Если бы я был камнем

      С тех пор, как Наруто нанёс мне поражение на палестре, его отношение ко мне переменилось.       Покончив со взаимным избеганием и без единого слова разрешив наш несуществовавший спор, мы стали неразлучны. Я присутствовал теперь при императоре днём и ночью, и мне открылась по-настоящему царская сторона его жизни.       С самого утра, ещё до завтрака, в императорские покои заявлялся длинноволосый муж с уставшими маленькими глазами — местный магистрат.       — Владыка, приготовься, — скучающим тоном нудил он, — тебя ожидает посланник из Фалерии.       — Пусть подождёт, — стонал Наруто, зря силясь подняться после бессонной ночи. — Скажи, я нездоров.       Но вошедший игнорировал любые жалобы и просьбы. С той же нудной, нагоняющей сон интонацией он требовал присутствия Императора на заседании по гражданским вопросам, на совещании по проблеме отстройки храма на западе, на переговорах с бесконечно прибывающими послами с италийских земель.       Магистрата звали Шикамару. Он недолюбливал меня, не доверял, хотя не показывал этого ни словом, ни взгядом — я чувствовал исходящую от него опасливую неприязнь. Наруто, впрочем, ничего подобного не замечал.       — Брось, он просто вредный, — отмахивался он, потягиваясь на своём гигантском ложе. — Ему положено. Иначе государственные дела вести не выйдет.       Он тянулся ко мне с извиняющейся улыбкой, словно ему было неловко передо мной за то, что нас потревожили, касался моих волос или шеи, прижимался ко мне. Кто бы ни ждал владыку Помпей и с какой бы проблемы ни начинался его день, всё же первому он доставался мне.       Меня распирало от жадности. Я отдавался его ласкам с остервенелым голодом, я хотел оставить на нём отпечаток нашей близости, метку, различимую издалека.       Наруто не понимал, какое впечатление производил на людей, но я замечал их взгляды и угадывал безошибочно. Легаты, просящие, образованные мужи и последние оборванцы — никто не мог не замечать его красоты. Стоя за его спиной, я внимательно следил за их лицами, где восхищение сменяло неверие у тех, кто видел его впервые, а у счастливцев, знакомых с ним — обожание размывало грубые некрасивые черты. Никто из них не смел подойти к Наруто так близко, чтобы увидеть следы моих поцелуев на его плечах или услышать мой запах, неотступно следовавший за ним, но, пожалуй, было достаточно и просто моего присутствия. Я надеялся, оно тяготило каждого из них.       Наруто за своей сияющей простецкой верой в лучшее в людях ничего не замечал и всерьёз волновался, что я пугаю несчастных без надобности.       — Слушай, может, ты сядешь рядом, а? Или где-нибудь? — шептал он в перерывах между приёмами.       Я не шевелился:       — Зачем?       — Чтобы не смущать народ. Им и так неудобно…       — Им и должно быть неудобно, — я напускал на себя притворную невозмутимость. — Они не за отдыхом сюда приходят.       Он вздыхал и хмурился, но не спорил со мной. Кивал Шикамару, устраивался поудобнее и принимал следующего посетителя, следующий папирус, следующий вопрос, без устали, без жалоб и без отдыха — разве что изредка, совсем потеряв голос от долгих переговоров или отсидев весь зад, он поднимался, разминал широкую сильную спину, делал пару глотков воды и как-нибудь ненавязчиво касался меня: бедра, спины, плеча.       Его работа не прекращалась и с заходом солнца. Отправив спать и прислугу, и жену с детьми, Наруто удалялся в опустевший совещательный зал. Там, полуживой от усталости, он до глубокой ночи мог рассматривать карты, раскладывать по ним гладкие маленькие камешки, что-то читать, спорить с Шикамару на местном языке и задумчиво смотреть в потолок.       Потом Шикамару уходил, собрав со стола все эти государственно-важные письмена, и я увлекал Наруто в опочивальню, где даже после всех дневных трудов у него находились силы, чтобы завершить день тек же, как мы привыкли его начинать. Всякий раз, теряясь в его бесконечно нежных прикосновениях, я заново узнавал, на что способно моё тело, заново изучал близость, где граница определяется не выносливостью и терпением, а наслаждением и приторной довольной усталостью. Я смотрел в его удивительные глаза, и моё прошлое, моё назначение и самая моя горькая звериная суть понемногу стирались, превращаясь в лёгкую послеполуденную тень.       Так проходили дни.       — Раньше ты не был так занят, — заметил однажды я, склонившись над плечом Наруто и разглядывая разложенный перед ним документ.       Он рассеянно вытянул вверх руку, и я прижался к ней щекой.       — Раньше всё было иначе, — тихо проговорил он.       В разбросанных по папирусу письменах я мог разобрать лишь слово Рим. Оно попадалось редко.       — О чём здесь говорится?       Наруто коротко взглянул на меня, сначала удивлённо, потом — словно вспомнил что-то.       — Это рассказ… опись… здесь говорится, сколько солдат набрала Республика из союзнических государств за последние пятьдесят лет.       Я кивнул и отошёл к окну. Мне не были интересны цифры.       — Знаешь, Саске, — протянул он, — я чувствую, что совсем скоро мне пригодится всё, чему ты меня научил. Пока этот день не настал, я хочу дать тебе всё, что смогу.       Влажный зной здешнего лета вдруг показался мне ледяной стужей; я застыл на мгновение, парализованный пониманием. Зачем я здесь?       Я оглянулся на совещательный зал, где за пустым вытянутым столом Наруто сидел теперь один. Свитки перед ним — вести из Изрении, Аускула, Нолы. Больше всего посланий приходило из Марсики, края змеиных заклинателей. Их свитки можно было узнать по рисункам: вьющимся, как виноградные лозы, змеям, обнимающим цветы и ветви плодоносных деревьев. Рыжеватый закатный свет из высоко прорубленных небольших окон, прикрытых ветвями высаженных вокруг деревьев, лепил всюду причудливые формы, выделял в начавшей сгущаться вечерней полутьме гордые островки-государства.       Я здесь, чтобы помочь Наруто в подготовке к войне. До того поцелуя, до бальнеума, до первой ночи, проведённой в его объятиях, до первого утра рядом — это было моей работой. Я забыл думать об этом.       — Мне ничего не нужно, — промолвил я, не отрывая глаз от пятна света, попавшего в самые руки Наруто; маленькое, яркое, полное тёплым золотом.       Я представил, что этот золотой островок — и есть Помпеи. Представил Республикой окружающий его полумрак. Воздух снаружи едва шевелился — день был безветренный, — и очертания света мелко дрожали. Казалось, вот-вот их проглотит темнота, просочится сквозь хрупкие границы. Наруто сцепил руки, словно стараясь удержать это пятнышко света.       — Не волнуйся, — мягко пообещал он, — я буду выбирать дары с осторожностью.       Тем вечером в императорской спальне было много света. Постель была завалена книгами.       — Собираешься почитать перед сном? — ухмыльнулся я.       Наруто прижался щекой к моему плечу:       — Почитаем вместе.       Его слова, которые я принял сперва за глупую шутку, моментально вывели меня из себя. Я оттолкнул его:       — Не смешно.       Наруто смущённо почесал в затылке.       — Так ведь никто не шутит. Я же сказал, я хочу дать тебе всё, что смогу. Думал начать вот, — он обвёл сконфуженным жестом книжный бардак вокруг, — с грамоты.       Я скрипнул зубами. Положение ученика было мне неприятно.       — Ну, Саске, — ласково потянул Наруто, — позволь мне тебя отблагодарить. Ты многому научил меня. Дай и мне…       — Ладно. — Не глядя на него, я подошёл к постели и взял в руки первую попавшуюся книгу.       Увесистый гладкий фолиант в крепком кожаном переплёте. Я повертел его в руках, чувствуя себя непривычно беспомощным, раскрыл. Первый же разворот оказался разрисован эпизодом из жизни незнакомого мне римского консула: он громко вещал с высокой трибуны, протянув руки к столпившимся внизу слушателям.       — «De vita sua», — Наруто снова оказался за моей спиной. — Не очень помню, что там. Помню, что скучно. Я бы лучше начал с пьесы…       — Нет. — Я уставился на изображение на развороте. — Пусть будет эта.       Наруто и я не прикоснулись друг к другу в ту ночь.       Вручив мне восковую дощечку, он одну за другой показывал мне буквы и вёл мою руку, помогая выписать округлые Q и угловатые M. Сперва я занимался нехотя, говорил себе, что делаю Наруто одолжение, позволяя вернуть мне долг. Мы вместе искали новые знакомые буквы на раскрытой странице. Наруто недоставало терпения, он часто перебивал меня, сердил.       — Я знаю, что ты знаешь, — огрызался я. — Дай мне прочесть!       Он посмеивался и сдавался, признавал, что из меня учитель был куда лучше. Но, несмотря на полную педагогическую бездарность Императора, я быстро запомнил буквы и наловчился распознавать зашифрованные в них слова. Это занятие увлекло меня настолько, что я не заметил, как пронеслась ночь.       