Безупречный жёлтый

Когда мне было двадцать пять, в книжном магазине, что находился на перекрёстке улиц в Токио, я встретил свою учительницу литературы из старших классов. Её звали Каори Накаяма. Каори была высокой статной женщиной с прекрасными чёрными блестящими волосами, белой кожей и глубоким, всегда немного дерзким взглядом. Я отчётливо помню, как смотрели на неё мальчики в классе, когда Каори ходила вдоль зелёной доски в своей строгой угловатой форме, с вечно вздёрнутым вверх подбородком, будто она была не учителем, а надзирательницей в тюрьме. Не было в ней ни капли той мягкости, которая присуща практически всем японкам, особенно тем, что связывают свою жизнь с преподаванием. Но Каори и не была до конца японкой. Спустя некоторое врямя после моего выпуска я узнал, что её мать иммигрировала из северной Англии. И, быть может поэтому, было в Накаяме что-то предельно отличающиеся от местных женщин: моих учительниц, сестер, бабушек и матери. И это что-то всегда создавало вокруг неё ореол пленительной загадочности, хотя, вероятно, она сама по себе была женщиной очень своеобразной. Во время моего обучения в выпускном классе Каори было тридцать лет. Но в тот день, когда мы встретились в маленьком книжном магазине спустя почти восемь лет, ей всё ещё было тридцать. Я увидел её и подумал о том, что она совсем не изменилась внешне. Разве что было нечто в её лице грустное и немного усталое. Что-то похожее на майский дождь. Конечно, она выглядела старше. Но мои глаза не замечали налёта времени на её лице. Через три книжных полки с классической литературой на меня смотрела моя молодая, строгая, холодная учительница по имени Каори Накаяма. Но её по-английски голубые глаза чуть потеплели, когда встретились с моими. В них больше не было той дерзости, которую я помнил, разве что какая-то едва уловимая растерянность. — Привет, Хиро, — просто сказала она, немного наклонив голову в кивке. — Здравствуйте, Накаяма сенсей, — негромко ответил я и улыбнулся. Я был рад рад её видеть, потому что один только вид Каори напоминал мне о запахе школьных классов и стуке мела о поверхность доски. Была весна. В больших окнах за спиной Накаямы цвела сакура. На плечах её был лёгкий белый плащ, в руках такого же цвета маленький зонтик, на губах тёмно-красная помада. Передние пряди волос были заколоты на затылке канзаши с красными цветами. Я сразу фантомно почувствовал её запах, как-будто в миг всё пространство вокруг пропиталось им. Вишня и жасмин. Не навязчивый аромат, который всегда заставлял сердце стучать быстрее, когда она подходила к моей парте, чуть склонялась и говорила вкрадчиво и тихо: «Мне понравилось ваша работа, Такаги. Очень неплохо. Но стоит уделить больше внимание…». Я до сих пор не имею никакого понятия о том, чему стоило уделить больше внимания. Я не слушал, – её запах вечно крал моё внимание. Я пригласил Каори выпить кофе вместе со мной в чудесной кофейне, которая находилась неподалёку. Она, недолго думая, согласилась. — Вы хотели что-нибудь купить здесь? — поинтересовался я, когда мы выходили из книжного. — Я снова искала что-нибудь, что могло бы меня заинтересовать. — Вы нашли то, что искали? — Увы, снова провал, — сказала она серьёзно, но затем сразу бодро улыбнулась, когда мы оказались на залитой послеполуденным солнцем улице. — Сегодня воздух невероятно свежий, не находите? Это редкость для больших городов. — Вам нравился воздух в Сидзуоке? — спросил я, щурясь от прямых лучей. Несильный порыв ветра наконец донёс до меня аромат её духов, но это не была вишня с розой. Это был бергамот. Я даже знал, какие конкретно это были духи. Сколько они стоили. Я знал их