love is a gentle sin

Алая корона шептала Ягненку на ухо множество сказок и обещаний — она привнесла в их общину танцы и алкоголь, плотские утехи и медленно разъедающий душу грех. Когда корона заговорила с ними впервые — это ощущалось странным, до жути. Это был едва различимый шепот, на грани шипения — словно змея, которая совсем недавно научилась говорить. И разительно отличалось от того чувства, когда с ними разговаривал Тот-кто-ждет. Признаться честно, сначала и вовсе напугало: как реагировать на это было не сильно понятно. Но стоило только прислушаться повнимательней, и Ягненок быстро понял, что именно ему предлагали. И пускай у Алой были свои взгляды на управление культом — Ягненок их не до конца разделял. Лишь изредка прислушивался к чужим советам и просьбам — выполнял лишь то, что казалось интересным и хоть самую малость полезным. И это не было чем-то сложным: периодически Ягненок отпускал грехи, на которые сам же и провоцировал свое послушное, наивное стадо; всех отбившихся и падших, что такую тяжелую ношу не выносили, приводил затем обратно в дом отчий и все начиналось вновь. И если уж это не воплощение ада на земле, то что это было тогда? За их веру они получали силу, за их грехи они получали награды. Ягненок — был и Богом и Дьяволом. Они соблазняли последователей сладкими речами, разжигали огонь под котлами неугодных, пронзали вилами отступников, а затем все прощали и наставляли на пусть истинный, исцеляли и дарили покаяние. Вновь и вновь, день за днем. Но старались не переусердствовать — в конце концов, работа с грехом была делом выматывающим. И лично Ягненку не было никакого дела до греха и ко всему сопутствующему: запах алкоголя не вызывал интереса, а дни похоти не будоражили тело. Им было абсолютно все равно и за чужим весельем они наблюдали лишь поверхностно. Грех был лишь украшением — неплохим дополнением для культа. И было им все равно, до тех самых пор, пока в культе не появился Нариндер. Быть точнее — пока Ягненок сам его сюда не притащил, лишив его божественности, но не жизни. Когда вернул ему старое, позабытое миром, имя, и отпустил со словами о том, что бывший бог теперь может быть абсолютно свободен. А Нариндер почему-то остался. Ягненок, если честно, совсем этого не ожидал. И вот с тех самых пор, все стало совсем странно. Алая корона на ухо шептать начала чуть чаще обычного — и поначалу чужие слова особо не задевали, никак не касались. Ягненок благополучно и вполне успешно пропускал их мимо ушей. Но с течением времени шепот, казалось, становился только настойчивее — Алая корона все никак не унималась. Начиналось все с безобидных вещей: то и дело корона шептала и предлагала подойти к Нариндеру чуть ближе, рукой провести по чужой и проверить насколько мягкая черная кошачья шерсть была на самом деле; не унималась, настаивала на том, что алкоголь для богов, в том числе и бывших, бывает уж очень полезным и им определенно нужно это проверить — обязательно вдвоем, конечно же. В общем и целом, стоило только оказаться к Нариндеру мучительно близко, как корона будто оживала и терпеть это было тяжело. Ягненку лишь оставалось надеяться, что этот шепот дьявольского украшения бывший бог не слышит. Интересно, шептала ли она ему нечто подобное когда-то давно? Время проходит и все чаще Ягненок спотыкается об одни и те же мысли — терпеть становится совсем невыносимо. «Его шерсть выглядит мягкой» — спустя время вновь подает голос дьявольское украшение, когда Агнец и Нариндер обсуждают что-то, слабо связанное с культом. И бывший бог стоит так близко, что Ягненку и правда приходится сдерживаться. Вместо этого они нервно мнут в руках края своей накидки и изо всех сил пытаются делать вид, что все в порядке. Казалось бы, это было сущим пустяком — обычное прикосновение. Но Ягненок не был уже так глуп, как когда-то. Они прекрасно знали — все всегда начинается с малого. И было боязно узнавать, куда это все могло привести. Ягненок давно для себя уяснил — грех это всегда что-то липкое и тяжелое, удушающее и неприятное. Они видели, как мучаются его последователи; видели, как тяжело было нести этот груз на своих плечах, как вина сжирала их изнутри. Но с каждым днем озвученные змеиным шепотом предложения звучали все соблазнительней и постоянное присутствие Нариндера где-то рядом совершенно делу не помогало. И корона не унималась — судя по всему, она могла быть довольно уперта в своих намерениях. Правда мысль о том, зачем это было нужно постоянно ускользала от