У рассказа есть название

      Мерзкое гудение асфальтоукладчика било по ушам через открытое окно. Да какой нахрен в этом смысл, если какой-нибудь чокнутый мудак в очередной раз разроет асфальт через пару недель? Раны саднили, липкие и влажные от крови волосы пахли железом. Из рации доносилось противное шипение.       Питер лежал на кровати, кинув костюм куда-то в угол грязной комнаты. Он чувствовал себя бесполезным. Просто позволил Марко раскрошить бетонное здание, будто оно было маленьким песочным замком. Какая жестокая ирония. Финн крутил им как йо-йо, впечатывая в кирпичные стены и разбивая им окна. Железный забор пожарного выхода, мусорный бак, запах которого впитался в кожу, острые углы лестниц.       Вода? Её не было. Озеро или хотя бы маленький фонтан? Может, трансформаторная будка? Умерь свои капризы, щенок. Лишь сеть бетонных проходов и перекрёстков. А вот стройка неподалёку это да, это пожалуйста. Нынче с жильём туго. Садовые магазины? Растения такие зелёные, вырабатывают кислород и помогают чувствовать себя хоть на сколько-нибудь ближе к природе. Ой, а ещё дорожные работы по засыпке ям. Своевременный подарок от Вселенной: получите, распишитесь. Разговор по душам тоже пролетел. Как и Питер сквозь три лестничных пролёта. Он не может помочь другому. Он и себе-то помочь не в силах.       Веб-шутеры вышли из строя, и он даже не мог зацепиться за здание и тактически отступить, чтобы перевести дух и собраться с мыслями. На улице выл холодный ветер, пуская по телу мелкую дрожь.       — Я просто кретин, как я мог позволить ему… блять. — Питер закрыл мокрое от пота лицо руками, будто это помогло бы ему сбежать от стыда.       Он, хромая и опираясь на стены, плёлся по пустым подворотням Нью-Йорка, слушая грохот разрушающихся многоэтажек.       —Сука, — выдохнул он. — Какой жалкое бегство, какой убогий сосед Человек-Паук.       Завтра все статьи будут пестрить заголовками «Паука уделали в мясо», «Паук не смог защитить не то что город, себя!», «Человек-паук: простой сопляк или, а, стойте, других вариантов нет». Машина скорой помощи визжала мигалками. Ну конечно, все службы сползаются на десятую авеню, Марко раскурочил там всю улицу. «Код 10-33» — послышалась в рации, помехи размывали голос. Снова шипение.       Питер представил людей, лежащих под завалами. Ленокс-Хилл, заполненная пострадавшими. Их рваная одежда, кожа, раздавленные конечности. Лужи крови и пронзительные вопли.       Хорошо, что железный человек оказался рядом: Питер видел алое сияние где-то в небе. Он не знал, что случилось с Марко и всеми, кому посчастливилось участвовать в борьбе. Для кого-то смертельной.       Блядство.       И ведь он не может просто забраться под кровать и зарасти пылью. Нет, надо идти в университет, сдавать реферат и оправдываться перед преподами, придумывая отговорки, разумность которых уже перешла все мыслимые и немыслимые границы.       Уснуть не получится. Сердце покинуло пост, оно зацепилось за нижние рёбра и изрезано на куски. Обшарпанная комната плыла в тусклом свете, головокружение качало на стремительной карусели. Содержимое желудка подступало к горлу.       Лучше бы меня завалило тяжёлой плитой, тогда бы моему жалкому поражению было бы какое-то оправдание.       Красные цифры часов показывали без пятнадцати шесть. Надо было отлепляться от кровати и приводить себя в божеский вид, чтобы в университете не подумали, что уже начавший гнить труп выбрался из могилы и скитается по кампусу. Комната всё ещё напоминала море в 11 баллов по Бофорту. Питер закрыл глаза и скорее потерял сознание, нежели уснул.       В кошмаре истошные крики, осколки стекла и обломки фундаментов. Чёрное небо, падающие свинцовые тучи и песчаный вихрь. Только это был не сон: реальность, которой он позволил случится.       