По густой синеве небосвода разлилось уже розоватое рассветное молоко, когда я поднял глаза от страницы и понял, что настало утро. Я сидел на полу, склонившись над постелью, как над письменным столом, а Наруто дремал, полулёжа у изголовья. Он выглядел измотанным, но счастливым. Прекрасный, молодой, полный сил — и такой мягкий, беззащитный в своей дремоте.       Я вытащил из стопки новую восковую дощечку и аккуратно начертил посередине: NARUTO. По-детски округлые буквы заняли в ширину всю дощечку. Я озадаченно смотрел на них. Вот как выглядит его имя. Мне захотелось написать рядом своё, но я замешкался, размышляя над первой буквой, и не успел вспомнить: Наруто очухался и выдернул дощечку из моих рук.       — Похоже на могильный камень.       Я невсерьёз ударил его по ноге:       — Ты никак бредишь уже.       Он прикрыл глаза и блаженно улыбнулся:       — Прости. Может быть. Мне на чуток приснилось, как ты тренируешь моего сына. Ты был такой взрослый, а он, вроде, очень похож на меня. И солнце такое…       — А где был ты?       — М?       — В твоём сне. Что ты делал?       — Не знаю, — Наруто широко зевнул и поудобнее устроился на своём ложе. — Меня там не было.       Его подрагивающие светлые ресницы опали, выровнялось дыхание — Наруто уснул. Я огляделся, размышляя, стоит ли присоединится к нему, но усталости я не чувствовал и решил отправиться к себе, чтобы ещё немного позаниматься. Я собрал необходимое для письменных упражнений и «De vita sua» и, бросив прощальный взгляд на сдавшегося сну Императора, выскользнул из его покоев.       Снаружи меня поприветствовал тихий высокий женский голос.       — С добрым утром.       Я вытянулся в готовую к выстрелу тетиву.       — Чем я обязан твоему визиту?       Виском я чувствовал пронзительный невидящий взгляд, и мне казалось, что незримые силы отменили рассвет, погрузив мир в бесконечную лунную ночь.       — Прости, если смутила тебя, Саске. Я пришла навестить мужа.       В коридоре, соединявшем императорские покои и общее крыло дворца, было ещё темно. Я осторожно, полагаясь на ощущения, обошёл её — императрицу — и поспешил прочь. Позади раздался шорох её тяжёлых одежд, тихий скрип открывшейся двери.       Меня захлестнула горькая досадная злоба, схожая с тем, что я чувствовал, видя чужие взгляды, липнущие к фигуре Наруто в приёмном зале. Схожая, но куда более острая; она колола под рёбра, жгла изнутри. Я не знал слова для этого чувства.       Мне часто приходилось видеть её теперь. Жену Наруто.       За столом она сидела по левую руку от него, я — по правую. Её силуэт мелькал в общих комнатах, между деревьев и кустарников вокруг дворца. Иногда, даже не видя её, я улавливал в воздухе тонкое волокно холодного цветочного запаха её волос.       Хината не жила вместе с мужем. Ей и её послушницам было отведено целое дворцовое крыло; оттуда ранним утром выплывала окутанная розовым облаком волос Сакура, худая светлоглазая блондинка, чьё имя я не запомнил, и целая стайка изысканно одетых девушек, каждая из которых выполняла при царской семье свои функции: они лекарствовали, преподавали, ведали императорским книгохранилищем или дворцовым хозяйством. Я не слышал, чтобы в Риме подобные дела доверяли женщинам, но это могло быть и потому, что такие вопросы никогда прежде не касались меня и не занимали.       Наруто относился к жене, как к божеству. Он мало о ней говорил, ещё меньше говорил с ней, держался от неё на почтительном расстоянии и время от времени приносил ей жертвы в обмен на ту или иную услугу. Однажды, глядя, как купцы тащат в сторону её покоев гигантские рулоны расшитых серебром тканей, Наруто рассеянно шепнул мне:       — Теперь она не будет сердиться на мальчика.       Позже выяснилось, что императорский первенец раздосадовал мать, разломав свой деревянный систр и потребовав занятий боевой дисциплиной вместо музыки. В обмен на подарки Хината пересмотрела учебную программу сына.       Я не желал знать, почему их семейная жизнь устроена таким образом; мне было прекрасно известно, как случаются браки среди знати и богачей, и я предполагал, что и Наруто не стал исключением из правил. Женился по договорённости на чьей-нибудь дочери и живёт теперь с ней, как может.       