Часть 1
7 декабря 2024 г., 00:22
Мориарти больше нет. Он упокоился на дне Рейханбахского водопада, оставив после себя только предсмертный крик, эхом отразившийся от каменных стен его нынешней могилы, и проживший немногим дольше, чем он сам.
Холмсу повезло. Он представлял несколько другой исход событий, поэтому, опьяненный адреналином, не сразу пришел в себя, но всё же пришёл, а значит — действительно был жив. И жизнь, как принято говорить, была только в его руках. Во всех смыслах.
Детектив повис над пропастью, чудом ухватившись за кромку уступа, к которому скатился во время ожесточённого боя. Погибнуть сейчас от бессилия собственного тела было бы очень нелепо. Левая нога нащупала выступ. Появилось время, чтобы сосредоточиться и продумать дальнейший план действий.
Но полковник Моран явно не упустил из виду исход битвы. Он был на чеку. Всматривался в плеск водопада, улавливал каждое движение и точно не упустил из виду рук Холмса, судорожно схватившихся за жизнь.
Пальцы напряжены донельзя. Просвистело где-то над головой, едва не задев левую руку. Сейчас полковник прицелится поточнее, и финита ля комедия. Однако, выступ под ногами Холмса оказался достаточно массивным для того, чтобы на него встать. Что ж, стоило рискнуть — других выходов не было. Или ему отстрелят руку и он, обессилевший, сорвется вниз, или он попробует устоять на небольшом уступе, а когда Моран подумает, что Холмс всё же стал жертвой падения, детектив, набравшись сил, заберётся в местечко, скрытое от глаз полковника.
Холмс зажмурился. А затем услышал глухой удар, кажется, приклада по чьему-то темечку. И почти сразу же — крепкий британский мат. Среди него только одно приличное слово. Выкрик.
— Холмс!
Обеспокоенный родной голос Уотсона. Нет. Его же не должно здесь быть. В это время он должен только прийти в гостиницу и осознать ложность трюка, разыгранного Мориарти. И тем не менее, он здесь.
Холмс уже крепко стоял на ногах и поднял руку, чтобы Уотсон заметил его.
— Уотсон! — радостно воскликнул Холмс.
Детектив в очередной раз обвёл смерть вокруг пальца. Он сам не ожидал подобного исхода и был в смятении от неожиданности и радости произошедшего. Кажется, его уберёг сам Бог. И сделал он это руками Уотсона или сам явился в его лице, Холмс еще силился понять.
И вот, Уотсон спустился к уступу, за который несколько минут назад, как за последнюю соломинку, держался Холмс.
— Я сделаю то, что не закончил Мориарти! Видит Бог, однажды я именно так и поступлю!
Доктор, кажется, не был так рад удивительному спасению, как сыщик. Уотсон встал на одно колено у выступа, сбросил сумку и отложил свой револьвер в сторону, чтобы протянуть Холмсу руку и помочь ему выбраться. Силы последнего были на исходе, и хотя он справился бы и самостоятельно, но с большим трудом.
Холмс вскарабкался наверх, но не спешил вставать. Он сел, отряхивая брюки и ладони. Уотсон тоже решил сесть и не напрягать больное колено. Серое лицо доктора, полное смятения, раззадорило Холмса и тот рассмеялся, желая убрать это выражение с лица друга.
— Как вы всех провели, Уотсон! Мориарти хотел провести вас, и я это понял, но вы вернулись и утёрли нос нам обоим. Точнее, теперь уже только мне. Профессор покоится на дне водопада, а я сам стал причиной и свидетелем падения зла в его существе.
Эхом отразившийся смех, увы, не развеселил доктора. Вместо ответной положительной реакции, Уотсон крепко схватил Холмса за лацкан пальто, глядя серьезно, с укором. Улыбка медленно сошла с лица детектива. Холмс взглянул на руку доктора — костяшки пальцев побелели, от того, как сильно он сжимал кулак.
— Я борюсь с желанием украсить ваши аристократичные скулы синяками, Холмс. Вы самодур!
И за крепкими непереводимыми ругательствами последовали не менее крепкие объятия. Уотсон обхватил затылок Холмса, зарываясь пальцами в его растрепавшиеся волосы, уткнулся носом в плечо и, кажется, перестал дышать. Лишь когда ладони Холмса взаимно легли на спину доктора, тот рвано вздохнул и похлопал детектива по спине.
— Я понимаю, что вы самоотверженный и ради благого дела готовы жертвовать собственной жизнью, но я? Обо мне вы подумали? Почему не остановили меня? — тихо прозвучал голос Уотсона, отпрянувшего, чтобы взглянуть на бессовестное лицо Холмса.
— О вас, Уотсон, я подумал в первую очередь. Именно поэтому я не сказал вам, что просьба вернуться в гостиницу — надувательство и ловушка. Я не готов был рисковать вашей жизнью, — ответил Холмс, спешно поднимаясь на ноги и с прискорбием констатируя, что брюки безнадежно испорчены. — То, что вы не сразу одумались, стало возможностью уберечь вас, и я ей воспользовался.
Холмс старался не смотреть на Уотсона, потому что мельком увидел покрасневшие от слёз глаза, и ему сделалось до неприличия стыдно. Но несмотря на это, он добавил:
— Мне же терять было нечего, и я это отчетливо сознаю. Как я и говорил, борьба с Мориарти — верх моей карьеры.
Он огляделся по сторонам, однако участие в диалоге всё же заставило его опустить взгляд на Уотсона, ещё сидящего на камнях. Холмс протянул ему руку, предлагая подняться.
— Нет, всё же обо мне вы не подумали. Простите, Холмс, но я считаю это вершиной не вашей карьеры, а вашего эгоизма! Вы оставили бы меня. Это вы явно упустили из виду, — поднявшись, и не отпуская руки детектива сказал Уотсон.
— Ошибаетесь, дорогой. У вас есть семья, в отличие от меня. И сгинь я в этой пучине, ничей мир бы не рухнул. Но если бы вы пропали вместе со мной, Мэри Уотсон мне бы этого не простила. Она лишилась бы заботливого мужа и впоследствии, полагаю, отца. И я молчу о вашей врачебной практике.
Холодная ладонь Уотсона отпустила руку детектива.
— О, Холмс! Вы не понимаете! Как же вы не понимаете! Вы наивно полагаете, что мир бы не рухнул, — Уотсон рассержено тыкал пальцем в грудь детектива, — но вы лишили бы Лондон, да что там Лондон — всю Британию, своего гения! И ради чего? Смерти жалкого профессора математики, которого сами нарекли гением криминального мира. Да, за ним стояла большая преступная организация, но она и пылинки с вашего пальто не стоила! Тем более сейчас, когда всё кончено, я считаю, что прекращению карьеры Мориарти и его шайки — грош цена, если на противоположной чаше весов — ваша жизнь!
Уотсон активно жестикулировал, сопровождая каждую свою мысль новым взмахом руки. Ненадолго стиснув зубы от злости, он замолчал. Глаза его вновь едва заметно наполнились слезами, и он продолжил:
— В конце концов, останься вы на дне этого водопада, я бы прыгнул вслед за вами, потому что мне, кроме вас, терять нечего! Так и знайте, Холмс! Вы дороги мне как мир, как моя собственная жизнь! Но я вижу, что вы этого не понимаете, если вы так эгоистично решили, что можете лишить меня вас! Как бы глупо это не звучало.
Не в силах парировать слова Уотсона, Холмс молча стоял, не отводя взгляд от своего собеседника. Испытующая тишина и плеск воды, пение птиц и, кажется, едва слышимый предсмертный крик Мориарти, всё ещё отражающийся эхом от скал, оглушали Холмса. Уотсон же не унимался:
— Вы не вровень ни с одним человеком в этом городе, в этом мире! Не смейте принимать такие решения в одиночку. Не смейте идти на верную смерть, не взяв меня с собой. Потому что я умру либо за вас, либо с вами. Никак иначе, Холмс, слышите? Почему вы молчите?
Сказать было действительно нечего. Сердце разрывалось от нежности, которой хотелось объять Уотсона. Объять и успокоить. Холмс кончиками пальцев нащупал ладонь доктора и аккуратно взял его за руку, сделал короткий шаг и обнял своего неуемного биографа.
— Я глупец, Уотсон. Простите меня, дорогой, — только и вымолвил Холмс. — Простите. Всё кончено. Нам больше некого и нечего остерегаться.
— Конечно я вас прощаю, Холмс, — с грустным смешком произнес Уотсон, крепче обнимая детектива. — Всё-таки вы живы. Это самое главное.
Доктор отпрянул. Наконец-то его лицо озарила улыбка.
— Благодарность за моё спасение несомненно адресована вам, — сказал Холмс.