Будильник омерзительно пищал, вырывая из чудовищного сновидения, кидая в ещё более чудовищную реальность. Секунда сомнительного умиротворения, и память посылает девятый вал из обрывков ночи. Болит всё тело, даже кости ноют от сожаления о своём существование, вина течёт вместе с кровью по венам.       Надо было смыть с себя запёкшуюся кровь, грязь и дорожную пыль. Душ не работал уже пару дней. Ладно, это не самая крупная проблема. Он помыл голову в раковине, капли неприятно стекали по лицу. Набрал холодной воды в какой-то железный тазик, облился, обжигая свежие раны.       Питер посмотрел в зеркало. Царапины на лице почти затянулись. Он оценил синяки на теле и заклеил самые серьёзные гидроколлоидной повязкой. Всё равно что заклеить сломанный механизм изолентой. До вечера дотянет.       Быстро нацепил на себя джинсы, футболку и потёртую толстовку не первой свежести. Не грязные и не рваные. Сойдёт.       Улицы Нью-Йорка просверливали уши, достигая мозга. Питер терялся в толпе, как животное, загнанное в стадо несущихся буйволов. Его вот-вот затопчут, если он не перестанет мотаться из стороны в сторону. На ходу он хватает ежедневный выпуск Дейли-Бьюгл, оставляя продавцу пару мятых бумажек. Номинал денег уже даже не важен. На обложке мерзко скалился заголовок: «Человек-Паук — герой городских руин».       Ну конечно, Джона Джеймсон не мог пройти мимо сокрушительного провала Человека-Паука. События прошлой ночи — топливо для его озлобленности. И ведь это не какой-то штатный таблоид. Джона позаботится, чтобы эта новость распространилась по артериям города: от Статен-Айленда до Бронкса. Даже не открывая статью, Питер кинул газету в мусорку, но её тут же подхватил ветер, разбрасывая странице по округе. «Этот город точно ополчился против меня». — Он сморгнул режущую сухость в глазах. Больше всего Питеру хотелось приложиться головой о бордюр и проваляться несколько декад в глубокой коме.       После лекции молекулярной генетики Питер подошёл к доктору Коннорсу. Он единственной рукой собирал какие-то бумаги.       — Мистер Паркер, спасибо, что снизошли до посещения моей лекции. Вы придумали новое оправдание? — спросил он. В его тоне переплетались сарказм и ирония.       — Н…нет, — промямлил Питер. — То есть, Вы правы, реферат я не принёс. Но у меня была уважительная причина.       Горькое чувство переполняло грудь. Причина-то действительно была.       — И какая же?— вопрос пестрил скепсисом. Ему была интересна не столько причина, сколько изворотливость Паркера.       — Я помогал тёте. — Кажется, эту отмазку он уже использовал. И не единожды.       — Что ж, — доктор Коннорс вздохнул, поправив очки. — Вы же понимаете, чем это грозит.       — Да, я исправлюсь. — Сил не было даже на толику сожаления в голосе.       — Я надеюсь.       Нет, он точно не надеется.       Питер плёлся по коридору, думая, как бы выдержать ещё одну лекцию и практику в Оскорп. До его ушей долетел знакомый тёплый смех. Любимый смех. Он поднял голову вверх, чтобы не позволить слезам скатиться по щекам. Самое жалкое существо на свете. Хриплый глубокий голос становился громче, и Питер забежал в первое попавшееся помещение. Благо это была кладовка уборщика: ему там самое место, его личность — живое воплощение половой тряпки. Питер сполз на холодный пол, прислонившись к двери. Он не мог видеть доктора Окставиуса. Не здесь, не сейчас. Если Питер встретит его, то извергнется мольбами об утешение и просьбах об объятиях. Его сердце тогда точно превратится в кашу из ошмётков.       — Знаешь, чего мне больше всего сейчас хочется?— Гвен мешала кофе из автомата пластиковой палочкой. Рядом лежали аккуратно разорванные пакетики от сахара.       Питер посмотрел на неё и дёрнул подбородком.       — Фисташковых эклеров. — Она сделала глоток и поморщилась. — А тебе?       Уехать в какую-нибудь глушь, забытую Богом. Жить на отшибе в ветхой лачуге и пасти коз. Или яков в Тибете. Неважно, лишь бы подальше отсюда. И чтобы Отто был рядом. Но это так же вероятно, как создание вечного двигателя.       — Почему ты его постоянно пьёшь, если тебе не нравится? — Питер оставил вопрос Гвен без ответа.       — Не знаю, может, я просто жду, что когда-нибудь он станет вкуснее.       Питер в очередной раз кинул взгляд на пустой стол, где по обыкновению обедал Отто.       — Люди часто делают одно и то же, надеясь на другой результат. — Она усмехнулась, посмотрев в ту же сторону.       — Но это же глупо.       — Неужели? Ироничная интонация заставила сердце слегка ёкнуть. Они ни разу всерьёз об этом не заговаривали, но Гвен настолько проницательна и умна, что не стоило даже и надеяться не быть уличённым.       Так, срочно надо менять тему.       — Смайт снова поручил мне составление отчётов.       Ну типа.       — Разнообразие твоей практики меня поражает. Но это всё равно лучше, чем слушать о нём от Коннорса.       — А ты бы не возмущалась? Я хоть и стажируюсь у Смайта, но его одержимость пугает.       — Я же всё понимаю. — Она потёрла ладонью щёку. — Просто каждое его обвинение я уже помню наизусть.       — Ты просто его личный мозгоправ.       — Или стажёр, у которого нет выбора. Но я не жалуюсь. Разве только чуть-чуть.       — У Смайта наверное и моральный кодекс есть.       — Ага, и Коннорс знает его наизусть: всё ради войны и ничего для человечества.       — Мы с тобой по разные стороны баррикад. Ты у человека, который увлечён лечением болезней, а я у военного фанатика.       Гвен закусила губу, чтобы не засмеяться.       — Военного фанатика с манией величия, — поправила она.       — И это ещё лучше. — Питер устало улыбнулся.       В действительности простые задачи были как никогда кстати. Но в стажировке у Альстера Смайта был один большой недостаток: ты ничему не учишься.       — Ладно, мне нужно обратно, подготавливать клеточные культуры. Скучнее, чем писать отчёты, но надо же заниматься рутиной.       — Ой, иди ты. — Питер наигранно закатил глаза.       — И Питер, — Гвен поднялась из-за стола, кинув пакетики в пустой стаканчик. Она коснулась пальцами его запястья, — если тебе нужно с кем-то поговорить…       Питер одёрнул руку, не дав ей закончить предложение: — Спасибо, Гвен, но всё в порядке.       Она глубоко вздохнула и, кивнув, направилась к выходу.       И почему Гвен предложила разговор по душам? То ли его взгляды, переполненные нежностью и предназначенные одному талантливому учёному, смущали её. То ли его помятый вид вызывал у неё тревогу. Впрочем, это было неважно. Ни насчёт первого, ни насчёт второго Питер ни с кем беседовать не собирался.       Альстер Смайт действительно дал туманные директивы по написанию отчёта. Однако, Питер знал: он скорее всего полетят в шредер через пару недель или так и останется пылиться на полках с ненужными бумагами. Смайту несвойственно серьёзно относиться к стажёрам, и едва ли у очередного студента с биофизики могло быть иначе.       С наступлением темноты Оскорп постепенно опустевал. К восьми часам оставались только увлечённые инженеры, забывавшие о времени в потоке идей и мыслей.       Питер уже несколько часов сидел за компьютером. Несмотря на почти нулевой результат, он всё ещё ответственно относился к работе. Свет от монитора неприятно резал глаза, буквы расползались на экране, подобно разрозненным словам в голове, неспособным выстраиваться в предложения. Белое лабораторное освещение не облегчало работу. Клеточный культиватор тихонько гудел и булькаль, убаюкивая Питера, целый день клюющего носом. На столе напротив аккуратно стояли пробирки и микроскопы, зелёные растворы в колбах заставляли острее чувствовать разочарование. Пузатый хроматограф добавлял какой-то нескромной громоздкости, провода обвивали аккуратные балки на потолке и висели на колоннах рядом с вытяжками, напоминая о его собственной паутине.       