Тахикардия

***

У Софьи Ивановны всегда идеально белый халат, что, кажется, может отражать от себя свет прямо как снежный сугроб. Всегда идеально лежащие зализанные  волосы, собранные в аккуратный хвост и так же идеально накрашенные пухлые губы. И пусть помады на них почти не видно, потому что Софья выбирает её цвет в цвет, но она там точно есть и каждый раз оставляет свой розоватый след на чашке с растворимым кофе. Бледные ноги всегда плотно обтянуты капроном, на котором не найти ни одной зацепки, потому что хоть чуть-чуть порвавшиеся колготки сразу летят в мусорное ведро.  Софья Ивановна искренне считает, что ей выглядеть неподобающе просто запрещено, пусть в её мирке это и выражается в самых базовых вещах. Но она лучший интерн во всей своей больнице, выгрызала это место зубами буквально. Ее уважают все до единого ординаторы, полностью доверяя любые поручения. В зачетке Кульгавой всегда стояли одни пятерки, так красиво выведенные преподавателями в одном из лучших университетов страны. Еще будучи двадцатилеткой, Сонечка до дрожи в руках утюжила халат свой, старательно разглаживая каждую складку, ночами готовилась к каждому зачету и экзамену, всегда училась прилежно и никогда не смела списывать. Она заучивала все так, чтобы отскакивало от зубов, чтобы среди ночи проснуться и суметь рассказать всё так, будто прямо сейчас стоит у стола преподавателя. Её вся группа считала какой-то поехавшей, но что было взять, если Сонечка Кульгавая медициной буквально дышала. У неё сердечко замирало, разнося по организму эхом каждый перебой в приступе аритмии, когда видела перед собой стопки учебников по систематической анатомии, когда заучивала каждую кость, что хранила и в собственном хрупком теле. И плевать было, какой она на самом деле была за стенами университета, если только находясь там она будто дышала полной грудью, ощущая каждую молекулу кислорода, проникающего прямиком в легкие.  И сейчас, напросившись на очередную практику, чтобы усовершенствовать и так превосходные навыки до идеала, отправилась в санаторий под кураторство главного психиатра. Теперь она для всех там стала Софьей Ивановной, что с важным видом прогуливается до столовой во время обеда и вечерами одиноко заседает в беседке на окраине территории, постоянно что-то записывая в своем блокноте. Она, боясь потерять этот самый великий авторитет, даже в свободное время старается выглядеть подобающе своему статусу, привычно подкрашивая губы в еле заметный оттенок розового. 