Он наклонился, чтобы поднять сумку и револьвер Уотсона и покинуть этот чёртов водопад. Доктор же, в свою очередь, взял вещи Холмса, оставленные перед схваткой. Разобравшись с сумками, тростями и оружием, они стали неспешно подниматься.
— Безусловно, у меня родился план борьбы с полковником, — не смог оставить без внимания детектив. Уотсон наградил его хмурым взглядом. — На случай, если бы вы не вернулись, конечно. Мне бы пришлось несладко, останься я с ним один на один. Вы сократили время борьбы, — ухмыльнулся Холмс, уже стоя рядом с бессознательным Мораном.
— Свяжем ему руки и заткнем чем-нибудь рот. Как очнется, дойдёт с нами до гостиницы и сам сдастся в руки Скотланд-Ярда через посредников. У меня нет сил и желания нести его сейчас, — предложил Уотсон.
— Но… — едва успел возразить Холмс.
— Нет, я не пойду до гостиницы, чтобы позвать помощь. Больше я вас одного не оставлю, помяните моё слово, — наказал доктор, доставая из походного рюкзака верёвку.
— Как скажете, капитан, — улыбнулся Холмс, и на несколько секунд засмотрелся на сосредоточенное лицо Уотсона.
Тот не выглядел обеспокоенным, когда брался за дело. Доктор связывал руки Морана и ни один мускул на его лице не дрогнул. Его выдавали, пожалуй, только серо-голубые глаза, ещё хранившие красноту от слез. И нижняя губа, которую он то и дело прикусывал, когда хмурился каким-то своим мыслям.
Чувство стыда Холмса усилилось. И мысли снежным комом прокатились в голове. Столько сейчас хотелось сказать, но язык не поворачивался.
Вернувшись в гостиницу, борцы за справедливость сразу же отправили телеграмму в Скотланд-Ярд с известием о том, что полковника Морана доставят первым поездом в сопровождении надёжных людей. Дело это разрешилось за несколько мучительно долгих часов. Мужчины позволили себе только выпить чай, чтобы согреться, но пережитый стресс и время, прошедшее с последней трапезы, напоминали о себе урчанием в животе.
И когда, наконец, полковника, покорно склонившего голову, увели прочь из гостиницы, Холмс объявил:
— Смоем с себя этот день, Уотсон. Примите ванну, а затем приходите ко мне. Нам подадут ирландское рагу и красное бургундское, — сказал Холмс, но подумав секунду, добавил:
— Если вы не хотите ужинать в одиночку, разумеется.
И через несколько секунд молчания доктора, признался:
— Сейчас больше всего на свете я хочу вашей компании.
Доктор коротко кивнул и отправился в свой номер, в душе улыбаясь последней фразе.
Раздевшись почти донага, он сел на край кровати, осматривая себя на наличие повреждений. Пронесло. Саднило только колено, которым он неудачно наткнулся на камень, когда помогал Холмсу подняться. Горячая ванна сделает свое дело, и эта боль притупится.
Только вряд ли водные процедуры положат конец тревоге, что не утихает с того момента, как Уотсон ринулся в гостиницу, помогать несуществующей женщине. Он достал из кармана лежавших рядом брюк записку, в которой и была изложена просьба. Смял её и бросил на пол, удивляясь собственной наивности.
— Идиот! — вырвалось вслух.
«А если бы я не успел? Если бы не передумал возвращаться в Мейринген? Если бы не почуял подвох?»
Один вопрос наслаивался на другой. От внутреннего монолога Уотсону становилось дурно. Хотелось закурить. Он потянулся было к своим вещам, но вдруг осознал, что это были вещи Холмса. Как-то так вышло, что детектив понёс вещи доктора и, судя по всему, аналогично Уотсону, унёс их в свой номер.
Что ж, портсигар Холмса не обнищает, если Уотсон стащит из него одну сигару. Тем более, Холмс отдавал большее предпочтение трубке, имея портсигар больше для того, чтобы угощать Уотсона и некоторых гостей.
Улыбнувшись этой мысли и собственной затее, доктор взял серебряный футляр и с предвкушением терпкости табака, открыл его.
Содержимое портсигара закрывала лежавшая сверху и сложенная в несколько раз бумага. Отчего-то Уотсон не постеснялся её развернуть. И пожалел, что начал читать. Но не остановился, пока не закончил.
«Милый Уотсон, пишу эти строки, благодаря любезности м-ра Мориарти, который ждёт окончательного решения вопросов, касающихся только нас двоих. Он рассказал вкратце, как он ускользнул от английской полиции и узнал о вашем местопребывании. Эти подробности только подтверждают моё мнение о его способностях. Я рад, что буду иметь возможность освободить общество от дальнейшего пребывания Мориарти в его среде, хотя боюсь, что заплачу за это ценой, которая опечалит моих друзей и в особенности вас, дорогой Уотсон. Но я уже говорил вам, что моя карьера достигла наивысшего предела, и что для меня не могло быть иного конца. Для полноты признания скажу вам: я был убеждён, что письмо из Мейрингена ни что иное, как западня, и отпустил вас в уверенности, что произойдёт нечто вроде случившегося теперь. Скажите следователю Пантерсону, что бумаги, нужные для уличения шайки, хранятся в ящике «М», в синем конверте с надписью «Мориарти». Перед отъездом из Англии я сделал все распоряжения насчет моего имущества и передал их моему брату Майкрофту. Прошу вас передать мой поклон миссис Уотсон и верить в искреннюю преданность
Вашего Шерлока Холмса».
Дыхание Уотсона перехватило. Всё внутри сжалось, разбилось, разлетелось на части, и наружу вырвался только сдавленный выдох. А за ним нервный всхлип. Дрожащей рукой доктор прикрыл рот.
Холмс был готов умереть. Не в ту секунду, когда осознал предстоящие события у водопада, а ещё в Лондоне. Не стоило отрицать подобного исхода, но готовиться к нему и верить в то, что именно так всё и произойдет, было выше всякого понимания. Уотсон смог успокоить себя только мыслью о том, что детектив жив и ждет его к ужину.
Но от чего тогда такое волнение? Почему такое чувство тревоги клубится в груди?
Уотсон видел смерть в лицо. На его руках умирали солдаты, не один и не два. Он знает, что это такое. И он знает, что в иной момент — это неизбежно. Но, кажется, только в этот день смерть не просто взглянула на него глазами умирающего товарища — она забралась под кожу, под ребра, добралась до сердца и сжала его, норовя разорвать в клочья. И одному Богу известно, почему холодная рука безысходности ослабила хватку и отступила.
Одно Уотсон решил для себя окончательно — он больше не оставит Холмса в минуту опасности, пускай и неявной. Но каждая минута их жизни неспокойна. Быть может сейчас, когда Холмс сидит в кресле своего номера, в щель между шторами через прицел снайперской винтовки смотрит невыявленный ранее враг, подкупленный ныне покойным Мориарти?
Так недалеко и до паранойи.
Отложив бумагу в сторону, Уотсон выдохнул, отгоняя беспокойные мысли и сдерживаясь от желания ворваться в комнату Холмса и закрыть его своей спиной, спрятать от всего мира. Горячая ванна ждала его изможденное тело, а терпкое вино и сытное рагу — пустующий желудок. Он и забыл о желании опустошить портсигар. Он вообще больше не хотел прикасаться к футляру, хранившему предсмертную записку. И ушёл от него подальше, как выразился Холмс — смывать с себя этот день.
Чистота и свежесть тела действительно привели за собой бодрость духа. На душе стало спокойнее. Дурные мысли улетучились. Уотсон накинул халат поверх пижамы, взял свою дорожную аптечку, вещи детектива, и отправился к нему. Он несколько секунд простоял у двери в комнату, думая, стоило ли отдавать обратно письмо, предназначавшееся ему?
Дверь неожиданно распахнулась, и доктор немного растерялся, увидев перед собой Холмса. Тот спокойным голосом сказал:
— Не стесняйтесь, дорогой Уотсон. Я вас ждал, — и отступил, пропуская доктора. — Стол уже накрыт.
— Ваши вещи, — Уотсон протянул рюкзак и трость, а когда Холмс забрал их, достал из кармана халата портсигар, так же вручая хозяину. — Перед ужином я бы хотел осмотреть вас и обработать раны. Я знаю, что самостоятельно вы это не сделаете.
— Конечно, — на удивление без сопротивления ответил детектив. — Потому что я знаю, милый, что вы настоите на своём и обязательно исполните врачебный долг, как бы я не отпирался.
Мужчины рассмеялись. Да, действительно, за столько лет совместной жизни это вошло в привычку перед любым лечением: Уотсону — уговаривать, Холмсу — противиться.
Но в этот раз детектив послушно сел на диван, предварительно скинув халат. Тот был надет на голый торс, благо Холмс не поленился надеть пижамные штаны. Адамово яблоко Уотсона дернулось от нервного сглатывания, которое, как он надеялся, ускользнуло от зоркого глаза его пациента.