Ягненка. В один момент это и вовсе становится чем-то неожиданным и очень, очень смущающим, когда после очередной вечерней службы, Ягненок остается стоять за кафедрой, пока последователи лениво покидают храм и расходятся по своим домам. Они наблюдают невольно за тем, как Нариндер общается с кем-то из прихожан — бывший бог выглядит потрясающе в своей новой белой мантии и вуалью на лице. Агнец про себя тихо радуется тому, что Нариндер с каждым годом становится лучше — в последнее время он более дружелюбен с посторонними, чем пару лет назад. Да, все еще готов разорвать горло любому, кто посмотрит на него косо — но даже это можно считать прогрессом — бывший бог хотя бы… разговаривает с кем-то дольше пары секунд. Помимо Ягненка. И когда Ягненок случайно ловит взгляд невозмутимых кошачьих глаз, корона вдруг шепчет: «Тебе определенно стоит поцеловать его» Ягненок старается не реагировать — только нервно-предательски дергается ухо и они крепче сжимают в руках страницы книги, что лежит на кафедре. Они отворачиваются. И если жар и приливает к их лицу, то они это игнорируют. Агнец пытался убедить самого себя в том, что это дело бессмысленное — не приведет ни к чему хорошему. Напоминал себе на ежедневной основе что корона желает лишь одного — и грехопадение это не самая приятная, из возможных, вещь. Но чем дольше это продолжалось, тем бессмысленней становилось бороться — уж слишком красивы и привлекательны были слова короны и красочны перспективы. И наверное, это правда того стоило: ведь корона шепчет им о прикосновениях вновь, и Ягненок прислушивается — касается, осторожно и аккуратно, всякий раз когда Нариндер оказывается рядом. И чужая шерсть на ощупь мягкая, нежная — так сложно перестать ее трогать. Нариндер выглядит удивленным первые несколько раз, оставляет колкие замечания и комментарии, но позволяет этому случаться опять и опять. Осторожные касания незаметно превращаются во что-то более уверенное: Ягненок то и дело хватает бывшего бога за руку, прижимает к себе, когда нет никого рядом. Обнимают при прощании перед долгим походом и при встрече уже после. И пускай царапины от острых кошачьих когтей не самая приятная на свете вещь — это все равно того стоило. Затем прикосновения переходят в поцелуи — каждый раз болезненные и грубые — на губах то и дело остаются раны; рот болит и от противного привкуса ихора на языке никуда не деться — Нариндер только скалится в острозубой ухмылке, довольно слизывая кровь. Затем и поцелуев становится недостаточно. Они влюбляются и вопреки ожиданиям, любовь эта оказывается неожиданно нежной и хрупкой — несмотря на всю боль и озлобленность, что все еще остается где-то глубоко внутри. И этот грех, на удивление, оказывается слишком нежным, приятным и легким — и от того с каждым днем его хотелось все больше и больше. Словно в груди появилась огромная дыра — ее было невозможно заполнить до самого конца — она всегда расширялась и желанию большего не было конца. Обида и горе никогда не исчезнут — так и будут гнить, медленно отравляя. Но, может быть, этому новому чувству хватит времени похоронить все плохое. И, может быть, времени всего мира будет достаточно, чтобы залечить глубокие грубые раны. Ягненок хотел верить, что в отличие от многих, этот грех был безвреден, полезен и очень даже необходим. Будто бы ад ненадолго стал раем - чужое присутствие приносило покой, а прикосновения наслаждение. И несмотря на горькую обиду где-то глубоко: за предательство и одиночество, они все еще были аккуратны и заботливы. Никогда не принуждали и улыбки всегда были искренними, а намерения чистосердечными. Агнец никогда не пересекал черту, не угрожал и не навязывался. И несмотря на всю злость и недовольство Нариндера: за предательство и прощение, Ягненок все равно то и дело замечал, как сбивается с ритма и быстрее стучит в груди чужое сердце, стоило им только к черной шерсти прикоснуться; как дрожали костлявые руки, когда Ягненок обнимал бывшего бога и крепко к себе прижимал; с каким наслаждением Нариндер закрывал глаза всякий раз, когда они целовались, даже если весь рот заполнялся ихором и губы все были искусаны и кровоточили; как цеплялся за него черный кот по ночам своими острыми когтями — в исступлении, в тихих мольбах. И в чужом взгляде: боль и надежда, раскаяние и тоска. И неважно, насколько все это могло быть неправильно и порочно — не было уже никого в этом мире, кто бы мог за этот грех осудить. И никто в этом мире не смог бы этот грех им простить.