Вопли, звуки выстрелов, нечеловеческие стоны. Чем дальше мы растягивали эту какофонию, тем больше мне казалось, что отряд отдалялся, и его медленно постигала страшная участь. В какой-то степени это я была виновата, что подвела их под эту черту. В этом клубе дыма я и не заметила, как Борис оказался сверху, одновременно придавливая и закрывая меня. Монахи прорывались к нам, вгрызались в его меховое пальто, трепали за кромку.       Я не могла этого выносить.       — …Сделай то, что должен!       «Зачем ты мучаешь нас обоих».       Приказ повис в воздухе. Борис медлил, испытывая терзания и муки выбора: отдать меня на растерзание толпе или прикончить голыми руками. А я смирилась и ждала, предвещая конец, но развязки не наступало. Борис не двигался, более того, не собирался вредить.       Под тяжелой ношей становилось трудно дышать, но еще тяжелее было слушать Бориса. Он понизил голос до шепота, словно разговор был сугубо личным и касался только нас двоих. Это было раскаяние мужчины, который пытался сохранить в себе каплю человечности. Но осталось ли что-то от человека в его душе после сотворенного в Роткове?       — С тобой я был искренним. Хочу, чтобы ты знала это, — сказал Борис, видимо, ставя жирную точку у этой истории.       И все. Никаких слов о любви. Он улыбнулся, чарующие ямочки выступили на лице. В ту же секунду Борис сжался от боли. Было невыносимо смотреть, как он сдерживал в себе монстра, обретая нечеловеческую плоть.       Переборов приступ, Борис молча вложил в мою руку клинок, и я изумленно уставилась на него. Мои глаза говорили «не смогу», а его – «сможешь».       Он смотрел на меня как-то по-другому, внимательно, оглядывая черты, как будто запоминал их и впечатывал в память. О чем он думал? Предугадывал, скажу ли я свое слово? Между нами осталась легкая недосказанность, а времени на разговоры катастрофически не хватало. И я больше не собиралась его терять.       Мои губы коснулись его губ, и я почувствовала ухмылку на его лице. Ухмылку победителя. Он жадно впился, доказывая своим действием, что я принадлежу исключительно ему. Я была его слабостью.       Ледяная рука Бориса вцепилась в кожу, приподнимая подбородок и доказывая власть надо мной. Я не сопротивлялась. Он обращался со мной с особой нежностью, в которой скрывалась благородность и манеры Романовых, и одновременно настойчивостью. Мне не хотелось отпускать его, возвращаться в жестокую реальность, где ему не было места…

***

      За окном опять завьюжило, но детям это не помеха. Они лепят снежную бабу, играют в снежки. Жизнь налаживается, мир приобретает новый краски.       После пережитых событий я обосновалась в Гатчине, и она изредка напоминает мне о Роткове, который был погребен под слоями снега. Гатчина такой же маленький город с многолетней историей и заповедником. Время здесь замедляется, а жители не меняются.       Пять лет утекло с тех пор, как отродья были стерты с земной поверхности, на Небесах и в Аду восстановлено равновесие. Наш отряд раскололся: кто-то остался в Оксфорде работать на базу «Адам», бессмертные покинули землю и вернулись домой. Я не смогла работать криптографом. Все книги, рукописи и монографии напоминали мне «Книгу Апокалипсиса». И я вернулась туда, где началась наша история.       Дмитрий, неровно дышащий в мою сторону, уговаривал остаться на базе или, в конце концов, планировал уехать со мной. Я наотрез отказалась. Я сделала выбор. Покинув Оксфорд, я оборвала связь с остальными.       В Гатчине чувствую себя собой, не знаю, почему. Будучи криптографом я долгое время проводила в Сибири, мне кажется, морозный воздух, который щиплет щеки, и запах хвойных деревьев въелись в кожу. Здесь я ощущаю дом. Но у каждой медали есть обратная сторона: в Гатчине я сильнее скучаю по Борису.       В Сибири он как будто близко, но достать рукой невозможно. Иногда Борис снится, предупреждает, словно ангел-хранитель. Все возвращается на круги своя, но прошлое напоминает о себе: в предметах, вещах, окружающих людях. Мне кажется, я просто не смирилась с его смертью и уже смирилась жить с этой болью.       Все еще помню, как Борис поцеловал меня. Это был первый и последний поцелуй, наверное, в моей жизни, смешавшийся с отчаяньем. Отряд ждал от меня оправданий, но этому не было объяснения. Борис был для меня загадкой, и в то же время единственным человеком, с которым я успела сблизиться. Отряд видел во мне предателя, от которого ожидали только плохое. И я выбрала Бориса, по-своему отчужденного…»

