Исповедь

Больше всего я любил моменты после сильных истерик или моих попыток суицида. На душе всегда так пусто, но оттого легко. Наверное, это называют камнем, сброшеным с плеч. Эта пустота…Как чистый белый лист. Как снежное одеяло, нападавшее за ночь, еще не топтаное ничьей парой обуви. И ощущается это так же слегка морозно, но белым-бело и красиво. Наверное поэтому в последнее время я возвращался к этому все чаще, все чаще истерил в одиночестве в окружении четырех стен. Иногда выплескивал все на тебя, но мне, по правде говоря, это не доставляло никакого удовольствия и даже никакого облегчения. Все, что я когда либо ядом выплевывал в твою смазливую физиономию, было от безысходности. Но эти действия имели смысл только тогда, когда это был пик. Пик эмоциональной горы, с которой хотелось скатиться и умереть в завалах снега со сломанной шеей. А если это вымученная истерика или те самые безысходные оскорбления и выпады в твою сторону - все это не приносило облегчения. Зато когда жизненные обстоятельства загоняли меня в угол, мне удавалось взобраться на вершину этой горы. Тогда я чувствовал, что вот-вот скачусь вниз, по настоящему. Выплесну все, что накопилось внутри меня. Искренне, не вымученно. И каждый раз я брал себя в тугой ошейник из своих рук. И мне становилось легче после. Правда. Не знаю, испытывал ли ты подобное. Я никогда особо не интересовался твоим самочувствием. Но, думаю, тебе приятно будет узнать, что после каждого удушья, на доли секунды в моей памяти всплывало твое лицо. Твои щенячьи глазки и слегка розоватые щеки. Еще, в последнее время меня мучала изжога. Особенно по ночам, когда мысли заполняли собой все пространство. Я даже купил настенные часы в свою комнату, чтобы тиканье вытесняло хотя бы их треть из помещения, окутанного в полумрак. И то ли эта изжога была от моих вкусовых предпочтений, взрощеных в нищем детстве, то ли от желчи душевной. Своей зависти к другим людям я дал такое вот лирическое прозвище. Ты знаешь, принять тот факт, что я завидую кому либо, как оказалось, не было шагом к решению проблемы. Почему то я решил, что раз уж признался сам себе в этом, то можно возвести это чувство в абсолют. Дать себе карт-бланш на скотство. А потому я продолжал захлебываться в желчи, в собственном яде, прикрываясь на людях только тем, что «я осознаю это, я понимаю как это неправильно». Только недавно до меня дошло, что все мои эмоции были мне подвластны. Все же, змея сама решает когда в жертву впрыснуть яд. Ошибочно было перекладывать ответственность за свои слова и действия на что то, что якобы происходит само собой в моем мозгу. Дескать, я не могу ничего с этим поделать, я такой, какой я есть. И если раньше зависть меня мотивировала, то сейчас мои руки опускаются так же быстро, как и поднимаются. Мечты о собственном величии больше не приносят мне нужных импульсов, которые раньше побуждали сдвинуться с места хотя бы на шаг. Больше я не вижу в этом смысла. Хочу только той легкости, которая следует после истерики. Только теперь уже навсегда. Вечная тишина и покой, это ли не счастье? Когда я отказался от тебя, я снова сказал, что делаю это для себя, чтобы не рушить твою собачью картину мира, где я самый настоящий эгоист. Сказал это, на самом деле считая, что делаю лучше для тебя. Нечего связываться со мной. Утопленники всегда тянут за собой на дно. Но вот прошло уже столько времени: я покинул проект, наши пути разошлись. И я понял… Понял что не имел права решать за тебя. Никто не знает как будет лучше человеку кроме него самого же. Был бы ты достаточно умным - ушел бы сам от меня. Был бы дураком - остался бы с привязанным к ногам балластом. Но в любом случае, это было бы твое решение, твоя собственная ошибка, на которую имеешь право. А я не должен был распоряжаться твоей жизнью. Добивает еще то, что ты так просто принял это. И отпустил. После такой рефлексии и таких выводов, казалось бы, можно еще чуть чуть пораскинуть мозгами и найти решения