wish you were gay

      Рэки берет сменную одежду и направляется освежиться в душ, чтобы привести мысли в порядок, и как только он к нему подходит — двери открываются. Ланга выходит из ванной комнаты, и Рэки перестает дышать. Потому что Ланга вытирает волосы полотенцем в одной руке, и он почти голый. Его бледная кожа, еще пахнущая каким-то мужским гелем для душа, прямо перед носом. Капли воды медленно стекают по подкачанной груди и немного обтянутому прессу, и его руки тоже слегка накачанны, но не сильно. Даже его тело — оно идеальное. Рэки тяжело сглатывает и понимает, что завис явно очень неприлично, рассматривая каждый участок белой кожи. Она влажная, и он следит взглядом за каплей, которая катится от шеи к груди, стекает по пирсингу в соске и… Боже, пирсинг? Откуда? И все его тело блестит, будто покрытое тонной блесток под солнечными лучами. Рэки сжимает кулаки, пытается дышать, ему надо срочно отвести взгляд прямо сейчас, но он не может. У Ланги проколоты уши, конечно, но прокалывать соски — это преступление вселенского масштаба. Сердце Рэки — оно не настолько сильное, чтобы выдержать. Под левой грудью у Ланги на ребрах небольшая татуировка, Рэки не разбирает, что там, он не может, не соображает. Он прикрывает глаза на секунду, но никак не может выбросить образ его влажного пресса из головы. Сухие мышцы, обтянутые бледной кожей, и его пупок, а дальше только большое полотенце на бедрах, и еще соски… блядские соски. Рэки уже даже плевать, что там Ланга думает, потому что все его мысли заняты другим, и избавиться от этого не получается. Он еще раз тяжело сглатывает, вдыхает так глубоко как может, сжимает челюсть до хруста.       — Прости, я что-то не подумал… — тихо говорит Ланга, закидывая влажное полотенце на шею. — Тебе некомфортно от этого, да?       Некомфортно? Не то слово. Это абсолютно и точно не то слово, блять, ему буквально хреново. Он же не может умереть от сердечного приступа прямо здесь? Ланга недавно шутил про свежевырытую могилу на кладбище, но из них двоих первее там окажется именно Рэки.       Он выдавливает из себя какое-то нелепое, не к месту:       — А?       Его мозг перестал функционировать вместе с сердцем, а нечто иное функционировать начало, и ему этого не хотелось. Не здесь, не перед Лангой. Хорошо, что из-за слишком сильного невроза оно не все же не приходит в работу. Рэки закрывает глаза ладонью, трет лицо немного в попытках не думать о том, что Ланга до сих пор перед ним и он там какой-то вопрос задал. Он, наверное, ждет ответа, но что он, блять, вообще спросил?       Рэки говорит первое, что приходит ему в голову:       — Мне надо будет в магазин сходить потом, — и закрывает двери ванной комнаты, оставляя Лангу в недоумении в коридоре.       Нахера ему в магазин вообще? Что он купит там? Новый мозг? Это такой позор, Ланга не мог не понять. Его тело рассматривали как минимум пару долгих молчаливых минут, натуралы так не поступают. Но Ланга не выглядел подозрительно, только озадаченно из-за того, что ему показалось, будто он обидел Рэки. А он не обидел, он подарил ему самые лучшие воспоминания в жизни, и если он умрет прямо сейчас от сердечного приступа, то он все равно закроет глаза с улыбкой на лице. Оказываясь за дверью, он уже даже не может стоять, просто сползает по ней и садится на прохладный кафель, утопая в собственных руках. Его сердце все еще бьется с выносимой скоростью, каждый удар отдается в висках и трахее, и он хныкает. Не плачет, но от напряжения от тихо смеется, думая о том, какой он придурок. Это, наверное, было супер нелепо.       Душ слегка успокаивает, он под ним стоит и стоит, кажется, намотал уже прилично воды, но не может заставить себя выйти. Ему придется посмотреть Ланге в глаза, и от его взгляда никуда не скрыться. Даже если он не понимает намеков, то весь ступор Рэки — это был не намек, а фактически признание размером с млечный путь. От его взгляда никуда не денешься, он же анализирует все вокруг. Рэки трет себя мочалкой так, что скоро сотрет кожу, она уже покраснела и слегка болит, но он не может перестать делать эти зацикленные действия в надежде на то, чтобы успокоить тревогу. Ланга заметил, точно, он не мог не понять. Он может притвориться, будто не заметил, чтобы не смущать, но ему будет некомфортно.       