Повреждений было много, но все они оказались мелкими и неглубокими. Ссадины, царапины, синяки, избитые костяшки пальцев и колени, разбитые об острые камни. Неспешно и бережно Уотсон обработал все повреждения, слушая, как тихо шипит детектив, реагируя на действие антисептика.
«Хорошо, что раны. На живом. Некромантии в медицинском училище меня не обучили» — думал про себя Уотсон.
Холмс же молчал от мук совести, не зная, что сказать, чтобы снять напряжение своего доброго друга. Он лишь стыдливо поджимал губы.
— Последняя, — констатировал доктор, поднося ватку к шее Холмса. — Он пытался вас задушить?
— Да, прошёлся ногтями по шее, — кивнул детектив, отклоняя голову, но всё равно косясь на руку Уотсона. — У вас легкий тремор.
— Пустяки, — нахмурился доктор, явно смущенный этим замечанием.
Он едва успел обработать царапину, как его прервал Холмс.
— Вряд ли, — детектив остановил руку Уотсона, обхватив запястье. — Давайте расставим все точки над «i».
— Ужин остынет, — Уотсон отдёрнул руку и спешно начал складывать врачебный инвентарь обратно в аптечку.
— Вы переживаете из-за события, которого не произошло, — Холмс развернулся вполоборота, наблюдая за тем, как Уотсон садится за стол. — Мы победили.
Детектив поднялся с дивана, надел халат, небрежно завязав пояс, и присоединился к неожиданно начавшейся трапезе.
— По моим данным, а они на сегодняшний день самые точные — мне, то есть нам, ничего не угрожает. Самая крупная преступная сеть Лондона разгромлена. Остались только мелкие незаурядные преступники, коих мы перебили сотни, если не тысячи. Они — работа Скотланд-Ярда. Нам осталось лишь собирать лавры. Вам, в частности, потому как я надеюсь, что вы осветите это, как «Последнее дело Шерлока Холмса». И мы уйдем, что называется, в закат, — детектив даже не притронулся к еде, силясь заверить Уотсона в позитивном исходе дела. — Я займусь химией и пчеловодством, вы — укреплением фундамента семьи. И все счастливы!
Уотсон поперхнулся вином.
— Я ещё не пережил мысль о том, что чуть не потерял самого близкого человека, как вы вновь заявляете о том, что пришел конец вашей карьеры. Значит, больше не будет никаких «нас»? И никаких совместных дел, а они — единственное, что у нас осталось, — с горечью в голосе объявил доктор, глядя куда-то в сторону. — Я теряю вас, с какой стороны не посмотри. Более того, вы наверняка оставите Лондон, вместе со своей блестящей карьерой. Не на Бейкер-стрит же вам держать ульи.
— Мой дорогой Уотсон, но ведь вы должны радоваться! — непонимающе развёл руками Холмс.
— И чему же?
— Право, я вас не понимаю. Совместные дела — единственное что у нас осталось, потому лишь, что мы отдалились с вами после вашей женитьбы. Вас целиком поглотил семейный быт и врачебная практика, а наше с вами общение практически сошло на нет. Могу ошибаться, но я был уверен, что фокус вашей жизни теперь направлен на роль мужа и отца, и наши расследования никак не вписывались в эту систему ценностей. Я думал даже, что вас тяготит эта неоговоренная установка о том, что вам нужно меня навещать и справляться о моих делах. Теперь же вас ничего не держит — вы вольны, как ветер, от той незримой связи, которую люди привыкли называть дружбой.
Уотсон молча выслушал всё, что хотел ему сказать Холмс. Глубоко вздохнул, отпил вина.
— Вы считаете, что дружба с вами мне в тягость? Вы, верно, спятили! Да, мы с вами действительно отдалились, Холмс. И несмотря на это, я всё равно останусь рядом с вами, если вы не будете против. Вам могло показаться, что я навещаю вас нехотя. Это абсолютная правда. Но не делайте такое лицо. Я стал переживать, что именно моя женитьба вернула вам то, что я всегда не любил — тягу к кокаину. И с каждым моим визитом вы становились бледнее и худее. Я боялся однажды найти вас без сознания, с передозировкой или, что ещё хуже... — здесь Уотсон на секунду прервался, оставляя мысль незаконченной, но ясной. — Я не мог оставить жену из чувства долга перед клятвами, которые дал у алтаря. И в то же время я не мог бросить вас. Не потому, что я боялся оставить вас одного с кокаином. А потому, что я просто не хотел вас оставлять. Но с каждой новой встречей я видел, как губительно на вас повлиял мой переезд. Мне было просто стыдно смотреть вам в глаза — будто я предал вас. Вы сказали сегодня, что терять вам нечего, и это больнее всего ударило по мне. Словно вы уже считаете меня потерянным. И как будто всё, что у нас было, для вас теперь пустой звук.
— Я действительно считаю вас потерянным, Уотсон, — сглотнув ком в горле, ответил Холмс. — Но это эгоистично, желать больше внимания, чем вы мне даете. И это нечестно по отношению к вам и вашей жене. Но мне правда вас не хватает, Уотсон. Кокаин… он помогает отключить мозг, когда это нужно. Я не в силах сделать это самостоятельно. Меня накрывает волной тоска по нашей совместной жизни, все ваши теплые слова и ваше молчание. И… там у водопада вы сказали так много слов, которые, как я теперь осознаю, значат для меня больше, чем всё остальное в моей жизни. Я не знаю, что вам сказать и что предложить. Любая моя просьба будет полна эгоизма.
— И пусть. В конце концов, больше, чем вы цените себя, ценю вас только я. Всего несколько слов, Холмс, — Уотсон стиснул зубы от напряжения.
— Вы ещё не отошли от перенесённого шока, Уотсон. Ответ на моё предложение будет принят на эмоциях. Вы не готовы, — отрезал детектив.
— Опять вы решаете за меня, Холмс. Позвольте хоть раз и мне сделать выбор, который касается непосредственно меня. От вас я жду лишь искренности в вашей просьбе ко мне.
— Тогда я предлагаю компромисс: мы оба подумаем над своими желаниями и решениями, переспим с этой мыслью и, как оба будем готовы, вернёмся к этому разговору. Идёт?
— Вы можете передумать? — вскинул брови Уотсон.
— Не я, — развёл руками Холмс.
— Вы невыносимый, знаете? — нахмурился доктор.
Холмс усмехнулся в ответ и наконец-то принялся за еду. Когда тарелки оказались пусты, а вино практически полностью допито, детектив достал портсигар, предложил сигару Уотсону. Тот согласился.
— Вы прочитали, — вдруг нарушил молчание Холмс, отмечая, что письмо в портсигаре отсутствовало.
Доктор молча кивнул.
— Знаете, Уотсон, мне казалось раньше, что перед смертью человек ни о чем не думает, — начал Холмс, после того как затянулся сигарой и чуть отодвинулся назад, опираясь о спинку стула. — По крайней мере, перед смертью мгновенной и неожиданной. Я же свою предчувствовал. И думал всё время о вас. О том, сколько нами было сказано и пережито. И сколько ещё не было. Самой коварной мыслью оказалась та, что я с вами так и не попрощался, как это бывает в тех романах, которые вы обычно читаете, и как об этом фантазируют многие. Мне не пришлось долго уговаривать Мориарти, тем более что он чувствовал мое трепетное к вам отношение. Пускай он и преступник, но человек честный, и чтит право последнего желания. Моим желанием было написать вам. Мориарти усмехнулся пару раз каким-то своим мыслям, но вслух произнес лишь: «Не переживайте, Холмс. Я собираюсь покончить исключительно с вами. Вашего спутника я не трону и пальцем, если он, конечно, не решит отомстить мне за то, что вы сегодня погибнете от моих рук». И я подумал, что с его стороны очень глупо считать, что вы не станете мстить, если он победит в схватке. Эта мысль вселяла в меня бодрость, и я был чётко настроен избавить вас от всех возможных неприятностей. Кроме, пожалуй, одной-единственной неприятности. Но вы сами от неё избавились, потому как вовремя подоспели. Может быть, вы почувствовали, что я думаю о вас в волнительную минуту? Не знаю, Уотсон. Но это большая удача, что всё так сложилось. И я в долгу перед вами.
— В моей мстительности Мориарти действительно зря сомневался. И всё же я решительно не понимаю, Холмс, — подумав минуту, сказал Уотсон. — Вы сильно тревожились, но решили, что лучшим исходом будет оставить меня, — «вдовцом» пронеслось в голове доктора, но вслух он продолжил иначе, — без вас, нежели позволить бороться вместе.
— Во-первых, Мориарти не принял бы этих условий. Возможно, вышел бы занимательный спарринг два на два — я и Мориарти, вы и полковник Моран. А во-вторых, мы теперь не «вместе». Вы — с миссис Уотсон. Я — снова сам по себе. Не в моих принципах нарушать покой примерной семьи и подвергать главу семейства опасности.