***

Софья Ивановна сидит во временном кабинете, что уже успела обставить под себя. Добродушная кураторша и слушать не стала о том, что она всего лишь интерн, особенно увидев все рекомендательные письма наставников из Сониной больницы, сразу выделила место для работы, дала несколько рекомендаций, о которых девушка и так, конечно же, знала давно, и пожелала удачной практики, напоследок сказав, чтобы если что звала.  Кульгавой для комфортной работы много не надо, только любимая кружка в шуфлядке под столом, рядом с которой покоится наполовину съеденная шоколадка, такие знакомые тетрадки и учебники с многочисленными записями по лекциям и конспектами, что она привезла из дома, а ещё детские цветастые игрушки, чтобы маленьким детям, заходящим к ней, было не так страшно и одиноко. На двери её небольшого кабинета висит грозная табличка, где рядом с цифрой восемнадцать красиво выведена надпись «Психиатр».   Софья Ивановна, рассевшись в уже полюбившемся кресле, ритмично покачивает ногой, закинутой на другую. В личном блокноте опять какие-то пометки, короткие записи и легкие рисунки на полях. Но взгляд, которым она обычно исключительно сверлит листы с кремовым оттенком, сейчас был устремлен лишь на рыжее чудо перед ней. Там девчонка, представившаяся Сашей, сейчас максимально расслабленно и почти неподвижно сидит в кресле напротив, иногда лишь теребя край своей футболки.  — И так, Александра Крючкова, что вас тревожит? — Софья Ивановна не думая выдает давно заученную фразу, обращаясь на имя, взятое из плана по пациентам на день и продолжая ручкой выводить узоры на полях.  — Саша, — девчонка твердо поправляет, слегка хмуря брови на красивом лице. — Да ничего меня не тревожит, мать запись оформила… Кульгавая хмыкает, коротко что-то записывая.  — На каком основании? — она одну бровь немного поднимает, уже поняв, что из этой девушки все крупицы информации придется доставать клешнями.  И пусть в плане было записано краткое «Психические отклонения», докопаться до правды все же нужно было. Некоторые люди, даже находясь далеко от дома и имея кое-какие проблемы со здоровьем, обязательны были несколько раз в неделю посещать кабинет номер восемнадцать и докладывать о своем состоянии. Не то чтобы кому-то нравилось сюда ходить, но это было обязательной практикой, ведь у места везде были высокие рейтинги и лишь положительные отзывы, а такой уровень не очень просто поддерживать. При желании можно было записаться и на консультацию, чтобы лично побеседовать с врачом.  — Она назвала это «Психическое отклонение», — Крючкова утомленно вздыхает, будто каждый час своей жизни ей снова и снова приходится докладывать о инциденте, — а по факту это называется «Лесбиянка». И это уж точно никакое не отклонение.  Софья Ивановна, на секунду подавившись воздухом в легких, чувствует, что кончики ушей наливаются явной краской от таких прямолинейных заявлений. Старается держаться ровно и виду не подавать, что сейчас услышала такое впервые. Нет, конечно, ей на пути повстречалось много поехавших, пусть медицинскому работнику и нельзя так выражаться, но точно не таких.  — Поэтому и отправила в чащу леса? — не обдумывая, выпаливает первое, что приходит в голову, лишь бы не затягивать и без того гробовую тишину, совсем позабыв о дистанции с пациенткой.  — Ага, решила, что отдохну, проветрюсь и начну тут медляки танцевать, а потом привезу домой парня, — она теперь болтает ногой, чуть повеселев и почти приняв наконец, что шоковая терапия её здесь ждать не будет.  А Кульгавая думает, насколько же нужно быть поехавшей мамашей, чтобы родную дочь отправить только ради этого в поездку.  — Так вы меня лечить не будете? — на всякий случай решает уточнить Саша.  — Нет, — уверенно и с ноткой смешинки в голосе.  — А то вы вся такая правильная… — удивленно тянет слова девчонка, выкатив глаза прямо на Софью Ивановну и в открытую пялясь. — Вон какая прическа! Да и ногти выглядят так, как будто вы только из салона.  И Кульгавая воспринимает это сейчас чуть ли не как личное поражение. Она, что всегда рвалась к недостижимому идеалу, пытаясь лезть на гору под углом во все семьдесят градусов, заставляя внутри ломаться старые убеждения и повадки, сейчас оскорблена тем, что наконец оказалась на пьедестале. Но Сонечка верит, что все дело в кудрявом и очень смешном чуде перед ней, что теперь активно копошится, ерзает на своем месте и не может усидеть ровно. Ведь у Крючковой голубые глаза, полные детского азарта и решимости, аккуратные черты лица и кожа, что будто просвечивает через себя каждую мышцу, жилку и вену пульсирующую.  — Я не такая правильная, как ты думаешь, — весь профессионализм в миг выветривается, будто Кульгавая им никогда и не обладала, а язык сам переворачивается и начинает говорить на «ты». Саша ещё более изумленно глядит, пожирает взглядом каждый сантиметр тела, будто это поможет найти ключ от загадки по имени Софья Ивановна.  — И если не веришь, то можешь ещё несколько раз сходить на приемы, — Кульгавая хитро улыбается себе под нос, опять что-то записывая в блокноте и добавляет короткое: — Можете идти, Александра.  Девчонка, что все еще взбудоражена и удивлена, как по приказу выходит из кабинета, напоследок бубня тихое «Досвидание» и оставляя после себя шлейф цитрусовых духов, а еще бредовых записок на полях. 