Прежде, чем Рэки выходит из душа, проходит минут сорок. Он надевает свою желтую толстовку, спускается на кухню, и Ланга сидит там с Нанако пьет чай. Он уже одет как обычно в свитшот, только теперь он темно-синий, под ним белая футболка. Рэки не хочет туда смотреть, он сразу краснеет.       Ланга поднимает на него свой взгляд, самый обычный, и спрашивает:       — Поехали? Какой магазин тебе нужен?       А вот этого он не придумал. Приходится сказать первое, что приходит в голову:       — Продуктовый. Я хочу рамэн.       — Рамэн? — уточняет Нанако. — Я могу приготовить на ужин.       — Или мы можем поесть в кафе, я знаю парочку хороших, — предлагает Ланга.       Рэки вообще-то и не умеет его готовить. Он неловко чешет голову и говорит:       — Можно и в кафе.       — Мам, поедешь? — спрашивает Ланга, поднимаясь со стула. Опять эти джинсы с порванной коленкой, господи-боже. — Или тебе привезти?       — Не беспокойтесь, гуляйте, я хотела немного прибраться перед завтрашним днем.       Нанако легонько кивает и улыбается, смотря на Рэки. Ланга же не мог ей за эти сорок минут рассказать о том, как он на него неприлично пялился? Но она не выглядит недовольной, просто смотрит спокойно и приятно. У Рэки уже паранойя. Они обуваются в пороге, Ланга как всегда в своих ботинках, на шею шарф наматывает. Вроде, ничего в нем не поменялось, это успокаивает. В этот раз они едут куда-то на машине, Рэки смотрит в окно, песни играют из его плейлиста. Он точно умрет под него этой зимой. Когда из колонок доносится «i just kinda wish you were gay» Рэки боковым взглядом смотрит на Лангу, но чтобы он не заметил. Это настолько болезненно, что режет без ножа, у Рэки отличные навыки в самобичевании. Так искусно себя пытать надо уметь, браво.       Машина остается припаркованной у дороги, пока они идут вдоль канала, впереди виднеется центр города с этими высокими строениями, похожими на замки. Слева Рэки наблюдает за катком, весь канал покрыт толстым слоем льда, люди радуются, кто-то падает и ему подают руку, и тот человек следом тоже падает. Это забавно, Рэки улыбается. Он не то чтобы любит страдания других, но те люди смеются и не выглядят как потерпевшие, так что Рэки использует это как возможность порадоваться тому, что он не единственный неудачник в мире. Хотя такого как он надо бы еще поискать, но пока что все хорошо. Ланга идет рядом, справа ездят машины. Улочка неширокая, красивая, редкие прохожие идут навстречу в смешных шапках с балабонами и стаканами кофе в руках. Рэки выдыхает пар на ладони, трет их друг о друга. Эти перчатки без пальцев вообще не греют, но в обычных перчатках по телефону неудобно клацать, поэтому он жертвует. А еще это выглядит классно. Ланга идет нараспашку совсем, шарф развевается, ветер путается в его голубых, слегка растрепанных волосах, подвязанных в пучок, сережки звенят, сталкиваясь друг с другом. Его руки буквально в нескольких сантиметрах от Рэки, они пару раз сталкивались костяшками, и это было настолько неловко, что Рэки пришлось положить в итоге руку в карман, прячась в ворот куртки. Свежее утреннее воспоминание само периодически лезет в голову и работает теперь как мини-обогреватель, потому что веснушчатое лицо моментально покрывается румянцем, и даже холодный воздух вперемешку с хлопьями снега не могут его остудить. Соски… Нет, не надо, не сейчас.       Спустя минут пятнадцать ходьбы Ланга останавливается возле неприметного кафе и говорит короткое:       — Нам сюда.       Вывеска не впечатляет, но из тех знаний о Ланге, которыми Рэки располагает, тот вряд ли стал приводить его в место, где нет вкусной еды. И спустя еще десять нервных минут ожидания, пока Ланга, листая что-то в телефоне, сидел напротив за небольшим столиком, Рэки понял еще одну вещь — он никогда не видел, как Ланга ест палочками.       — Какую еду ты любишь? — спрашивает Рэки.       