— Да что же вы заладили, Холмс! Что значит — не вместе? Ведь мы не были с вами женаты, не развелись и я не ушел к другой, забывая о вас. Мы вместе, и это не зависит от моего семейного положения. Право, я слышу в ваших словах ревность.
— Извините мне это, Уотсон. Вино дурно на меня действует, — отмахнулся Холмс. Его щеки зарделись не то от выпитого алкоголя, не то от смущения.
— Ну уж нет, — Уотсон залпом допил остатки вина из своего бокала и, облокотившись о стол, продолжил:
— Я не первый раз за сегодня слышу подобный укор, Холмс. Я прощаю вам самодурство, неправильный выбор и риск, огромный риск, которому вы сегодня себя подвергли. Счастье моё сейчас в том, что вы сидите напротив. И на пути к цели, к которой я нас веду — а именно, к принятию таких серьезных решений исключительно с моим участием, стоит преграда. И существо её в том, что я женился и съехал от вас. Не мотайте головой, Холмс. Мы поговорим об этом и закроем вопрос раз и навсегда. Сегодня. Как вы сказали? Сколько было сказано и прожито, а сколько ещё не было, верно? Вот мы сейчас и скажем то, что ещё не было сказано. И вы готовы к этому разговору.
— Не готов, Уотсон. Я ведь уже сказал, что и вам, и мне нужно крепко подумать обо всём и только потом вести эти разговоры.
— Истина в вине, Холмс. Не во времени. Сколько ещё нужно будет ждать и думать? До следующей смертельной схватки? Или до глубокой старости? Вы полагаете, что я остановлю нас от чего бы то ни было, но сейчас ясно вижу, что трусите именно вы. Впервые на моей памяти. Так соберитесь же Холмс, и говорите.
— Как скажете, милый Уотсон. Я лишь давал вам время передумать. Потому что то, что собираюсь сказать я — точка невозврата для нас двоих. Может, если бы вы хорошенько подумали, и смекнули, что я хочу сказать, вы бы сделали шаг назад и всё шло бы в привычном ритме. И, несомненно, я и сам робею перед этим разговором, вы не ошиблись.
— Я не боюсь теперь точек невозврата. Сегодня только одна такая осталась в моём сознании и это — смерть! После того, как мы столкнулись с ней лицом к лицу, я не боюсь ни единого вашего слова. Даже если вы сейчас скажете, что уезжаете жить на другой континент и обрываете все связи, я буду радоваться, потому что вы — живой. И дороже этого ничего нет.
На несколько долгих секунд в комнате воцарилась тишина. Уотсон нарушил её звуком бряканья полупустой бутылки о пустой бокал. Он наполнил оба бокала — свой и Холмса, наконец-то до конца опустошая сосуд со спиртным. Подняв грааль, доктор указал им в сторону Холмса, мол — говорите, что хотели.
— Вы слышите ревность, Уотсон. И вы абсолютно правы, как бы я не пытался это скрыть. Простите, но я воздержусь от шаблонных фраз о том, что я рад вашему семейному счастью и скажу, как есть — я не рад. Я жалею, что взялся за то дело, приведшее вас к женитьбе. Жалею о чистоте и невинности миссис Уотсон, потому как я уверен, что даже если сокровища не упокоились бы на дне Темзы, она вряд ли сочла бы вас алчным мужчиной, который ищет выгодную партию. И, конечно, жалею о том, что всё время ваше теперь принадлежит новой жизни, в которой мне, увы, с каждым днём всё меньше места.
— Почему вы не возразили на свадьбе? Почему не сказали этого раньше?
— Потому что я не в том положении, чтобы заявлять свои права на вас, Уотсон. Я не одна из претенденток в ваши жены, и не в праве останавливать вас от той счастливой жизни, которую вы заслуживаете. Да и послушали бы вы меня? Боюсь, скажи я что-то подобное в то время, вы бы ещё скорее прекратили наше общение.
— С чего вы это взяли? — задал ещё один вопрос доктор.
— Вы — не такой как я, Уотсон. Вы человек более социальный, вы нуждаетесь в опоре в виде семьи, и вы один из тех людей, я уверен, чью семью всегда ставят в пример. Каждая девушка будет счастлива в роли вашей жены. И вы будете замечательным отцом для своих детей. Я не могу лишить вас всего этого, предлагая взамен сомнительную совместную жизнь и опасные расследования.
— Можете, Холмс. Можете, если перестанете решать за меня, чего я лишусь и что буду иметь. И я — такой. Поэтому скажите мне то, что не сказали перед свадьбой. То, о чем вам нужно было сегодня подумать.
Уотсон неотрывно смотрел на Холмса, силясь прочитать, что творится в его гениальной голове, пытался угадать мысли, глядя в глаза. Но детектив закрыл их, то ли собираясь с духом, то ли не в силах вынести пристального взгляда своего визави. Он сделал глубокий вдох и на выдохе, не открывая глаз, сказал:
— Останьтесь со мной, Уотсон.
И через несколько секунд, добавил:
— Пожалуйста.
Эти слова Холмс сдержал, когда Уотсон сообщил ему о предстоящей свадьбе. Он не сказал их и после, когда доктор навещал его, участвовал в раскрытии дел, но затем уезжал в свой уже новый дом. Не сказал этого Холмс и у водопада, когда понял, какая опасность ждёт его в этом живописном месте, грозившем стать его могилой. Потому что Уотсон, хоть и был большой частью его жизни, никогда не был «его».
Холмс открыл глаза, чтобы увидеть реакцию Уотсона. Тот молчал, но улыбался, продолжая глядеть на детектива. Затем неспешно поднялся из-за стола и медленно обошёл Холмса, оказываясь у него за спиной. Положив руки на плечи, он всё ещё сохранял молчание.
— Уотсон? — не шевелясь, сказал детектив, пребывающий в некотором замешательстве.
— Конечно, я останусь, — мягко и тихо ответил доктор.
Мелкая дрожь прошлась по спине и шее Холмса от того, что Уотсон стоял позади. Руки последнего переместились с плеч на спинку стула, когда напряжение стало ощутимым. Детектив повернул голову, чтобы посмотреть через плечо. И губы Уотсона мягко и невинно поцеловали копну чёрных густых волос, ещё влажных после принятия ванны. Он глубоко вдохнул приятный запах виндзорского мыла, и еще раз поцеловал Холмса в затылок.
— Знаете, что забавно? — вдруг заговорил Уотсон, снова садясь за стол.
— Да уж, друг мой, тут такая ситуация, что она вся — комедия, — хмыкнул Холмс, довольный этой маленькой невинностью.
— Вы правы, дорогой. Но мы всё это, — и доктор неопределенно махнул руками, — могли устроить раньше. Это яснее всех слов, сказанных сегодня. А мы развели такую длинную беседу.
— Прошу заметить, что это вы сейчас говорите, а могли бы…
— Вы невозможный, Холмс, — Уотсон улыбнулся очевидному намёку. — В этой гостинице небезопасно. Нигде, на самом деле. И вы это сами прекрасно понимаете. Давайте вернемся в Лондон, и когда закроем все насущные вопросы…
— Я вас понял, — кашлянул детектив.
Доктор женат. И это единственный вопрос, ответ и решение которого знал только Уотсон. Уход сейчас, просто так, без ссор и преткновений — вызовет подозрения. Всё же люди привыкли разводиться из-за чего-то серьёзного. Любовь к другому человеку — это серьёзно. И если бы вместо Холмса была иная женщина, решение было бы очевидным, пусть и ранящим миссис Уотсон. Но не скажет же доктор, что уходит к своему старому другу, с которым до этого провёл семь лет совместной жизни и вдруг понял, что Холмс ему роднее всех людей на этой несчастной планете.
Самым нелепым выходом будет переехать на Бейкер-стрит без объяснений, что всё равно влечёт за собой подозрения и непонимание. Увы, предложить альтернативу всем этим безумным отговоркам и причинам, Холмс не мог. Но Уотсон уже понимал, как выйти сухим из воды и даже сделать свой поступок благородным. У него в руках были все инструменты для выполнения этого дела.
— Как вы планируете поступить? — перебрав в голове все мыслимые варианты, задал вопрос Холмс, зная, что они с Уотсоном думают сейчас об одном и том же.
— Мэри замечательная и ранимая девушка, мне хочется причинить ей как можно меньше волнений, — ответил доктор. — Самый рациональный, но от того не менее опасный вариант вам не понравится. И меня он тоже не устраивает. Врать жене и тайно встречаться с вами, конечно, максимально приближенный выход к тому, что мы сейчас имеем. И покидая дом, я всегда могу сказать, что иду на очередное расследование. Но вы мне не любовник. Это всё так сложно. Но я думаю, что есть один момент, который уже давно должен был положить всему этому конец. Но Мэри слишком снисходительна.