нижние ноты: апельсин и гардения. — Море всегда делает воздух более… – Каори вгляделась в моё застывшее, побледневшее лицо. – Вы в порядке, Такаги? — В её голосе не было беспокойства. Только ровный вопрос. Мне показалось, что она всё поняла, и странное неуместное предположение уже хотело было сорваться с моих губ, но Каори вдруг сказала: — Кажется, вы только что осознали, что пригласили меня на свидание, даже не зная о моём семейном положении! — Она театрально приложила ладонь к губам и расширила глаза в мнимом ужасе. — А я всегда подозревала, что вы ловилас и вертихвост, Хиро! Всё, что она говорила, она говорила одним и тем же тоном, не повышая, не изменяя его ни на йоту. Ещё в школе это создавало впечатление, что Каори наплевать абсолютно на всё вокруг, и каждое слово вылетает из её рта только по причине того, что это необходимо. Пожалуй, данная её особенность сразу смущала любого мужчину, который был в ней заинтересован. Но мне не было до этого никакого дела. Разумеется, в юношестве она будоражила моё воображение, но я никогда не имел на эту женщину никаких планов. — Вы правы, Накаяма сан. Я со школьной парты мечтаю о вашем внимании, и вот наконец мы остались одни, и на нас не смотрит сотня чужих глаз, — рассмеялся я. — Но, правда, что на счёт вашего семейного положения? Простите мою дерзость, но я не вижу на вашем пальце кольца. Я посмел предположить, что вы не замужем. А даже если бы вы были, я всё равно бы вас пригласил, потому что желание поговорить с любимым учителем после стольких лет — совершенно естественно, как вы считаете? Каори открыла свой зонтик, чтобы укрыться от солнца, и взглянула на меня с удивлением. — Я была вашим любимым учителем? — Я любил литературу. И вы мне нравились, потому что хорошо преподавали этот предмет, — я пожал плечами и добавил с лёгкой усмешкой: – А ещё потому что были самой красивой женщиной во всей префектуре. — Вы чересчур откровенны для японца, — Каори сощурила глаза и стала похожа на кошку. — После смерти Наоко я уехал учится в Америку, и там перенял кое что у моих друзей. Однако я никогда не был скромником. Я заметил, что Накаяма хотела что-то сказать, но промолчала, нахмурившись. Мы подошли к кофейне, и суетливо бегающая официантка предложила нам сесть на улице под навесом. Каори с ходу заказала шоколадный пудинг и макиато. Я попросил принести мне тоже самое. — Уже бывали здесь? — спросил я. — Эта место любимо мной уже много лет. Воздух был тёплым и пах цветами. Каори расстегнула плащ, и я увидел простого кроя белое платье под ним. Она закинула ногу на ногу и слегка откинулась на спинку стула. Её осанка была безупречной. — И как вам? Понравилась Америка? — Мне хорошо везде, если у меня в кармане лежит кошелёк, набитый деньгами, а в сумке книги, набитые знаниями, — протянул я, не без удовольствия наблюдая, как её красные губы медленно растягиваются в улыбке. Каори отвела взгляд в сторону, сфокусировав его на подрагивающей розоватой листве, и спросила, чуть склонив голову набок: — О чём вы сейчас думаете? — О том, что вы не похожи на других моих учителей, — честно ответил я. — Да, в чём же отличие? — Она поджала губы и снова повернулась ко мне. Я подумал и сказал: —Мне легко говорить с вами. Будто не было всех этих лет. В её глазах замаячила какая-то странная эмоция. Каори будто снова хотела мне что-то сказать, и снова только нахмурилась. В этот момент официантка принесла кофе и пудинги. — Почему вы в Токио, Накаяма сан? — спросил я, медленно запуская десертную ложку в мягкий десерт. — Неделю назад я прилетела из Лондона. Завтра хотела ехать в Сидзуоку, но, возможно, задержусь здесь ещё на пару… — она