***

Софья Ивановна снова вечер проводит в беседке, но уже без привычного морозного белого халата. Здесь от ветра медленно покачиваются сосны, скрипя могучими стволами, через кромы свои слегла пропускают мягкое вечернее солнце. Оно разрисовывает ландшафт в ярко-оранжевый, бежит по деревьям, дорожкам, зайчиками играя. Здесь перманентный стойкий запах хвои, через который пробиваются ноты бальзамического мрачного леса, густые ароматы свежей травы.  Кульгавая опять что-то пишет в любимом блокноте, иногда позволяя себе отвлекаться и просто наблюдать за тем, что окружает, расслаблена полностью, отдыхает после очередного тяжелого дня. Она здесь уже недели две и радуется как ребенок от того факта, что просто работает на самой любимой работе. Мысли подобны спокойному морю сейчас, что тихо и ритмично бьется о пирс. Лишь где-то вдалеке виднеется волна, надвигающаяся прямо к берегу. Так же и в голове, где-то на корке сознание ковырял червячок, тревожащий сознание. В этих мыслях была шальная рыжеволосая девчонка, что какого-то черта выглядит слишком привлекательно, будто манит к себе. Из-за Саши у неё последние несколько дней рушились стены непоколебимого покоя. Потому что то и дело она всплывала в сознании, светясь из-за лучезарной улыбки.  Соня тяжело вздыхает, ведь опять отвлеклась от своего занятия. Она намеренно себя обратно к записям возвращает, хаотично перенося в блокнот свои мысли, и даже не замечает, как напротив кто-то подсаживается, маяча силуэтом.  — Сколько лет ты училась? Такая молодая и уже врач.  Кульгавая от резкого голоса содрогается, поднимая глаза. Немного спокойнее выдыхает, когда понимает, что это Крючкова, а не какой-то незнакомый мужик, но нервы все равно шалят от неожиданности встречи.  — Я заканчиваю интернатуру. И мне всего двадцать четыре.  — А одеваешь так, будто все сорок, — Саша сквозь зубы издает смешок, стараясь Соню задеть как-то, лишь бы та свое внимание обратила.  — Ещё какая-то мелочь мне не рассказывала, как я должна выглядеть, — так же усмехается она, понимая, что границы между ними слишком быстро оказались стерты, о какой-то профессиональной этике и речи уже быть не может.  — Эй, мне вообще-то давно есть восемнадцать! — Крючкова показательно дует губы и по-детски хмурится, складывая руки на груди.  — Что ты тогда здесь забыла? В твоем возрасте нужно не в таких местах лето просиживать, а пить, курить и шляться где попало, — легко выдает Кульгавая, все еще не глядя чиркая на полях ручкой и засмотревшись на чужие аккуратные черты лица в это время.  — Вот это да! А я думала, что ты в своем меде только за книжками сидела, а вот что оказывается, — Саша, подперев щеку ладонью, немного удивленно приподнимает брови.  — Я тебе не ханжа какая-то, — с нотой натянутой обиды произносит Кульгавая, хитро улыбаясь уголками губ.  Ей сейчас совсем не кажется, что это как-то неправильно. Что врачам нельзя обращаться со своими пациентами на «ты», нельзя так открыто пялиться, а ещё нельзя в глубине души думать, что вообще-то хочется эту чересчур открытую и честную девчонку узнать ещё ближе. Она оправдывает все тем, что отправляться к психиатру лечить ориентацию просто глупость и радуется, что сама Крючкова это понимает, а потому им будто ничего не мешает правда попробовать стать ближе, по крайней мере Кульгавая очень на это надеется. 

***

Саша появляется в кабинете номер восемнадцать каждый день в районе обеда, долго беседуя с Софьей Ивановной в кресле напротив. Честно признаться, разговоры их совсем не о ментальном состоянии Крючковой. Они обсуждают все обучение Сони в меде, её бурную молодость, что вообще становится неожиданностью для другой, школьные истории Саши, слегка задевая и её отношение с мамой. Один раз даже ходят по тонкому льду, когда задевают ту самую щепетильную тему ориентации, из-за которой ей и приходится прохлаждаться в этом кабинете каждый день, но она совсем не против такого.  — И как она вообще узнала об этом? — все-таки спрашивает Кульгавая, потому что этот вопрос интересует давно, сразу добавляя: — только не говори, что ты сама рассказала.  Саша прыскает, громко и очень эмоционально почти выкрикивая: — Я что на дуру похожа? Нет конечно. Ей классная моя слила, когда в школьном туалете спалила, — уже привычно подпирает щеку рукой, шепотом заканчивая мысль: — ну и сука драная…  — Ну, если так тупо спалилась, то точно дура. И как тебя вообще потянуло в десны долбиться в школе? — параллельно посмеиваясь, у Сони опять уголки губ натягиваются вверх.  Это стало уже обыденностью рядом с Крючковой, которая так и манит своими яркими кудрями, болезненно-тонкими запястьями, безумно глубокими голубыми глазами, что затягивают как в морской омут, а ещё какого-то черта своими аккуратными губами, который так часто складываются в улыбку.  — Да мутила с девчонкой одной там, гормоны в голову били, — задумчиво тянет, будто анализируя.  — Знаешь, я в свое время таким с одноклассницами из школы занималась после уроков, а не во время, — лукаво подмигивает Софья Ивановна, испепеляя взглядом девушку в кресле напротив.  — Что? — Крючкова от шока даже немного рот приоткрывает, чуть ли не подскакивая со своего места. У неё в зрачках теперь отражался бешеный интерес и энтузиазм.  Соня долго молчит, просто наблюдая за чужой бурной реакцией, до жути довольная своей выходкой, а после коротко добавляет:  — Наше время закончилось, Александра, до свидания. И Крючковой ничего не остается, кроме как опять ошарашено покинуть кабинет, напоследок кинув тихое прощание. 