— Я поддержу любое ваше решение, каким бы оно ни было, милый Уотсон. Я знаю, что вы найдёте самый лучший вариант развития этих событий. К сожалению, я тоже не интриган, чтобы помочь вам в выдумывании какой-нибудь правдоподобной легенды. Всё в ваших руках, а им я доверяю. Они меня сегодня спасли. Выпьем же за это!
Звучный тост завершился звучанием бокалов и предвкушением поездки в Лондон, пускай, как и прежде, полный опасности, но от того не менее родной. Главная опасность позади, а это значит, что можно выдохнуть спокойно и откупорить вторую бутылку вина. Путь предстоит долгий, выспаться все успеют. А то, что будет дальше, вопрос завтрашнего дня.
***
На вокзале Холмс и Уотсон расстались. Чемоданы постепенно распаковывались, миссис Хадсон трепетно вздыхала и хлопотала над бледным Холмсом, всё желая заставить его отведать пирога, рагу или хотя бы выпить чаю. Холмс, не желая обидеть домовладелицу, всё же выпил предложенный ему чай и съел кусочек пирога, попутно рассказывая об их приключениях у Рейхебахского водопада. — Бог мой! — схватившись за сердце, вскрикнула миссис Хадсон. — Милый, от одной мысли, что вы могли бы не сидеть сейчас здесь, меня чуть не хватил удар. Как хорошо, что доктор Уотсон оказался рядом! Вы теперь обязаны ему жизнью. А я — его любимым седлом барашка! Холмс хмыкнул вездесущему желанию миссис Хадсон накормить всех добрых людей в этом городе. Редкий гость в этом доме уходил от них голодным. Даже клиенты, заглянувшие на пару минут с самым заурядным делом, решаемым одной трубкой Холмса, были напоены чаем и угощались кексами. «Ах, дорогая миссис Хадсон! Скоро вы вновь будете готовить ужин на троих» — улыбнулся Холмс своим мыслям, дожевывая пирог. Однако, спустя три дня, в гостиной на Бейкер-стрит, Холмс так же одиноко раскуривал трубку и читал утреннюю газету в ожидании того, что дверь вот-вот распахнётся и на пороге появится доктор — с чемоданами в руках и улыбкой на лице. Миссис Уотсон, тем временем, как полагалось порядочной жене, занималась тем же самым, чем и миссис Хадсон, но в отличие от неё, она не услышала всей захватывающей истории о гибели профессора Мориарти. Уотсон уберёг её от подробностей схватки и того факта, что Холмс сам едва не оказался на дне этого водопада. И на удивление миссис Уотсон, муж отказался от ужина. Он тревожился от предстоящего разговора и решил, что на голодный желудок дело пойдёт куда лучше. И решил перенести тяжелейшие откровения в первый вечер. Однако, в эту же ночь, почувствовав, как миссис Уотсон прижалась к его спине, а рука легла на его бедро и начала медленно гладить, все ближе двигаясь к причинному месту, он передумал. Аккуратно убрав руку Мэри и повернувшись к ней, он сказал: — Дорогая, нам, кажется, пора это обсудить. — Снова ничего? — милым тихим голосом спросила она. — Никакой реакции? Уотсон тяжело вздохнул и сел, опираясь на спинку кровати. Он зажег лампу на прикроватной тумбе и, сложив руки в замок, принялся говорить. — Да, Мэри, — стиснул зубы доктор. — Второй год подряд. — Это ничего, милый, — янтарный свет лампы осветил ласковую и всепрощающую улыбку миссис Уотсон. — В начале всё было хорошо, я думаю, это от нервов. Ты столько работаешь, помогаешь мистеру Холмсу с расследованиями. Сил совсем не остаётся. Может, когда ты возьмешь отпуск и мы уедем куда-нибудь за город, тебе сделается получше. Тогда мы сможем задуматься о детях. — Мы думаем о них три года, Мэри, — сердце Уотсона сжалось, когда хрупкие плечи его жены опустились в отчаянии. Она была подобна ангелу — светлая и мягкая, верная и верящая, и Уотсону так не хотелось разбивать её сердце. Но они оба всё прекрасно понимали. Только Мэри ещё надеялась на светлое будущее. И оно у них было — только по отдельности. Первые полгода с исполнением супружеского долга всё было как нельзя лучше, но, увы, ни одна попытка зачать ребёнка не увенчалась успехом. В следующие полгода былая разгорячённость доктора пошла на спад. И вот, уже два года Мэри терпеливо закрывала глаза на немощность мужа. Уотсон, совершенно не испытывая желания, испытывал полное к себе отвращение. Он знал, что дело не в его физиологии, а куда хуже — в голове. Доктор мучился, жалея о скором браке, потому что понимал: ситуация эта не улучшится со временем, как оптимистично полагала его жена. И плохо было всем — Мэри, бессильной в попытках ободрить супруга, и Уотсону, чувствующему себя не в своей тарелке. — Я думаю, мы должны принять это решение, — прокашлявшись и нарушив тишину, заговорил Уотсон. — Как бы нам не хотелось и дальше закрывать глаза на проблему. Ты сейчас в самом прекрасном своём возрасте, и я не хочу отнимать у тебя радость материнства только потому, что сам не могу стать отцом. Ты уже говорила, что сможешь прожить со мной без детей, но я с тобой не согласен. Я знал такую пару, и ты не представляешь, насколько несчастны они были, когда на смертном одре признали, что оно того не стоило. Ясные голубые глаза Мэри вмиг наполнились слезами от жгучей правды, ломающей её изнутри и от безысходности решения её мужа. — Прости, дорогая, — вымолвил Уотсон, придвигаясь к жене и обнимая её. — Я искренне желаю тебе счастья, а потому делаю шаг назад, чтобы ты могла идти дальше. Я люблю тебя и потому отпускаю. — О, Джон, — Мэри рыдала в плечо мужа и держалась за его плечи, как за последнюю соломинку, — И я люблю тебя. Не хочу всего этого. — Подумай об этом, — сказал Уотсон, гладя Мэри по спине, — А завтра мы вернемся к разговору. На том и было покончено. Успокоившись, Мэри легла, обнимая мужа, возможно, в последний раз. На утро, по настоянию Уотсона, всё же было решено обратиться в церковный суд и попросить разрешение на раздельное проживание. По обоюдному соглашению было решено, что квартира, приобретенная Уотсоном, останется в распоряжении жены. Заботливая Мэри в течение двух дней, помогала своему де-факто бывшему мужу собирать вещи, а их накопилось немало. В последнюю ночь она спросила, куда теперь отправится Уотсон, но сама же быстро нашла ответ на свой вопрос. — Наверное, на Бейкер-стрит? Мистер Холмс будет очень учтив, если позволит тебе остаться у него на первое время, — забираясь в кровать и укрываясь одеялом, шептала Мэри. — На Бейкер-стрит, — кратко ответил Уотсон, гася керосиновую лампу. Он не собирался жениться второй раз. И оставаться на Бейкер-стрит на первое время он тоже не собирался. Кто остается в родном доме «на первое время»? Уж точно не Уотсон. Точно не он.***
Кэбмен, норовя получить чаевые, помог Уотсону дотащить все чемоданы до самого третьего этажа — некогда его спальни. Благодарный Уотсон, конечно, не пожалел монеты для мужчины. В приподнятом настроении он был готов отдать тому все деньги, лежавшие в его кармане. Зайдя в гостиную с последним чемоданом и отряхнув руки, Уотсон предстал перед Холмсом, заинтригованным звуками на лестничном пролете и предвкушающим их встречу. Доктор аккуратно прикрыл дверь, не желая тревожить слух миссис Хадсон, и встал, ожидая хотя бы приветствия. Холмс поднялся с кресла и выпрямился во весь рост. Уотсон не знал, куда деть взгляд, но встретился с холодными глазами Холмса, который быстро, но плавно оказался очень близко. Его дыхание опалило приоткрытые губы Уотсона и тот подался вперед, чтобы их губы наконец соприкоснулись. Робко и невинно, как в первый раз целуются юноши, еще не зная, как это может быть. И вышел даже не поцелуй — скорее неловкое столкновение неподвижных губ. Холмс отстранился, его глаза забегали по лицу Уотсона — можно ли продолжать? Продолжать было нужно. Осоловелый Уотсон инстинктивно потянулся вперед, желая продлить это блаженство. Несильным напором Холмс заставил доктора пятиться назад и, как итог, упереться спиной в стену. Схваченный за грудки пальто, Уотсон ощутил всю недюжинную силу своего дорогого друга, а вместе с тем и нежность ждущих губ. Забыв сделать вдох, он был втянут в долгий, властный и полный страсти, но ещё неумелый поцелуй. Несколько секунд, обомлевший, он не знал куда деть руки и держал их просто вскинутыми, но затем широкая спина Холмса почувствовала жар ладоней через толстую ткань пиджака. — Бог мой, Холмс, в любой