Тем более, императрица не проявляла ко мне никакой неприязни, даже когда всем, вплоть до чистильщиков конских копыт, стало ясно, в каких отношениях находимся я и её муж. Объяснить такую холодность ничем, кроме нелюбви между ними, я не мог.       Но и унять ядовитую злобу, пожиравшую меня при виде её, не мог тоже.       — Решили заделать третьего? — осведомился я однажды, спустя время после столкновения у входа в опочивальню, которую почти привык считать нашей.       — Кто? — Наруто, только что разделавшийся с первой половиной дел на день, разминал затёкшее от долгого сидения тело.       — Ты и твоя жена.       Он замер в нелепой позе, наклонившись вперёд и широко расставив ноги. Сидевший неподалёку Шикамару неловко кашлянул и, громко проскрипев стулом о каменный пол, поспешил оставить нас наедине.       — Не пойму, к чему ты клонишь, — настороженно ответил Наруто.       Я поджал губы. Пауза затягивалась, но сдаваться я не собирался. Дал ему время подумать — вдруг поймёт.       — Саске, — он сделал ко мне короткий шаг, всего один, — ты ревнуешь что ли?       Ревность! Я мысленно сделал пометку: выяснить, что это, из книг. Обучение грамоте шло как по маслу, и я рассчитывал, что до полноценного чтения мне оставалось совсем немного.       — Она приходила тебя навестить, — не подав виду, что мне не знакомо новое слово, ответил я. — В спальне.       Наруто уставился куда-то в пустоту. Задумался.       — Да? Может быть. Но знаешь, мы вообще-то просто разговариваем иногда.       — О чём?       Он пожал плечами:       — Да о разном, мало ли…       — Дети от разговоров не родятся, Наруто.       Несколько мгновений тянулось тугое молчание, сердитое и смущенное поровну. А потом Наруто рассмеялся, звонко и весело, даже по колену себя шлёпнул:       — Ты прав, Саске, — протянул он, весело сверкнув глазами, — не родятся. Но мы с Хинатой всё-таки муж и жена, знаешь ли.       Мне вдруг стало неловко. Я отвернулся от него, нарочно быстро пересёк зал и высунулся в окно; дворец располагался на возвышении, и кое-откуда можно было увидеть переливчатый сине-голубой залив. Я смотрел на его рябь, на мелкие волны и пытался отыскать в себе силы достойно завершить разговор. Глупо было затевать эту ссору — будто я не знал, что императрица существует, — но неприятное чувство искало выхода, и я считал, что Наруто, как главный виновник моего беспокойства, должен был ответить за свои злодеяния.       Что считать главным злодеянием: его женатость или наглость, с которой он теперь мне улыбался, — я не решил.       — Если вы так женаты, — гордо спросил я, — то зачем я тебе?       Мягко ступая по гулкому залу, Наруто приблизился ко мне и обнял, уткнувшись носом в затылок.       — Мы оба устали, — прогудел он. — Давай пройдёмся.       Мы вышли на узкие светлые улицы, живые и шумные.       Город тоже был своего рода морем: народ двигался приливами, то набегая на выстроенные рядами ремесленные лавки, то отступая в тень высящихся тут и там деревьев и навесов, чтобы отдохнуть от жары и подготовиться к новой волне суеты и труда. Наруто, видно, хорошо знал город. Город же словно видел его впервые.       На нас глазели, разинув рты, даже статные взрослые мужи. Толпа расступалась перед нами, пропуская вперёд, женщины подхватывали на руки всех без разбора детей — и своих, и не пойми чьих, лишь бы не бросались владыке под ноги, не мешали пройти.       Наруто приветливо улыбался, кивал горожанам, махал рукой восхищённо попискивающим детям, вежливо склонял голову перед стариками. На него в ответ только пялились, изредка лишь мелко кланяясь.       Я шёл за ним угрюмой тенью, вооружённый — всегда — и не в духе.       — Пойдём к морю, — он обернулся ко мне, сияя улыбкой. — Красиво сейчас — очень.       Мы вышли из города — по пути Наруто попытался купить для нас фруктов и сладкой выпечки, но оторопевшие лавочники размахивали руками, шарахались от денег:       — Подарок для владыки! Дар его императорской светлости!       Он, казалось, огорчался, хотя подношения принимал с благодарностью. Я дожидался, когда он отойдёт на несколько шагов, и бросал на прилавки монеты. Мне отказать никто не решался.       До берега нас довёз лохматый парнишка, стороживший запряжённую парой откормленных коров телегу. От денег он, как и другие, отказался, но благоговения перед Императором не испытывал. Вместо почестей владыке он сыпал вопросами — ко мне.       — Ты правда гладиатор? — Радостно вопрошал мальчик. — Тот самый? Я тебя видел на арене, но та-а-ак далеко сидел, даже не очень узнал. И ты что, людей убивал? Взаправду? Вот этими мечами?       — Мечи были другие, — ответил я.       Доставив нас почти к самой воде, мальчишка дал нам выбраться из телеги и радостно махнул рукой:       — Здорово как! Когда вырасту, буду как ты, — он ткнул в меня пальцем. — Учиха!        И он развернул телегу к городу.       — Думаешь, ему светит гладиаторская слава? — хмыхнул Наруто.       Я обошёл его — всё ещё злой — и направился к воде:       — Надеюсь, что нет.       Мы стояли, разувшись, по колено в воде, и глазели вдаль. Краем глаза я поглядывал на Наруто, на его профиль, выведенный на лазури из сусального золота. Я не хотел делить этот вид — ни с императрицей, ни с городом, ни с войной.       — Я знаю, о чём ты думаешь, — выдохнул он; я понадеялся, что он ошибается. — Не думаю, что должен оправдываться. Ни ты, ни я не знали наверняка, что встретимся.       Я молчал.       — Давай не будем тратить время на обиды, — с надеждой в голосе предложил Наруто. — Просто скажи мне, что ты хочешь от меня услышать. Здесь, без лишних ушей, я всё тебе расскажу.       И я попросил его рассказать о ней всё.       Он рассказал мне, как мальчишкой сбежал от своих учителей и заблудился на окраине Помпей. Как долго плутал, ища путь домой, и как вместо дворца нашёл храм, и в нём встретил девчонку на вид такую жуткую, что сперва принял её за нумен и испугался. Так, Хината не была никакой принцессой или велможьей дочкой. Была она — маленькой жрицей Исиды из храма у подножья вулкана. Она предложила Наруто воды и впустила его переночевать на циновке в гостеприимной прохладе молельни. А наутро она что-то шепнула в спину ему, отправляя в путь — и ноги сами принесли его домой.       Наруто рассказал, что Хината сразу знала, что выйдет за него замуж. Говорить она ему этого не говорила, но видно было, что знала. Знала она и о том, сколько у них будет детей, и когда они родятся. Даже о Саске ей было известно заранее.       — Она беременная, с дочкой уже, мучилась в бреду, — вспомнил он. — И бормотала, что придёт муж с глазами чёрными, как безлунная ночь, и отнимет меня у неё. Мне показалось, глупости, чего не скажешь на больную голову. Там ещё что-то было про руки по колено в крови. Потом, как тебя увидел на арене, понял — это она про тебя.       Начался вечерний прилив, и волны оттеснили нас к берегу. Наруто сидел, зарывшись ногами в золотистый песок, и странно улыбался самому себе. Где-то он отрыл круглый, обкатанный тысячей приливов камешек.       — Ты бы, — он вертел находку в пальцах, любуясь мокрым блеском гладких каменных боков, — так же любил меня, если бы я был кем-то другим? Как думаешь?       — Кем, например? — я тоже смотрел на сверкающую гальку в его руках; вода забрала всю мою злость, растворила в лазурной соли.       — Не знаю. Твоим противником на арене. Нищим. Собакой. Торговцем. Камнем.       Я не знал, как ответить. Не мог представить себе другую жизнь, другого его, другого себя.       — Ты любил бы меня, будь я камнем? — Повторил он. — А, Саске?       Шумное солёное море, бескрайний пласт неба, накрывший его, ласкающий волны ветер — глотали наши голоса, уносили их прочь, хороня в глубине всё, что мы друг другу тогда говорили.       Я взял из его рук камешек и подбросил его на ладони:       — Может быть, если бы этим. Он ничего.       Наруто усмехнулся.       Мы смотрели, как расплывается в поцелуе с небом морская гладь. Наруто прижался плечом к моему плечу, склонился ко мне, что-то шептал. Я наполовину слушал его, наполовину — шипение волн, и мне остро, до слёз хотелось остаться здесь насовсем.       Но моему желанию было не суждено исполниться. Вскоре до нас донёсся крик; Шикамару нёсся к нам на своих двоих, размахивая руками:       — Владыка! — Кричал он. — Это случилось! Случилось!       Наруто — за ним и я — вскочил на ноги и совсем не царственно бросился навстречу своему магистрату и его торжественной вести: законопроект плебейского трибуна был отвергнут Республикой. Требование италийских племён выдать их жителям римское гражданство было поднято насмех в сенате, а сам Марк Ливий — убит.       Наруто вцепился в мою руку. Ветер гудел у меня в ушах, и казалось, что я слышу вой горна, объявляющий всей арене о начале бойни.