Если он не начнет говорить с ним, то он начнет говорить сам с собой мысленно, а к хорошему это не приведет. Ланга поднимает голову из телефона:       — М? Любую, — он выглядит немного удивленным, словно ответ и так очевиден. — Я хотел тебе кое-что показать, но не могу найти.       Ланга заблокировал телефон и сложил его обратно в карман, как раз когда принесли их заказ. И вот он берет в руки палочки — и Рэки тяжко сглатывает. В его бледных длинных пальцах они кажутся настолько изящными. Раньше он никогда не задумывался над тем, что палочки для еды могут выглядеть в чьих-то руках красиво в принципе — это же просто палочки. Но все, к чему прикасается Ланга, автоматически получает +10 к прекрасному. Может, если он прикоснется к нему… Нет, не надо, Рэки. Просто ешь.       — А ты что любишь есть?       — Наверное, домашнюю еду, — Рэки пожимает плечами, отпивая бульона. — Японская кухня от моей мамы — истинный кайф.       — Я бы попробовал, — соглашается Ланга. — А ты сам умеешь готовить?       — Не-а.       Рэки не успел подумать, выпалил на автомате. Ему точно надо в магазин за новым мозгом, но осознает он это, только когда Ланга спрашивает:       — Но ты ведь хотел приготовить рамэн?       Хм, ну да, было дело. Что ответить? Прости, я сморозил хуйню, потому что залип на твое голое тело, не услышал твой вопрос и мне надо было как-то заполнить неловкую паузу?       — Мама мне присылала свой рецепт, но я никогда его не пробовал делать, потому что в общаге неудобно, — ну это хотя бы правда. Хотя Рэки не то чтобы сильно хотел попробовать, зная, что в итоге получится перевод продуктов. Но рецепт мама действительно высылала.       — Скинь мне, я приготовлю перед отъездом.       — А?       — Я люблю готовить, — он пожимает плечами. Как обычно. Говорит что-то такое и ведет себя как ни в чем не бывало.       Рэки достает телефон и пересылает ему сообщение. Если Ланга ему приготовит, то это попадет в копилочку лучших дней жизни. Пока телефон все еще в руках, он делает несколько фотографий тарелок и вида за окном, переводит камеру на Лангу. Вообще обычно он так Иви фотографирует каждый раз, как они куда-то ходят, вот и привык. А тут Ланга, и он не привык, но он и не отворачивается. Он приставляет палочки для еды к лицу и немного раздвигает их возле своего глаза, и это выглядит красиво и отточенно, словно он модель и делал так много раз. Рэки не может упустить такую возможность, он делает несколько снимков и складывает телефон обратно. Потом перед сном будет их рассматривать и гладить экран.       — Что ты хотел мне показать, кстати?       — А, да там… — Ланга мнется, доставая телефон из кармана. — Я нашел красивый эскиз для тату, но теперь подумал, что он скучный.       — Я могу нарисовать, если хочешь.       Рэки опять говорит что-то не подумав, это очень плохая привычка. Нет, он мог бы нарисовать, конечно, но с чего бы Ланге этого хотеть?       Ланга выглядит немного удивленным и, кажется, даже радостно спрашивает:       — Правда? Можешь?       — Конечно. Большую, маленькую? Волка, тигра, льва? Memento mori?       — Только не это, пожалуйста, — Ланга слегка хныкает, как ребенок, словно Рэки действительно заставит его бить что-то подобное. — На твое усмотрение, но, умоляю, не carpe diem.       — То есть, у меня полная свобода действий?       Ланга коротко кивает, и Рэки понимает, что поплыл. От одной только мысли, что у Ланги на всю жизнь останется воспоминание о нем на теле, Рэки плавит жестко. Это самый ответственный заказ, если так можно сказать, что он когда-либо получал. Конечно, он не будет требовать с Ланги деньги, это было бы преступлением, учитывая, что Ланга ни цента с него не взял ни за бензин, ни за еду, ни даже за этот рамэн. До этого у него был опыт в рисовании эскизов, к нему обращались знакомые, но Ланга — это ведь другой уровень. Наверное, лучше все же что-то маленькое, но точно принадлежащее ему. Забивать его идеальное тело большими татуировками кажется преступлением, но Рэки не уверен, каким именно. Возможно, сексуального характера. Ладно, этим он займется уже по возвращении.       