момент может подняться миссис Хадсон, — Уотсон нехотя оторвался от влажных губ. Тонкая струйка вязкой слюны, соединяющей их губы, оборвалась. — Она уже идёт, — сделав шаг назад, предупредил детектив. Уотсон пальцем указал на губы, намекая Холмсу вытереть свои. Приведя себя в порядок, мужчины стали делать вид, будто ведут светскую беседу. — Погодка нынче радует, — начал Уотсон, положив чемодан на диван и начав заинтересованно его разбирать. — Да, отличный выдался май. Предлагаю прогуляться вечером в парке, когда солнце зайдёт и станет прохладнее, — сложив руки за спиной и медленно двигаясь по периметру гостиной, подыгрывал Холмс. Раздался стук в дверь. — Войдите, — разрешил Холмс. Дверь открылась и миссис Хадсон вошла, тут же натыкаясь на Уотсона. — О, дорогой, это и вправду вы! — радостно раскинула руки домохозяйка. Уотсон приобнял её, как обнимают любимую бабушку, и вернулся к своим вещам. — Вы к нам как, насовсем? — Да. Я могу снова занять комнату наверху? — бесцельно роясь в чемодане, спросил Уотсон. — Какие вопросы, доктор Уотсон! Это только ваша комната, я и не думала сдавать её кому-то другому, — обидчиво подняла нос миссис Хадсон, словно слова доктора её сильно задели. — Мы с мистером Холмсом по вам очень скучали, — не тая чувств, всё же продолжила она. — Это правда, — поддержал её детектив. — Но что же стало с вашим браком? — вдруг опомнилась домовладелица. — Развод. Но об это я расскажу за ужином, — вежливо ответил Уотсон, на самом деле, не желающий поднимать эту тему. — Знаете, доктор, этим вечером мы с подругами договорились съездить к нашей общей знакомой. Это поездка на пару дней, и я умру, если не узнаю, что произошло! — И если не расскажете об этом своим подругам во время поездки, — поддел её Холмс. — Бросьте, Холмс! — строго глянула на него миссис Хадсон, но глаза её хитро блестели. — Тогда, будьте добры, заварите нам чай. Мы спустимся через десять минут, и я обо всем вам поведаю, — нашёл компромисс Уотсон. Холмс, ещё сам не знающий, чем же Уотсон аргументировал своё желание развестись, предвкушал и так же медленно расхаживал по гостиной. — Мы с Мэри, — начал Уотсон, забывая про вещи и усаживаясь рядом с чемоданом на диван, — испытывали некие проблемы в исполнении супружеского долга. Она молода и красива, и, как известно, с беременностью женщина расцветает. Так вот, я не мог позволить ей увядать рядом со мной. Так что на вашей душе моё решение не должно лежать грузом. С вами или нет, но развод был загадан. Я подумывал над этим ещё год назад, но Мэри тогда потеряла близкую подругу, которая была ей как сестра. Ей было нужно крепкое мужское плечо, а не очередной удар судьбы. — Я жалею о том, что всё сложилось именно так, — сказал Холмс и поджал губы. — Нечего жалеть, дорогой. Мы разошлись в разные стороны, каждый свернул на свою дорогу, ведущую в светлое, о! Я очень надеюсь, что светлое, будущее. И моё — с вами. — Я бы поднял бокал за ваши слова, но, кажется, вам сейчас придётся увиливать от любопытства нашей домовладелицы, — Холмс кивнул, указывая на дверь, ведущую вниз. — Да, придётся, — сухо согласился Уотсон и поднялся, направляясь в небольшую кухню миссис Хадсон. Миссис Хадсон уже не хлопотала над столом — всё было готово. Три чашки чая, блюдце с вареньем, пирожные и любимый Уотсоном мармелад. Доктор, прежде сегодня не испытывающий тяги к чаепитию, зеркально изменил свое мнение и сел на предназначавшееся ему место. — Холмс сказал, что выпьет свой чай позже, — констатировал Уотсон, отпивая горячий несладкий напиток. — Так вот, мы с Мэри подали на развод по той простой причине, что у нас с ней не может быть детей. Три года безуспешных попыток расстроили наш брак. — Ох, — огорчённо вздохнула миссис Хадсон, накрывая лежащую на столе руку Уотсона своей ладонью, в знак поддержки. — Но ведь вы врач, разве это никак не решается? Вы с Мэри так молоды. — Это уже, извините, врачебная тайна. Не хочу вдаваться в подробности, — принимаясь за мармелад, заметил доктор. Обдумывая в голове детали рассказанного, миссис Хадсон похлопывала квартиранта по руке, одновременно радуясь его возвращению, и горюя от таких перипетий судьбы в жизни Уотсона. Многое он пережил на своём веку, потерял всех членов семьи, даже, казалось бы, крепкого и здорового брата, который сам сгубил себя, соблазненный зелёным змием, Уотсон прошёл войну и вернулся с ранением, теперь развёлся с женой и, как оказалось, недавно чуть не потерял своего ближайшего друга — там, на Рейхенбахском водопаде. — Доктор Уотсон, если вы надумаете жениться ещё раз, забирайте Холмса с собой. У него скверный характер, но с вашим переездом он стал в сто крат хуже прежнего. Вы на него хорошо влияете, — шёпотом выдала небольшой секрет миссис Хадсон, подмигнув своему собеседнику. — А теперь, дорогой, помогите мне с этими сумками, — она указала на средних размеров чемодан и две такие же по размеру дорожные сумки, лежавшие у двери и ждущие своего часа. — Вы что, отправляетесь туда на целую неделю? — поинтересовался Уотсон, дожевывая мармелад. — Ох, нет, просто миссис Тёрнер скверная хозяйка, хоть и отличная домовладелица. Пришлось взять всё в свои руки и готовить провизию на четверых, — улыбнулась старушка, глядя на то, как Уотсон поднялся и, обойдя сумки, старался поднять все сразу. — Хорошо, что вино придётся везти миссис Баркли. Уотсон удивленно вскинул брови, не представляя, каких масштабов культурная встреча ждет четырёх старых подруг за городской чертой в деревенском доме. Как раз вовремя спустился Холмс и тут же спохватился помочь другу. — Я привезу вам домашнего мёда, — пообещала миссис Хадсон, уже садясь в кэб. — Хорошей дороги, — кинул Холмс, подающий кэбмену последний чемодан. — И вам, мальчики, хорошего вечера, — домохозяйка помахала им рукой и закрыла дверцу. Вечер действительно предстоял хороший. — Вы сказали, что с Мэри у вас не получилось зачать ребёнка. Дело не в бесплодии, верно? — догадываясь, спросил Холмс, прикрыв за собой входную дверь. — Нет, Холмс, вовсе не в этом, — хмыкнул Уотсон немного неловко. — Я просто, как бы это сказать, не мог даже начать. Вот. В начале отношений всё было приемлемо, но два с половиной года Мэри терпела мою дисфункцию. О, Холмс, не смотрите на меня так! — нахмурился доктор, видя замешательство соседа. — Я надеюсь, мне не нужно вам объяснять, почему? Насчёт себя не переживайте. Вы не представляете, как я изгибался, чтобы аккуратно обнять миссис Хадсон и не дать ей заметить оказии, возникшей из-за… вы знаете. Холмс и не мог подумать о том, что знаток женщин трех континентов потерпит поражение на любовном поприще, а потому так удивился. Он сам, ни разу не питавший любовных симпатий к даме, понимал, отчего может быть такая реакция. Но интерес его вызвало то, что прежде достойный дамский угодник так полярно изменил свои предпочтения, вплоть до полного отрицания женской сексуальной привлекательности. — Простите, ради всего святого, — рассмеялся Холмс, теперь сознавая, почему объятия Уотсона с миссис Хадсон так забавно выглядели со стороны. Он не спешил садиться на свое излюбленное место. — Ну что, как в старые добрые? — спросил доктор, плюхаясь в кресло и доставая из внутреннего кармана пиджака портсигар. Выпавшее предсмертное письмо Холмса он вложил обратно, когда выбрал сигару. — Я полагаю, после чаепития с миссис Хадсон вы вряд ли испытываете тяготы пустого желудка? — риторически спросил Холмс, удаляясь в свою комнату и не требуя ответа. Из темного дверного проема он вышел, сияющий в своей улыбке, а руки его бережно держали тёмно-зелёную бутылку шампанского «Кюве», предназначенного для особых случаев. А каждый вечер, проведенный с Уотсоном на Бейкер-стрит — особенный. Найдя на кухне два длинных изящных бокала, детектив феерично откупорил игристое вино. Вылет пробки сопровождался характерным многообещающим звуком, а шипение разливаемого напитка уже ощущалось терпкой кислинкой на языке. — Давайте выпьем за наше, как вы сказали, светлое будущее, — передавая бокал Уотсону, предложил детектив. — И за то, что оно есть у нас, благодаря друг другу, — добавил доктор, взаимно соприкасая тонкое стекло, отвечающее