***

      — Снова заснула за романом? — звучит вкрадчивый голос Бориса, вырывающий меня из сна. Из-за своей мягкотелости он не способен упрекать.       Едва разлепив глаза, я замечаю, как слюна остается на странице. Вот черт.       — Борис, иди спать. — Сиплый голос звучит неубедительно. Сбоку замечаю движение.       — Посмотрим, что ты тут пишешь, — Борис игнорирует меня и вытягивает из-под лица стопку листов.       Действия оказывают мгновенный эффект. Я вскакиваю с места, но сибирский натуралист уже направляется в нашу спальню и по пути комментирует текст.       — Отчужденный, как же. Это я отчужденный?       — Ты все не так понял, — кричу ему вдогонку. Ох уж эти мужчины со своей железной логикой.       Борис делает вид, что не слышит, но его слуху можно позавидовать. Со всей своей гордостью Романовых он шагает вперед и даже не оглядывается. Он прекрасно знает, что отстраненность выводит меня из себя.       — Борис, отдай мои рукописи, — уже рычу на него, злюсь.       Но стоит мне развернуться и остановиться в пороге, как я наблюдаю другую картину: Борис отложил текст, сидит в кресле и внимательно разглядывает меня. Это вводит в ступор. Блики света в комнате играют с его пшеничными волосами, оттеняют строго очерченные скулы. Усталый, веселый, грустный, - в любой своей ипостаси Борис безумно красив.       У меня замедляется дыхание, и в этот момент на все помещение раздается хмыканье.       — Наконец-то оторвалась от своего занятия. Надоело сидеть в горнице?       Он прав. С момента нашего возвращения в Ротков я только и делаю, что торчу в кабинете и работаю над собственной книгой, поэтому слышать в свой адрес колкости неудивительно. Не помню, когда в последний раз мы ходили гулять или обедали вместе: я словно прячусь от самого Бориса, избегаю его присутствия. После того проклятого поцелуя мы ни разу не уединились. Но сейчас нет никаких помех, их создаю я. Борис изголодался, а я бегаю от него, как заяц. Если не я, другая любая женщина сделает его счастливой. Но я не хочу допускать такой мысли.       Сжимаю малахитовые бусы на шее – его подарок. Ожерелье приятно холодит кожу, я ношу его часто, оставляя в покое только на ночь.       Подхожу к Борису, он не упускает из виду ни одного движения и тоже поднимается с места. Берет за плечи и подводит к зеркалу. Лопатками упираюсь ему в солнечное сплетение. Его высокий рост не уступает моему.       — Посмотри на себя, — говорит Борис, аккуратно беря меня за подбородок. — Кем ты стала, Лэйн.       Мое имя нежно сходит с его кончика языка, а во фразе сквозят печальные нотки. В зеркале на меня смотрит изможденная девушка, с ввалившимися глазами и синяками. Несколько ночей подряд мне снятся кошмары, в которых Борис бесконечно умирает на моих руках. Просыпаясь среди ночи, я дописываю роман, который отвлекает и действует как лекарство. Страшно представить, что было бы, если я потеряла его тогда. Страшно подумать.       Чувствую, что я уже на пределе, слезы подступают и в горле застревает ком. От Бориса не ускользает и это.       — Плачешь?       Капли градом скатываются по щекам, а Борис бережно стирает их. Сдерживаю себя, бесшумно плачу, но плечи предательски вздрагивают. Руки Бориса обвивают мое тело, в его томных объятиях хочется раствориться и заснуть. Он больше не смотрит в зеркало, а дышит мне в затылок.       — Лэйн, я запрещаю тебе писать.       Душевные терзания сменяются недоумением и недопониманием.       — Ты запрещаешь мне? Почему Борис Романов должен запрещать мне?       Но, видимо, у Бориса на этот вопрос есть ответ и своя личная причина. Откуда-то он достает миниатюрную золотую печатку с фамильной гравировкой. Кольцо немедленно оказывается на моем безымянном пальце. Приглядываюсь к нему и понимаю, что кольцо принадлежит Романовым.       — Ты даже не спросил у меня, хочу ли я этого. — Включаю вредину, хочу посмотреть на реакцию мужчины, но он спокоен как всегда.       — А ты не хочешь? — спрашивает Борис, фраза звучит скорее как утверждение, чем вопрос. Он привык добиваться своего.       Борис стискивает мою руку, гладит пальцы, намеренно играет с кольцом. Я поворачиваюсь к нему. Наши глаза встречаются, взгляды говорят вместо слов.       Издалека нельзя сказать, что лицо Бориса испорчено. Вблизи становится примечательна деталь. Шрам на правой щеке, обрамляющий лицо, остается причастным к событиям прошлого. Борис, как и Дмитрий, пережил заражение.       Хочу прикоснуться к нему, но Борис сам берет мою руку, подносит к себе и нежно целует тыльную сторону. Голубые глаза светятся.       — Я люблю тебя, Лэйн.       Чувствую его напор всем сердцем. Из нас двоих, наверное, каждый боится потерять друг друга. Подаюсь к нему телом, жмусь, стараюсь запомнить его запах. Борис целует меня в макушку, опускается ниже и находит губы. Мужские руки не позволяют себе вольностей, аккуратно придерживают за талию – в этом заключается сущность Романовых. Первые прикосновения после нашего возвращения домой ощущаются так, будто мы женаты давно. Борис внушает спокойствие и, кажется, что нас ждет длинная жизнь.       «Я не хочу тебя терять» — мелькает где-то на подкорке сознания.       — Я тоже, — говорит Борис, и я понимаю, что ляпнула вслух. — Никогда, Лэйн.       В этот момент метель врывается в комнату, ее жалобные стенания усиливаются. Борис немедленно захлопывает створку, но свист не прекращается. Мне кажется, она вот-вот сорвет окно.       Метель для нас всегда будет напоминанием того рокового дня…