Они вышли из кафе и идут обратно к машине, но Рэки не может перестать думать про эскиз. На Ланге определенно должно быть что-то очень крутое, но бездушные эскизы он может и в Пинтересте найти, а здесь надо постараться. Больше всего он ассоциируется у Рэки с сигаретами, потому что это уже особый ритуал, а еще с едой, черным кофе, растянутыми футболками, сноубордом и двоичным кодом. Ланга вообще как двоичный код — вроде простой, состоящий только из 0 и 1, но доходит до бесконечности. Как ноты в музыке, которых всего семь, но они образуют бесконечное число композиций. Или как буквы в алфавите — их всего 26, зато сколько из них можно сказать красивых слов. Вот у Ланги определенно вайб чего-то такого. Рэки идет вперед, мычит под нос, не замечая ничего вокруг.       Он дергается, только когда Ланга ловит его под руку практически моментально. Его лицо кажется испуганным, и затем в нескольких сантиметрах от Рэки пролетает машина, сигналя на всю улицу. Это было… страшно, и если бы не Ланга, то Рэки сейчас соскребали бы с асфальта. Ланга тяжело вздыхает, его ладони слегка трясутся, и он кладет их в карманы, отворачиваясь. Уже на другой стороне улицы он достает пачку сигарет, передавая одну из них Рэки, и облокачивается на каменный забор какого-то здания. Рэки неловко, он мнет сигарету несколько секунд в руках, прежде чем зажечь. Надо бы что-то сказать.       — Спасибо, — тихо говорит он, выдыхая дым.       Ланга кивает несколько раз, смотрит под ноги, ковыряет носком хрустящий, тонкий слой снега, прежде чем отвечает немного на надрыве:       — Я испугался.       Он достает холодную ладонь из кармана на несколько секунд, треплет Рэки по рыжим волосам, и тот плавится. Это практически их первый физический контакт, если не считать того вечера пятницы. И Ланга выглядит действительно взволнованным. Рэки неудобно от того, что он заставил его чувствовать себя так. Нет, это ужасно. Видеть Лангу вот таким — слегка разбитым, и Рэки задумывается об отце. Он никогда не спрашивал, как тот умер, но когда теряешь на глаза одного человека, то больше не сможешь смотреть на смерть иначе.       — Прости, я задумался.       — Не извиняйся, все в порядке. Ты часто так задумываешься?       — Хм, ну да. Если я не говорю вслух, то я говорю сам с собой, а это привдит к тому, что я отвлекаюсь.       Ланга выдыхает короткое:       — Понятно, — и, туша окурок о подошву ботинок, добавляет: — Давай тогда говорить.       — М? О чем?       — А о чем ты говоришь сам с собой?       Рэки немного неловко, он чешет затылок:       — Да о фигне всякой. Просто размышлял над эскизом, с чем ты у меня ассоциируешься.       — И с чем же? — уголки губ Ланги подрагивают, приподнимаясь вверх.       Рэки опять сказал что-то не подумав. Ну, это уже не новости. Он размышляет, какой вариант подошел бы больше всего и чтоб это звучало не странно. Хотя кажется, что даже если будет странно, то Ланга поймет.       — С бинарной системой исчисления. Я мало что помню из уроков информатики, но там же 0 и 1… — Рэки затягивается сигаретой в последний раз, набирается смелости. Он сейчас планирует опять что-то странное сказать. — В этой системе есть только «ложь» и «истина», без серых тонов, и ты как будто такой же.       Это было хреново, в голове звучало лучше. Но Ланге, кажется, понравился ответ, даже очень. Возможно, Рэки где-то ошибся в понимании этих кодов, но Ланга не исправляет, смотрит просто долго как-то, молчит. Рэки в ответ — тоже, а потом спрашивает:       — А я у тебя с чем?       И опять молчит. Несколько минут проходит. Они уже дошли до машины, Ланга включил обогрев, откинулся на спинку водительского сидения и только тогда ответил:       — С чаем.       Ну, это интересный вариант.       — Почему?       — Я вообще не люблю чай, если честно, — он проворачивает ключ, заводя машину. — Но иногда бывает такой вкусный, что я передумываю.       