приятным звоном. — В общем, за нас, — подвел итог Холмс. Искрящаяся жидкость разлилась кисло-сладкой негой, сводя скулы и грея горло своей терпкостью. Холмс привычно устроился в кресле напротив Уотсона, вытягивая длинные ноги поближе к камину и блаженно прикрывая глаза. Давно эта гостиная не заполнялась теплым домашним молчанием, спокойствием и размеренностью. Слов теперь было не надо. Всё уже сказано, и многое уже сделано. Полное единение в полумраке, дополняемое жёлтым отсветом горящего очага — разве есть что-то ценнее этого? Даже несоизмеримый риск Холмса стоил того, чтобы мир обрёл привычный порядок и расставил всё по местам. Когда на чаше весов жизнь и смерть, приоритеты становятся осязаемы и видны, как никогда прежде. Обнажение давних чувств, запрятанных глубоко внутри, за семью печатями, а для чего? Для самоистязания и гложущего сожаления, бессмысленного и разрушающего? — Холмс, — осушив второй бокал, позвал вдруг Уотсон. — М? — открывая серые томные глаза, отозвался детектив. — Вы, помнится, говорили мне ещё там, в Мейрингене, — начал он, облизнув губы, которые от легкого алкогольного марева казались, как будто не его, — что хотите отойти от дел. И заняться пчеловодством и… химией. — Был и такой разговор, — согласился Холмс, оставляя пустой бокал на столик и скрещивая руки на груди. — Насколько серьёзны ваши намерения? Холмс очаровательно усмехнулся. — Я нашёл хороший домик в Сассексе по приемлемой цене, — ответил детектив. — Мягкий климат, ранние жатвы, скотоводство. Закаты и рассветы на Ла-Манше… Я подумываю его купить. — Сассекс, значит, — поджал губы Уотсон, опуская голову. — Как скоро? — О, mon ami, не вешайте нос! — взмахнул руками Холмс. — Вкупе с нынешними обстоятельствами, я решил, что это пока будет просто загородный дом, в который можно отправиться летом на несколько месяцев или провести там замечательный уикенд. И, может, через пару лет, мы осядем там насовсем. — И для меня в этом сказочном доме найдется место? — спросил Уотсон, как будто не ожидая положительного ответа. — Знаете, Уотсон, я всё ещё удивляюсь вашей наивности. Но мы с миссис Хадсон похожи в том, что в нашем доме всегда найдётся комната для вас. А ваша врачебная практика будет в той местности очень кстати, так что не сказать, что мы останемся совсем без дела, — повышал ставки Холмс. — Вы действительно невыносимый, Холмс. И чертовски предусмотрительный, — наконец-то улыбнулся Уотсон. — Так вы согласны? — Конечно. За вами я был готов броситься и на дно водопада, что уж говорить об уютном доме в Сассексе, — Уотсон поднялся, чтобы взять со стола вторую бутыль шампанского, принесённую соседом после того, как они выпили первые порции спиртного. С приятным хлопком откупорив второй сосуд, Уотсон заботливо наполнил оба бокала и пригласил Холмса встать напротив него, держа грааль в преддверии тоста или речи. Что из предложенных вариантов должно было получиться, доктор пока еще не понимал. — Холмс, дорогой. Я понял на той неделе, что смерть стоит того, чтобы жить. И я больше всего хочу прожить время, отведённое нам, вместе. В кои-то веки в честности друг перед другом и в честности перед собой, — голос его едва заметно дрогнул, он сглотнул, чтобы закончить. — Столько счастья в том простом осознании, что мы можем себе это позволить — говорить открыто, глядя в глаза. Спасибо, милый, что вы появились в моей жизни и стали её незаменимым спутником. Спасибо, Холмс. На последних словах дрожь в его голосе усилилась. Блеск, скатившийся по румяной щеке, был слезой. Растроганный речью Холмс, сам с трудном сдерживался, но намокшие глаза выдавали его взаимное волнение и радость. Большим пальцем он аккуратно вытер замершую капельку слезы, поцеловал Уотсона в то место, по которому она катилась, и приобнял рукой, свободной от бокала шампанского. — И вам, любимый, тысяча слов благодарности. И столько же извинений за причинённую ненароком боль, — шёпотом проговорил Холмс, стараясь совладать с трепещущим голосом. Рваное дыхание Уотсона дало детективу понять, что этот тост они запьют слезами. Отпрянув, он забрал из рук доктора полный бокал, который, отставленный на столик возле кресла, будет забыт на пару с бокалом Холмса. Вытирая влажные щёки доктора теперь двумя руками, детектив заглядывал в синие глаза, переполненные эмоциями и доверием. Уотсон, неожиданно оживленный, приподнялся немного, чтобы поравняться с Холмсом, и прижался к его губам. Солоноватый поцелуй, с привкусом кислого шампанского и, следующие за ним, самые крепкие объятия. Они стояли так, должно быть, очень долго. У Уотсона затекли ноги, от желания быть ближе к Холмсу и тянуться выше, чтобы положить голову на плечо. — Я стал слишком сентиментальным, — констатировал Уотсон, разрывая объятия. — Почва благодатная, — ответил ему Холмс. — Даже для меня. Ободряющие растянутые в улыбке губы детектива сподвигли Уотсона ответить взаимностью. — Вы не находите, что время уже позднее? — Нахожу. Молчание. Взгляд глаза в глаза. — Останетесь со мной? — повторил Холмс чудотворную фразу, не оставляющую Уотсону иного пути, кроме согласия. Где-то в поезде, глядящая в проносящиеся за окном виды, икнула миссис Хадсон, получившая мысленную благодарность одновременно от двух мужчин. Закрытые двери, задёрнутые шторы и полумрак — вакуум, прячущий их от целого мира. Стена вновь встретилась со спиной, но на этот раз это была спина Холмса. Пиджаки сами собой в одно мгновение оказались сняты и брошены в одно из кресел, а в какое — уже не важно. Жилетки постигла немного иная участь — им пришлось упокоиться на полу на пару с рубашками. Брюки, в отличие от остальных элементов костюмов-троек, были сняты в спальне Холмса — идти до неё из гостиной было ближе, запинаясь о каждый встречный косяк, кухонный стол, дверь и в конце концов, изножье кровати. Руки и ноги переплелись в тесном единении, которое со стороны вполне могло выглядеть как затянувшаяся, и уже бессильная, борьба. Но если это и было борьбой, то только с остатками одежды и нарастающим с каждой секундой желанием стать ещё ближе. И, несмотря на жгучее нетерпение, мужчины нашли большое наслаждение в том, чтобы долго гладить друг друга, обнимать и оставлять следы от влажных губ везде, куда только могли дотянуться, растягивая удовольствие. Очевидно совершенно плоская, в отличие от женской, грудь Холмса, всё же оказалась для Уотсона открытием. И открытие это было приятным, поскольку отсутствие привычных ранее округлых форм в абсолютном совершенстве компенсировали более чувствительные соски. И если дамы, каких знал доктор, все были — пышность и мягкость, то Холмс — подтянутость и чёткость. Литые мышцы играли под бархатной бледной кожей, и зрелище это было завораживающее. Ради игры с самим собой он, как квалифицированный врач, мог бы называть по очереди каждую мышцу, удостоенную его взора и касания губ. Но мысли в голове перемешались и перекрылись одной единственной, тревожащей и пульсирующей в данный момент. Пестрящие по всему телу Холмса родинки, Уотсон соединил в созвездия поцелуями. И когда путь его был проложен вниз — от груди до той мышцы, которую врачи на латыни называют membrum (неожиданно вспомнилось из курса миологии), детектив издал такой сладко-приторный стон, что Уотсон едва не упал в обморок от чувства, мгновенно пронзившего всё его тело. Спустя пару секунд, кое-как отыскав наощупь баночку вазелина, которую доктор сам же и принёс, Уотсон приступил к несколько мучительно-долгой подготовке Холмса, который изначально дал понять свою роль, оседлав бёдра Уотсона, рвано выдохнув сквозь стиснутые зубы. — Не торопитесь только, дорогой, не торопитесь, — шептал Уотсон между поцелуями, чувствуя, что тот натянулся как струна на любимой скрипке, чуть поднимаясь и опускаясь, пока только на пальцы. — Даже девушкам больно в первый раз, а они для этого самой природой созданы. А я ни секунды не хочу причинить вам боль. Вот... так... не спеша. Уотсон пытался гладить и массировать, еле как сдерживая свой главный орган, что не желал реагировать на Мэри, а тут рвался в бой с завидной твёрдостью, что ожиданием причиняло боль уже самому