Питеру было неясно, почему он не может заниматься более полезными вещами. Он не просил о разработке нанороботов или исследовании клеточной регенерации. Нет, хватило бы мимолётного прикосновения к научной работе, мониторинга клеточных культур, обработки образцов. Чего-то помимо бесконечного копания в повторяющихся графиках, таблицах и диаграммах.       Наконец последнее слово было напечатано. Питер ещё раз пробежался по отчёту: тот получился приемлемым, учитывая спутанность мыслей и такую тяжесть, словно на плечи неожиданно упало небо.       Питер кинул взгляд на телефон и увидел неприличное количество пропущенных сообщений.       «Питер, с тобой всё в порядке? Я видел новости».       «Питер, ответь, пожалуйста».       «Не обращай внимания на Джону: он кретин».       «Старк всё разрулил, если тебе интересно. Марко упаковали в стеклянную коробку, он больше не опасен».       «И Старк дал комментарий: Паук хорошо справился, учитывая обстоятельства».       «Эм-Джей волнуется, напиши хотя бы, что ты живой. Или мы пойдём искать тебя по подворотням».       «Я выловил твоего одногруппника, он сказал, что ты был на парах. Это сильно».       «Но всё же дай знать, как ты».       Питер написал лишь короткое: «Я в порядке».       Сил отвечать развёрнуто не было. Не сейчас.       По тёмному коридору гулял сквозняк, Питер медленно ступал по плиточному полу, наконец ощутив весь гнёт усталости, нараставшей за последние пару дней. Дальше на стене растворялся тёплый свет, что-то скрежетало. Внезапный звонкий стук разбившегося стекла заставил Питера вздрогнуть. В безразличие вмешалась заинтересованность, она толкнула заглянуть в лабораторию.       Ох, чёрт.       Отто Октавиус собирал разлетевшиеся осколки, что-то раздражённо бормоча себе под нос.       Сердце падало куда-то глубоко, туда, где всё сливалось в одно целое, и земля больше не казалась твёрдой. Окружающий мир расплывался, будто кисть художника размывала границы реальности. Трепет, всеобъемлющий и безграничный, вырывался из груди: она была слишком тесной, чтобы вместить все его чувства. Мысли, острые и беспорядочные, одна за другой угасали, уступая место тишине. Тишине, в которой не было ничего. Только Отто.       Почему он здесь? У Отто есть своя лаборатория, оборудованная до мелочей где-то на верхних этажах здания. Он был божеством, снизошедшим до простых смертных. Профессор сидел к нему спиной и Питер бесстыдно пялился… так, стоп, дорожка воображения свернула в пропасть. Он бы протёр глаза, но не смотреть было бы преступлением.       Отто сложил осколки на стол, и секундный перевод взгляда открыл пару капель крови, таких ярких на контрасте с белой плиткой. Питера обуяло беспокойство, в сущности, совершенно понятное.       — Профессор Октавиус, вам нужна помощь? — голос получился сдавленным, колеблемым волнением.       — Нет, всё в порядке, спасибо. — Казалось, неожиданный зритель никак не смутил Отто. Он медленно обернулся. — А, Мистер Паркер, проходите. Остаётесь допоздна? Важный проект или пропущенные сроки?       Едкий комментарий больно уколол. Коннорс, ну конечно. Господи, может он распоряжаться своим временем так, чтобы об этом не были осведомлены все вокруг?       — У вас же кровь, точно ничего не нужно?       Оправдываться не хотелось, по крайней мере не перед Отто.       Питер дрожащими руками протянул ему бумажный платок.       — Спасибо. И вижу, вы хромаете, может, это вам нужна помощь?       А что вы можете сделать, Отто? Нет, вообще-то много всего. Но вряд ли вам это понравится.       — Ничего, просто споткнулся, считая ворон, — он попытался улыбнуться.       Щёки горят румянцем. Но тут, наверное, душно.       Душно, кстати, не было.       — Всё же почему вы уходите так поздно? Смайт наконец-то поручает кому-то стоящие задания?       Отто слегка повернул голову на бок. Всё резко перестало иметь значение.       — Нет, я всё так же пишу отчёты.       Воздух становится гуще.       — Для Смайта это неудивительно. — Тон Отто стал более снисходительным и тёплым. — Но вам он мог бы поручить и что-то более полезное. Хотите посмотреть, чем занимаюсь я?       Сердце выпрыгнуло бы из груди, если бы могло.       — Очень хочу.       Вас.       — Я проверяю клеточные культуры, — он указал на чашку Петри с мутноватой жидкостью, — мои стажёры выявили пару маркеров старения, конечно, уже известных, но понимание принципа действий — это основа.       Питер многое бы отдал, чтобы попасть на стажировку к Октавиусу. И дело не в участии в передовых исследованиях. Или, по крайней мере, не только в них.       — Смотрите, — Отто отошёл от микроскопа, позволяя Питеру посмотреть на слайд, — стареющие клетки окрашены синим.       Надо смотреть на грёбаные клетки, а не пялиться на профессора.       — Это удивительно.       Как и вы.       — Вот это — индикатор повреждений ДНК, — профессор подошёл ближе.       Питер, заглядывая в окуляр, едва мог сосредоточиться. Мозг словно перестал работать. Ну, кроме той части, что была занята подсчётом всех точек, где его кожа пересеклась с кожей Отто. Одна. Всего одна.       — Выглядит просто, но за этим скрывается целый мир. — Отто чуть подался назад. — Биология — это сложная сеть процессов. Ошибки в ней могут привести к катастрофам… но и к великим открытиям.       Вернитесь, пожалуйста, обратно.       — Например к чему-то, что может спасти миллионы.       Отто улыбнулся. Он обладал суровым видом, но улыбка стирала монументальную твёрдость, превращая его в человека, в котором растворено очарование.       — Или уничтожит их. Наука — инструмент. Как её используют, зависит от людей.       Вереница кусающихся мыслей таяла в безусловном, безмолвном обожании. Рядом с Отто становилось трудно дышать, но это похоже не на сдавленную безнадёгу, сосредоточенную в груди, а на то вышибающее чувство полёта, которое порой испытываешь при концентрированном счастье.       — Биопротезы, которые могут адаптироваться к окружающей среде. Это… потрясающе.       Они стояли на лестнице перед главным выходом здания. Отто настолько увлёкся, что не мог перестать рассказывать о нынешнем исследовании и о его потенциале. А Питер был очень даже «за». Казалось, он может слушать профессора дольше самой вечности.       — Ну-ну, это пока лишь разработка. Но рад, что у кого-то они вызывают такой же восторг.       — Профессор Октавиус?       — Да?       — Позвольте мне быть рядом, когда вы творите. Я хочу видеть, как рождаются ваши идеи, хочу быть рядом, когда к вам приходит вдохновение. Я вами восхищаюсь. Пожалуйста, будьте моим… — голос слегка дрогнул, — наставником.       Слова вырвались прежде, чем мозг успел воспринять их значение. Питер в ужасе замолчал, осознавая, что только что выпалил. Слишком смело, слишком самонадеянно, слишком глупо. Типа, если портить, то всё? Или у него действительно была какая-то надежда?       Отто замирает, рассматривая Питера долгим, испытующим взглядом, который словно пронизывает насквозь.       — Мистер Паркер, вы одарены страстью к науке, и это похвально. Но нельзя опираться только на вдохновение или, — он сделал небольшую паузу, — что-то ещё. Поймите, наука — это дисциплина, упорный труд. И профессиональные рамки, которые нельзя переступать, особенно если мы хотим извлечь пользу. Учёных поглощает рутина, омрачённая чередой неудач. И иногда это довольно утомительное занятие. И я не могу вырвать вас из рук Смайта, учтите это. Вы слишком юны и с вашим ритмом жизни это может быть слегка… обременительно. Я не говорю вам нет, но вы должны хорошо подумать, прежде чем попросить меня об этом в следующий раз. Мои стандарты высоки и понадобится много усилий, чтобы им соответствовать.       Отто, словно дым от костра, здесь, рядом, почти касается кожи, но стоит лишь протянуть руку, он рассеивается, ускользает, оставляя лишь аромат жжёного дерева. И горящее сердце. И оно полыхает настолько мощно, что, кажется, вот-вот сгорит дотла.