***

Соня опять умиротворенно просиживает свободное время в беседке среди бора в компании своего блокнота с записями. В последнее время она сюда ходит зная, что рыженькая бестия точно прокрадется сюда, подсядет рядом и напугает таким простым действием до чертиков.  Так происходит и в этот раз. Крючкова появляется рядом как из ниоткуда, материализовавшись, будто от действия волшебной палочки. И Сонечка снова почти хватается за сердце, стараясь думать, что это очередной приступ тахикардии от сильного испуга, а не от тепла тела поблизости, которое в вечерней прохладе отдает все, что накопилось за день.  — Что на этот раз пишешь? — крайне заинтересованно тянет девчонка.  — Составляю на тебя протокол, чтобы в дурку упечь, — не отвлекаясь от своего занятия, хитро произносит Кульгавая.  — Что?! Дай посмотреть! — и Саша начинает как ребенок вырывать блокнот из чужих рук, громко хохоча от их ребяческой драки.  Соня не уступает, из вредности не желая отдавать свою личную вещь, пусть уже сейчас она мысленно готова отдать Крючковой в руки не только дурацкую книжку, все свои конспекты за 6 лет обучения и саму себя уложить в чужие ладошки.  Саша все-таки блокнот отбирает, но никаких страниц не листает, просто захлопывая его и держа при себе, параллельно заглядывая прямо в глубокие карие глаза напротив. Они даже не замечают, как все вокруг в одну секунду замирает, создавая тишину, через которую будто через воду доносится шелест листвы. Кульгавая тяжело сглатывает, буквально плавясь под цепким взглядом чужим, незаметно тянет ладонь за книжкой, пока сама Саша будто приворожена. Отлипает только когда вещь снова оказывается в ее руках, сразу отводя взгляд и чувствуя, как сердце постукивает громче обычного.  Теперь они сидят спокойно, Соня делает какие-то свои записи, а Саша размеренно рассказывает истории из уже прошедшей школьной жизни. Её голос действует как успокоительные, потому что слишком мелодичен.  И Кульгавая бы дальше коротко отвечала, поддерживая ниточку разговора и занимаясь своим делом, если бы в один момент не ощутила тепло чужой ладони на своей ноге. Рука сначала спокойно лежала, заставляя кожу под ней покалывать как иголками, а после поползла чуть выше, слегла сжимая. Крючкова говорить в этот момент не переставала, у неё, кажется, даже голос не дрогнул от собственной наглости. А Соня, тоже стараяясь виду не падать, в этом момент прочитала все молитвы, что вообще помнила, потому что от этого действия низ живота потянуло сладостно, а по всему телу забегали крошки-мурашки, и просто поблагодарила всех всевышних за то, что она сейчас в свободных штанах, а не в юбке в облипку.  Крючкова ладошки же не убирала, водила вверх-вниз, чуть сминала, пальцем указательным вырисовывая узоры на внутренней стороне бедра, и улыбалась себе в кулак сдержанно. А Сонечка держалась на последнем издыхании, тупо держала ручку, даже ничего не записывая, и пялилась на белый лист, думая лишь о том, что терпеть такие издевательства уже просто невозможно.  Потому она уверенно голову поворачивает, ловит чужой заинтересованный взгляд и, ни секунды не выжидая, тянет за шею на себя. Там её пухлые губы, со следами почти стершейся помады, накрывают Сашины податливые и целуют так самозабвенно и отчаянно, что хочется рассыпаться прямо на месте. Напористо, прикусывая и зализывая сразу же. Кульгавая цепляется за чужую шею, за волосы, оттягивая в порыве страсти сильно, почти заставляя другую шипеть в поцелуй. Сама же чувствует, как её бедра начинают отлаживать ласково, заостряя внимание на каждом сантиметре, поднимаясь выше, к талии, бока сминая. И Сонечке хочется расплавиться лавой в этих теплых руках, прижаться как можно ближе и каждой клеткой тела ощутить жар, будто у неё температура подскочила до всех сорока. Именно поэтому она с трудом открывается от конфетных губ Крючковой, пытается отдышаться, коротко говоря:  — У меня есть ключи от моего кабинета, на всем этаже сейчас никого, идем?

***