доктору. Видимо. Уотсон был создан природой исключительно для одного человека. — Я — готов... — выдохнул Холмс, целуя Уотсона и пытаясь нащупать его руку, отвести её уже в сторону и впустить уже именно то, что Уотсон этой самой рукой прикрывал и сдерживал. Готов ли он к самому действу или же к боли ради него, Уотсон был уже не в состоянии понять. Пусть у них в запасе и была целая вечность ночи, доктор решил, что дальше медлить — преступление. Их руки встретились, наконец, вместе оглаживая член Уотсона и направляя его, пока Холмс не сделал то, что до дрожи хотели оба. Пара секунд Холмсу понадобилась, чтобы привыкнуть к совершенно новому ощущению, непохожему ни на одно, из испытанных ранее. И, что узналось в процессе, детектив — чертовски хороший наездник: статная осанка, широкие плечи, резко контрастирующие с узкой талией, запрокинутая назад голова и острый, выпирающий кадык — всё это было подобно идеальной мраморной статуе. Уотсон молился, чтобы этот образ предали рукам достойного скульптора, который смог бы запечатлеть его навеки так, как это сделал Уотсон в тот день. Вздымающаяся от учащенного дыхания грудь Холмса, стекающие по ней капли пота, таящиеся где-то в редких темных волосках и, черт возьми, влажный член, при каждом движении, бьющийся о живот Уотсона, сводили с ума. Горячий и тесный, Холмс принимал доктора целиком, нарочно сжимая, и видя летящие из глаз искры, чуть расслаблялся, но только чтобы сжать снова. Руки Уотсона вцепились в бедра детектива, сжимая до побелевшей кожи, до остающихся от ногтей тонких полосок-полумесяцев, и поднимали его вверх, а затем опускали вниз, ловя нужный темп. Стиснув зубы, Уотсон закрыл глаза и поджал пальцы на ногах. Издав неопределенный звук, то ли крик, то ли стон, в котором Холмс угадал наслаждение, доктор остановился, замер, и, кажется, перестал дышать. Детектив нагнулся вперед, сначала уперся руками в заходящуюся в диком дыхании грудь Уотсона, а затем налёг на него целиком, целуя в приоткрытые сухие губы. Доктор потянулся бессильной рукой к спине Холмса, огладил его, а затем медленно протиснулся между их животами, желая закончить начатое. Холмс приподнял бёдра, облегчив задачу и вновь нашел губы Уотсона, проникая меж них в теплый влажный рот, находя прохладный от быстрого дыхания язык. Медленно лаская ещё разгоряченного Холмса, доктор плавно наращивал амплитуду движений, мыча в рот Холмса от удовольствия, доставляемого ему поцелуями, интенсивно ускоряющимися вместе с рукой Уотсона. Немного времени понадобилось на то, чтобы Холмс, оторвавшись от губ доктора, вскинул голову и выкрикнул его имя, ещё раз сильно сжавшись тугим кольцом мышц вокруг уже обмякшего члена Уотсона, что издал ощутимую пульсацию в ответ и заставил доктора тихо простонать. Между ними разлилось липкое тепло, от обилия стекающее с живота Уотсона на смятые простыни. — Ох, Шерлок, — сквозь сжатые зубы процедил он, а затем не поцеловал — ударился своими губами во влажный висок детектива. Холмс сполз-скатился с Уотсона, прикрывая глаза и приводя загнанное дыхание в норму. Наугад найдя руку доктора, он сжал её в своей, переплетя пальцы. — Ох, Джон, — зеркально повторил Холмс. — Вы всё сделали идеально. Лучше этого быть не могло. — Хорошо, — тихо произнес Уотсон, не шевелясь. — Почему только сейчас? Вопрос, вообще-то, был по большей части риторический и ответа не требовал. Он был задан скорее Вселенной и Богам, нежели Холмсу. Но детектив, взяв на себя в жизни Уотсона роль и Бога и Вселенной в одном лице, ответил: — Ожидание распаляет желание. Оно стоило того и… результат, полагаю, оказался более фееричным. Думаю даже, что стоило устроить встречу с Мориарти немного раньше, — рассмеялся он собственной мысли. — Не смейте шутить так, Холмс, — строго произнёс Уотсон, но тем не менее, не сдержался, и тоже засмеялся. — Всему своё время, знаете? — Тогда вы сами ответили на свой вопрос, душа моя, — заверил детектив, поворачиваясь на бок и закидывая руку на грудь Уотсона. — А полотенца в вашей Греции есть? — спросил доктор, перекладывая руку Холмса повыше, чтобы тот не испачкался сильнее. — В Греции есть всё, но только если вы дотянетесь. Они ближе к вам, а я никак не найду в себе силы встать. — Придется сменить постельное бельё, — добавил Уотсон, тянущийся к указанной ранее прикроватной тумбе. Нижний ящик наградил благодарного мужчину льняной тканью красивого полотенца, и он досуха обтёр живот, но остался недоволен, потому что простыня под ним была влажной. А Холмсу и вовсе было не обойтись одним полотенцем, и он ясно дал это понять, открещиваясь от куска ткани. Нехотя поднявшись, Холмс направился в ванную. Уотсон так же нехотя встал, чтобы сгрести всё постельное в охапку, сложить в корзину для белья и постелить новое. Через несколько минут ложе было готово для сна. В отличие от тех, кому уже полагалось лечь спать. — Холмс, намочите мне полотенце, будьте добры, — подойдя к ванной комнате, попросил Уотсон, приоткрывая дверь и не глядя просунув руку в появившуюся щель. Ощутив теплые пальцы детектива, забирающие полотенце, Уотсон улыбнулся. Несколько секунд он простоял в ожидании, успев задуматься о том, что на самом деле, он выглядит не очень прилично в неглиже, посереди квартиры. И только мысль о том, что кроме него с Холмсом в этой квартире никого нет, оправдала его в собственных глазах. — Войдите, Уотсон, — послышался мягкий голос Холмса из ванной. Входить доктор доселе не планировал, но просьбу сердечного друга удовлетворил. Последний сидел в ванной, прижав колени к груди. Воды в сидячей купели было немного, она едва доходила Холмсу до пупа. Он не спешил отдавать вымоченное полотенце Уотсону. — Дорогой, мне кажется, или вы стесняетесь? — нахмурился детектив. — Не робейте, подойдите поближе, я не кусаюсь. Вы знаете. Уотсон приоткрыл дверь и прошагал к ванной по мокрым следам ступней Холмса, оставленных им, когда он забирал полотенце. Остановившись, он неловко прикрылся руками. — Право, Уотсон, в комнате хоть и было темно, но зрение в мои годы, к счастью, меня еще не подводит, — в возмущении вскинув брови, сказал Холмс. — Всё, что вы так боитесь сейчас открыть, я уже видел. Я уважаю ваше стеснение, но вам совершенно нечего стыдиться. Вы очень красивый и прекрасно следите за собой. Подойдите ещё ближе, Бога ради. Уотсон сделал ещё один шаг. Рука Холмса легла ему на поясницу, заставляя придвинуться ещё ближе. Влажное полотенце, всё это время покоившееся в руках детектива, ласково коснулось напряженного торса Уотсона, стирая остатки липких незаметных следов, затем спустилось ниже, так, что доктору пришлось убрать руки. — Спасибо, — вымолвил он, зардевшийся и чувствующий очередную волну возбуждения. — Так то лучше, — Холмс повесил лентион на край купели и с нежностью посмотрел на смущенного Уотсона. Желая его немного расслабить, а может, напротив, привести в напряжение, Холмс губами бережно коснулся родимого пятна на животе доктора и тут же отпрянул. — Не засыпайте без меня. Я буду через пять минут, — отвернувшись, попросил детектив. Уотсон молча развернулся, вновь приковывая взгляд Холмса. Зайдя в комнату, он совершенно довольный, с чувством, струящимся в крови по всему телу и рвущимся наружу, упал спиной на кровать. Глупо улыбаясь, он вглядывался в тёмный потолок, думая обо всём и ни о чём сразу. Стоило заглянуть в глаза смерти, чтобы больше никогда не желать отвести взгляд от жизни, искрящейся в глазах любимого человека и пульсирующей в грудной клетке, ощутимой при крепких объятиях. Блаженно прикрыв глаза, Уотсон, вопреки просьбе, задремал. Сквозь подкрадывающийся сон, он почувствовал, как Холмс лёг рядом, укрывая их одеялом и обнимая одной рукой. Носом он уткнулся куда-то за ухо, щекоча горячим дыханием. Уотсон расслабленно промычал имя Холмса, поворачиваясь к нему и стараясь наощупь найти мягкие губы. Это ему удалось и, удовлетворенный успехом, он провалился в глубокий и крепкий сон, какие у него случались редко. Эта была их первая ночь, проведенная вместе. И, видит Бог, не последняя, покуда они оба в добром здравии, с горящими сердцами и мечтами о пасеке и врачебной практике в графстве Сассекс.
