Тебя

      Ксюша ненавидела привязываться, потому что делала это моментально и так крепко, что разрывать отношения, совершенно любимые, каждый раз напоминало вырывание собственного сердца, которое, вопреки всеобщему мнению ее коллег, все же было. Однако, годы боли, предательств и одиночества если чему и научили Нечаеву, так это уверенности, что впускать кого-то нового в свое сердце она не станет. Ни за что. Потому что вновь собрать себя по частям уже не сможет никогда.       А потом появилась Скворцова. Ксюша не просто видела в ней себя, нет, она видела в ней отражение своего сердца. Наивного, временами глупого, но почему-то продолжающего упорно бороться за то, во что верило. Так и ее зайчонок шла вперед, на что-то надеясь и стараясь изо всех своих заячьих сил.       Как она ее поцеловала, Ксюша точно не помнила. Помнила наступление нового года, эту мерзкую, бесящую суету и понимание, что встречать очередной год ей предстоит в гордом одиночестве. Она помнила свой последний новый год, который праздновала, и каждый раз сердце от этого сжималось, ныло тупой болью. В тот день, когда Соня притянула ее голову и поцеловала, они оказались вечером одни, уставшие, голодные и совершенно не понимающие, ради чего оставляют в МПП огромный кусок своей жизни.       - Ксения Борисовна, - светлая голова просунулась в проем, и Соня устало улыбнулась. – Хотите еще кофе?       - Хочу домой, - буркнула начальница, откинулась на спинку стула и сделала затяжку. А на выдохе внезапно проговорила. – И встретить праздник с отцом.       В ту же секунду, как она это сказала, Нечаева пожалела. Вываливать на девчонку все это не хотелось, но та уже зашла в кабинет, мягко прикрыла за собой дверь и уже привычно опустилась неподалеку от Ксюши на колени. И эта привычка была такой нежной, такой до одури милой, что женщине хотелось прижаться к Соне посильнее, вжать ее в себя и никогда не отпускать. Но она гнала эти желания как можно дальше, потому что знала – ничем хорошим это не закончится.       - Почему вы не поедете к нему? Потому что и для него – разочарование.       Ксюша прикусила губу, чтобы признание не сорвалось с губ. Она ненавидела признавать ошибки, особенно не была готова считать ошибкой собственную жизнь, но стать разочарованием для отца, который в своей маленькой единственной принцессе души не чаял – больно.       - Не важно, зайчонок…       Прерывает Ксюшу поцелуй. Хотя нет, даже не поцелуй, а так, тыканье мордашкой в надежде на то, что Нечаева позволит. И она, удивительно, позволяет. Размыкает тонкие губы, чтобы тут же ощутить, как на нее, совсем по-хозяйски, усаживается Соня и углубляет поцелуй.       Ксюше кажется, что она сходит с ума. Жар, что накрывает все тело, отключает и голову, потому что иначе невозможно объяснить желание прижать к себе покрепче, разорвать поцелуй, но не остановиться, а спуститься губами по шее, сводя с ума и себя, и ее.       Нечаева знала, что должна остановиться. Чувствовала это, понимала, но не могла. И Соня, кажется, сходила с ума вместе с ней, будто все, чего она когда-либо желала: подставляться под горячие поцелуи, прижиматься сильнее и теряться в ощущениях от нахождения так близко.       - Мы должны остановиться, - прошептала Ксюша, замирая в миллиметре от кожи Сони. – Это очень плохая идея.       Ее дыхание обжигало открытую шею, так доверчиво демонстрируемую, и Соня не могла от этого отказаться. Не была готова, потому что сейчас впервые ощущала себя цельной, не пыталась угадать, что делать, не пыталась подстроиться. Она наслаждалась поцелуями, которых так долго ждала и хотела еще. Больше, ближе, ярче, глубже. Соня хотела всего.       - Я не хочу останавливаться.       Это был первый раз, когда они переспали. И там, в кабинете, все и должно было закончиться. Но судьба решила иначе. Или не судьба, а идиотски-упрямое сердце Нечаевой, которое, почему-то, решило, что Соня – лучший вариант для них. И для сердца, и для самой Ксюши, потому что последние лет десять они точно существовали по отдельности.       Новый год они вместе не встречали: она застряла с Тихомировым в машине, Соня вернулась к Дударю, и Ксюша надеялась, что ничего между ними не изменится. Ровно до того момента, как Скворцова не оказалась утром первого января у нее на пороге с бутылкой вина, остатками вчерашнего макияжа на лице и в той же одежде, в которой была вчера. Будто и не изменилось ничего.       - Что случилось?       - Я с ним рассталась.       Нечаева понятия не имела, что с этой информацией делать. Но, тем не менее, отошла в сторону, пропуская девушку в квартиру и забирая протянутое вино. Что делать дальше она понятия не имела, как, похоже, и Скворцова, которая прошла в гостиную, повесив куртку и осторожно, будто опасаясь, уселась на широкий серый диван в гостиной.       - Рассказывай, Скворцова.       