Эм. Эм? Эм… Рэки уже не дышит где-то минуту, наверное, и скоро пойдет на рекорд. Он что сейчас услышал? Это что было? Ланга опять вообще не выглядит так, будто сказал что-то такое. Он обычный — сидит себе, руль крутит, а Рэки сейчас в трубочку свернется. Вот он вечно говорит что-то такое, и ему уютненько, отбивает по рулю в такт музыке. А Рэки вообще нихрена не уютненько! То есть? Что он имел в виду? Но Ланга — он немного аутистичный, но не настолько, чтоб прям аутист. И все же он не понимает намеки, эмоции выражает слабо, так что вряд ли у этого был подтекст. При всех познаниях Рэки о Ланге, можно предположить, что если он говорит о чае, то имеет в виду именно чай без аллегорий. А возможно, он просто вспомнил тот черный чай, что Рэки сделал ему утром субботы. Ланга тогда заценил, Рэки это запомнил. Ну тогда все намного проще, это объясняет.       Рэки улыбается и говорит:       — Ну если он тебе так понравился, то я куплю еще пачку, буду приносить тебе в термосе по средам.       — М? — Ланга поворачивается на него вскольз, хмурясь, как будто не понимая, о чем речь. — Ну ладно, спасибо.       От этих всех мыслей у Рэки живот скрутило, но выпрыгнуть из машины на полном ходу — не вариант. Точнее, вариант неплохой, но не хотелось бы. Да, логичнее всего, что Ланга имел в виду именно чай. Просто то, как он это сказал… странно. Но он весь такой. Они едут по центру и небольшим улицам, на стекло налипает немного снега, солнечный свет пробивается через тучи. Рэки вообще понравилась Оттава, он мог бы здесь жить. Желательно, с Лангой.       Кажется, они едут слишком долго, чисто по ощущениям, но в машине тепло и играет музыка, и Ланга сидит расслабленный. Зимой темнеет рано, на город уже начинают спускаться сумерки, а они все едут и едут, куда — неважно, Рэки не спрашивает. Пока наконец машина не останавливается, когда на улице сине-фиолетовое небо темнеет, а звезды начинают загораться одна за другой. И вот он смотрит в лобовое стекло — и там река, за ней видны огни ночного города, издалека так переливаются красиво всеми цветами, отображаясь в воде. И все эти огоньки, каждый свет в окне — это чья-то жизнь, Рэки любит об этом думать.       — Красиво, — говорит он на выдохе, тихо совсем, чтобы не разрушить атмосферу.       Ланга отстегивает ремень безопасности, Рэки тоже, сидят молчат. Но приятно молчат как-то, кайфово так. Вайбово даже. Из колонок все еще тихо разливается музыка, наполняя собой салон автомобиля. Ланга откидывает спинку своего сидения, смотрит вперед, а Рэки — на него. Красивый такой, расслабленный, волосы распущенные опять запутались в сережках и капюшоне, он в нем немного утопает. Рэки тоже. Через порванную джинсу коленка выглядывает острая, светлая. Ланга поворачивается в момент, когда взгляд Рэки перебегает на его нос, и кончики его губ опять слегка дергаются вверх на секунду, и он окончательно кутается в капюшоне половиной лица, прикрывая глаза. Его руки — в кармане толстовки, Рэки хотел бы свои тоже туда положить.       — А с цветом каким?       Голос Ланги приглушается плотной тканью, и этот вопрос настолько для него необычный. Точнее, Рэки не думал, что он в принципе мыслит вот так ассоциативно или даже слегка творчески. Но Рэки понимает о чем вопрос и дает себе пару минут подумать. Да, Ланга — определенно ассоциируется у всех с голубым и синим, потому что это цвет его волос и глаз, и это очевидно. Но для Рэки эти оттенки слишком холодные, а Ланга — он не такой. Он что-то зимнее и одновременно уютное, такое странное сочетание. Он — тот самый запах человека, который только зашел домой после холодной улицы. А цвет?       — Зеленый, — отвечает Рэки. — Но не такой как яркий, лаймовый. А скорее как хвойный лес, когда он в легком тумане таком, знаешь? Рано утром, когда солнце только начинает вставать.       Ланга выныривает из своего капюшона, смотрит на него:       — Или как двоичный код?       Наверное, Рэки немного занесло. Но какого ответа еще можно ожидать от творческого человека? Он не может, он ведь романтик.       