проблем. Но ты удивишься, если я скажу, что эти умозаключения не новы для меня? Часть из этого всего я понял еще давно. Только из раза в раз я наступаю на те же грабли. Потому что они лежат на единственной тропе, которая мне знакома. Остальных путей я просто не вижу. Я слеп, я не умею по другому. И мне даже вообразить сложно. И даже все выводы мои - одна и та же пережеванная жвачка. Это все как детские кубики с буквами на каждой из сторон. Я составляю из них слова, каждый раз новые, но это по прежнему все те же блядские кубики. Я не могу выйти за их пределы, папа не купит мне новую игрушку, чтобы добавить новых вариаций. И это меня убивает. Перспектива прожить так всю жизнь… Ее в целом, даже перспективой назвать сложно. Это просто самое вероятное будущее, которое меня ждет. Потому что реальность жестока. Хотя, мне бы наверное жилось легче, если бы я думал об этом чуть меньше. А ты всегда говорил, что все не так уж плохо. Старался мне внушить веру в себя. И знаешь… Мне стоит признаться, что я делал вид, что и без тебя все знаю, что очевидно - я все смогу, хотя… Хотя за этим скрывался лишь тот факт, что единственный из нас к кому была обращена моя вера - ты. В тебе мне виделся свет. Теплый и солнечный. И эта рефлексия всегда об одном и том же, ты заметил? Сколько раз я возвращался к тем же темам, искал причинно следственные связи в своем поведении и мышлении. И что это мне дало? Я загнал себя в мышеловку, приняв сыр за осознанность, которая не оказалось панацеей от всех бед. Мне с каждой секундой только больше тошно от себя самого. Мне невыносимо свое бытие. В такие моменты я понимаю почему отец выбирал пьянство. Ведь все это так сложно, а убиться в хлам занимает всего пару часов беспрерывного питья всего, что горит. Потом еще пару часов на веселе, часик в собственной блевоте, пол ночи в сладком дреме и… Никакого самокопания. Спидран по жизни. Когда я сел за написание этого всего, я… я думал, что начну с того, что напишу про каждого, кто был в моей жизни. Сколько же скомканых бумажек о ненависти к отцу или вопросами взывающими к матери полетело в корзину. В одной из таких я даже извинялся. Чтобы не запятнать свою репутацию еще больше. Какое клише. Но потом я подумал, что это все не искренне. Что в своей последней реплике в этой трагикомедии я выбираю снова не свою роль. Поэтому ни перед кем извиняться я не буду и винить тоже никого не буду. Да и в целом, кажется, единственный, кому предназначена эта записка это ты, Несс. Наверное, мне жаль, что спустя столько времени я объявился вот так. Но ты же не успел отвыкнуть, верно? Я очень боялся растерять свою решимость пока буду писать это. Ведь так основательно подошел к делу я впервые. Даже лет в 14, когда я думал утонуть в проруби, и уже стоял в центре озера, глядя на течение, скрывающееся подо льдом, я… Я хранил в себе надежду на светлое будущее. Это грело меня во все тяжелые зимы, кроме этой. Потом эта надежда исчезла, но течение жизни принесло меня в Бастард Мюнхен, а там уже и к тебе. Удивительно, что с твоим отсутствием зимы стали морознее. Я хотел быть сильным человеком, поднявшимся с низов. Все титулы, деньги, крыша над головой и кубки достались мне кровью и потом. Временами даже в буквальном смысле. Но все это я перечеркивал каждый раз, когда валялся на холодном кафеле, жадно хватая воздух. И смотря на себя в зеркало, на следы на шее, синее моих роз, я видел слабака. А ведь я хотел быть для тебя примером. Буквально на днях, добивающей меня мыслью стало то, что ты оказался сильнее меня. Прямо таки пулей меж ослепленных глаз. Я хотел вести тебя за собой. Но ты вместе со мной тонул.Мне жаль. Это извинения? Нет, это исповедь. Самая настоящая. Но если бы я стоял в церкве, уткнувшись лбом в крест, я бы не смог сказать ни слова. Даже сейчас я впервые так откровенен с самим собой. И с тобой. Мне всегда приятно было твое присутствие. Как ненавязчивое напоминание, что я все еще чего то стою. Кого то стою. Прощай.