Соня напоминала побитую собаку и смотрела также. Было утро, слишком рано для первого января, Ксюше очень хотелось кофе, Соне, видимо, тоже, и женщина, не дожидаясь рассказа, развернулась и ушла на кухню. Скворцова поежилась, не понимая, то ли у Нечаевой так холодно, то ли это ее морозит, но сидеть не стала: поднялась и быстро оказалась в небольшой, для такой квартиры, кухне.       Запах кофе моментально наполнил помещение и через минуту напротив Сони уже стоял горячий напиток, один запах которого обещал блаженство. И Скворцова даже понадеялась, что не будет у них странного, очень неловкого диалога, что Ксюша просто примет ее, такую, какая есть, но Нечаева лишь села напротив и выгнула выразительно бровь.       - Я рассталась с Дударем, - пробормотала девушка, глядя куда угодно, только не на женщину напротив. Однако, Ксюша фыркнула и их взгляды встретились. – Что?       - Ты с этого начала, вот что. А я хочу знать, что случилось.       - Неправильно это все, - прошептала Скворцова, теряя ту решимость, благодаря которой она и оказалась здесь. Ксюша с трудом сдержалась, чтобы не сыронизировать на этот счет, но вместо этого набралась терпения и сделала глоток. – Мы.       - Тогда что ты тут делаешь, если для тебя это неправильно? – гнев рвался наружу, и, кажется, в черных глазах он отражался так ярко, что Соня дернулась в желании сбежать. Но удержала себя на месте, понимая, что сформулировала мысль, как всегда, не так.       - Нет! Не мы с тобой. Точнее, мы, но…       - Скворцова, бесишь.       - Неправильно, что мы с тобой, но я и с Дударем, - гнев исчез также быстро, как появился, и Ксюша даже моргнула от неожиданности. Ее выбрали. Не просто хотят секса или отношений, а выбрали ее. – Тем более, я его не люблю, да и не любила никогда.       Ксюша отчаянно хотела спросить, но так сильно боялась услышать ответ, что язык будто прирос к небу, а сердце забилось где-то в горле. Голубые глаза Сони смотрели пристально и даже с какой-то надеждой, будто стоит Ксюше хоть слово сказать, и она все сделает, чтобы Нечаева не попросила. А она бы и сделала, потому что буквально молила: спроси меня.       Но Нечаева не спросила. Просто отставила кружку в сторону, перегнулась через стол и, притянув Соню за ворот, поцеловала. На вкус Скворцова была, как кофе с шоколадом и виски, и Ксюша пьянела от ее вкуса, буквально сходила с ума. И Соня отвечала ей тем же.       Это было лучшее первое января Ксюши за долгие годы. Лежа в кровати и гладя шелковистые светлые волосы, она наслаждалась. Соня была абсолютно расслаблена и, хоть понимала, что им нужно обсудить, что дальше, сейчас совсем не хотела портить момент.       Так они и просуществовали одиннадцать дней. Соня боялась разговор начать, а Ксюша боялась самого факта разговора. Все казалось таким неправильным, каким-то нереальным: ее связи не длились дольше пары ночей, этого не хотели ни она, ни ее партнеры или партнерши, однако с Соней все было не так. Слишком хорошо и слишком неправильно.       - Нам надо поговорить.       Они сидели на том самом диване, где первого числа Соня зябко ежилась и не знала, куда себя деть. Сидели в обнимку, нежно укутанные объятиями друг друга. Ксюша чуть повела плечами, сгоняя недовольство, и попыталась загнать эмоции поглубже.       - О чем? – Соня обернулась к ней и заглянула в темно-карие глаза. Раньше она боялась этого, как огня, но сейчас наслаждалась, изучая их каждую свободную минуту, впитывая, как они выглядят в разное время.       - О нас, - голос стал тише, и Скворцовой казалось, что она идет по минному полю. – Кто я тебе, Ксюш? Это просто секс или у нас есть шанс?       - А чего хочешь ты?       Нечаева прекрасно понимала, что просто перекладывает ответственность, но признать, что Соня ей нужна, что для нее эти дни были потрясающими – не может. Сердце, глупое, настырное, хочет вывалить все, как есть, но железный контроль Ксюши четко дает понять, что право на чувство у них нет. Желание – да, удовольствие – да, но не чувства. Это табу, это нельзя.       - Тебя, - просто отвечает Скворцова и даже плечами пожимает, будто это само собой разумеющееся. Ксюша на это лишь хмыкает, но улыбка сама собой расцветает на губах, а в груди теплеет и становится так нежнонежнонежно и хорошохорошохорошо. – Я хочу быть с тобой, не хочу, чтобы мы просто спали.       - То есть ты хочешь, чтобы это были отношения? – страх когтистыми лапами цепляет что-то внутри Ксюши, но она отгоняет его, засовывает как можно глубже, стараясь сконцентрироваться на голубых глазах, смотрящих на нее в надежде. Соня лишь кивает и продолжает смотреть: пристально, наивно, с надеждой. Она верит, что Ксюша не оттолкнет, хотя Нечаева понятия не имеет, чем это обусловлено. Но, с другой стороны, она и не отталкивает, лишь целует в макушку и роняет небрежно. – Ладно. Как хочешь.       А Соня жмется, как котенок, разве что не мурлычет, позволяя Ксюше погладить ее по волосам, поцеловать в лоб, скулу уголок губ, а затем перехватывает инициативу и целует сама: жадно, жарко, четко обозначая, чего хочет. И Ксюша, в очередной раз, дает ей это.