Тихо спрашивает:       — А я? — Рэки почему-то думает, что у Ланги с этим возникнут проблемы. — Хотя…       — Это странно прозвучит, — отвечает Ланга, опять утопая в капюшоне. Его тон немного неловкий, прокашливается перед ответом: — Ты как радуга. Я не очень силен в этом всем образном, но ты такой…       Он так и не находит слов, отворачивается в окно слева в темную улицу. Рэки бы пошутил про флаг, но это не то, явно не то. Он тоже улыбается неловко, хочется шире, но сдерживается и отворачивается в другое окно. Вся эта атмосфера так пропитана чем-то романтичный и до боли уютным, что у Рэки щемит сердце. Он всегда мечтал вот так посидеть с кем-то под тихую музыку ночью в теплой машине, и ему даже говорить не надо, Ланга просто рядом. И когда Рэки поворачивается на него, то ловит его взгляд, и тот сразу отворачивается. И Рэки тоже. Так и сидят. Ночной город мигает своими огнями, а вокруг ни души, даже звука проезжающих машин нет. И кажется, что мир — так далеко, а тут — они только вдвоем, в своем небольшом мире с запахом Ланги и ванильного ароматизатора.       — Покурить не хочешь? — раздается опять из слоев толстовки.       — Хочу, — отвечает Рэки, тяжело вздыхая.       И вот они уже даже не сидят, а стоят, опираясь на капот машины, и вперед река и город, а здесь — они вдвоем. Маленький огонек зажигалки освещает лицо Ланги, теплый свет отражается в его голубых глазах на несколько секунд, и потом он подносит зажигалку к сигарете Рэки. И его руки близко так — совсем, его бледные пальцы словно светятся. И Рэки плавится, но уже не так панически. Ему просто ужасно хорошо, и он впервые не хочет думать о том, что это скоро закончится. Даже тревожные мысли не грызут, в голове пустота и звуки вдохов и выдохов, серый дым пропускает через себя свет луны, рассеиваясь. И их бедра рядом, через ткань своих джинсов Рэки чувствует чужое тепло, когда они соприкасаются. У Ланги ноги крест на крест, руки тоже, капюшон опять на макушке. И профиль его лица такой ровный, красивый.       — Нравится? — спрашивает Ланга, поворачиваюсь к нему.       Рэки не понимает, о чем речь, и снова начинает паниковать внутри себя, не зная, что ответить. Пока Ланга рукой с сигаретой не указывает на речку и город, и Рэки выдыхает тихое:       — Да, очень. Как ты узнал об этом месте?       Он пожимает плечами, как обычно, и отвечает:       — Я не знал, просто ехал.       И Рэки немного краснеет от мысли, что это же теперь вроде «их место», получается? Но вслух этого не говорит. Сигареты догорают слишком быстро, Рэки не успел насладиться, но даже простой они тут несколько часов, ему все равно хотелось бы большего. Он засыпает на пассажирском сидении и просыпается только когда Ланга аккуратно трясет его за плечо и говорит что-то типа «прости, мы приехали», и Рэки угукает и встает.       Квартира такая чистая и уютная, когда они заходят в тепло, и ему даже немного неловко, что их весь день дома не было, пока Нанако убиралась. Надо было тоже что-то сделать, наверное, он не подумал. Но Ланга отвечает, что все в порядке и мама обычно убирает пыль, а он завтра помоет полы, это их договоренность. И как-то легче на душе — от хозяйственности Ланги и от того, что Рэки сможет помочь. Хотя отсутствие елки немного печалит, даже гирлянд особо нет. Одна вдоль стены гостиной висит, переливаясь теплым светом, и Рэки только сейчас замечает, что Нанако лежит на диване уснувшая. Ланга укрывает ее пледом, целует в лоб и тихо поднимается к себе.       Уже перед дверью комнаты, он оборачивается:       — Выспись как следует, завтра долгий день.       А уснуть Рэки не может, думает. 31-е декабря уже завтра, а у него никакого подарка нет абсолютно, даже идеи. В квартире так тихо, что слышен стук по клавиатуре в комнате Ланги. Наверное, опять кодирует там что-то. Рэки надевает наушники и включает музыку, берет планшет в руки и сидит над белым полотном минут десять, в голове пусто. Трет щеку стилусом, тыкает им в глаз случайно, морщится. Может, если бы он им до мозга достал, то он бы хоть шевелиться начал. И, на удивление, начал. И на холсте появились линии: длинные и прерывистые, переплетающиеся и расходящиеся в разные стороны. Он стирает, рисует опять, и еще раз стирает, и подбирает палитру. И выводит мазок за мазком, меняет кисти, оттенки, пока за окном не загорается рассвет. Рэки рисовал всю ночь, он немного устал и глаза слипаются, но зато он сделал что-то, наверное, стоящее и приятное.