замолчала на пару мгновений. — Хиро, а вы что делаете в Токио? Как давно вы вернулись из Америки? — Пару дней назад. Я прилетел, чтобы навестить семью и Наоко. Через пару часов поеду на станцию. Каори кивнула и опустила глаза на смазанный узор кофейной пенки. Её ресницы были поразительно длинными и прямыми. — Что вы делали в Англии? — спросил я с неподдельным интересом в голосе. — Жила, — Лицо Каори стало на ту минуту, пока она молчала, абсолютно нечитаемым. — Училась на модельера, — она усмехнулась, как будто считала этот факт своей биографии довольно забавным. — Когда вы уехали из Японии? Красный след от помады остался на ободке чашки, которую Каори отставила в сторону. Она принялась за пудинг, всё ещё не поднимая глаз. — Семь лет назад. — Послышался шорох крон стоящих близко к веранде деревьев, как будто их возмутил её ответ. Я хотел было спросить о причине переезда Каори, но она резко выпрямилась и с большим любопытством спросила: — А где учились вы, Хиро? Наш разговор перетекал с одной темы на другую, так что ни я, ни Каори не заметили, как солнечный свет начал приобретать рыжий оттенок. — Кажется, мне пора, Накаяма сенсей. — Я встал из-за стола, после того, как официантка забрала оплаченный счёт. — Было очень приятно говорить с вами. Надеюсь, вы сможете выделить немного времени, чтобы мы встретились снова в Сидзуоке? Каори неспешно поднялась из-за стола и посмотрела на меня со смесью уверенности и непонятной горечи. — Могу я поехать вместе с вами, Хиро? — Накаяма дёрнула подбородок вверх и мне показалось, что её глаза стали более влажными. — Вы хотите поехать в Сидзуоку прямо сейчас? — недоуменно уточнил я. — Вместе со мной? — Да, именно. Все мои вещи собраны, мы заедим за ними. Здесь… Не далеко. Вы не против? — Конечно нет, Накаяма сан. — Её лицо было полно такого беспокойства, что мне стало не по себе. — Минуту, я вызову такси. Где находиться ваш отель? *** Мы прибыли на вокзал немного раньше, чем следовало. Солнечный свет совсем поблёк, воздух стал прохладнее и свежее. Каори быстрым шагом направилась в сторону кабинки для курения. Каблуки методично застучали о бетон платформы. Я последовал за ней. Из кармана пальто она на ходу вытащила металический портсигар и уже через мгновение подожгла тонкую белую сигарету, ещё не дойдя до курительной зоны. Я задержал взгляд на её длинных и тонких пальцах. — Надеюсь, вы не против. — Она скользнула по мне взглядом и снова задумчиво уставилась в сторону. Дым сигарет пах ментолом. — Вашему образу больше подошёл бы мундштук, — усмехнулся я и тоже достал пачку из кармана. Каори усмехнулась. — Вы удивлены? — спросила она. — Немного, — прищурился я, стряхивая пепел. — Вы немного загадочны. — О, нет, точно нет. Мне необходимо ехать с вами, потому что в таком случае чувство вины придушит меня с большей вероятностью. Я поднял брови, не понимая. — Вины? За что же вам испы… — Забудьте, я говорю лишнего, — Каори резко впечатала бычок в пепельницу. — Нам пора. Наши места, к счастью, находились в достаточном отдалении от шумной компании туристов. Накаяма села возле окна и достала из сумочки сборник стихотворений. Около получаса мы ехали молча, потом я снова услышал её приятный голос: — Я хотела сказать вам, Хиро… — Каори замялась, потом тяжело вздохнула. — Я хотела выразить вам свою скорбь, по поводу смерти вашей сестры, но, кажется, я всё никак не могу подобрать нужные слова. Мне очень жаль. И ей действительно было жаль, хотя ничего в мимике лица Накаямы не выдавало этого. Я просто чувствовал её глубокую печаль, слышал в ровном голосе неясный надлом. Так говорили о Наоко в мой семье. — Спасибо, Каори. Я удивлён, что вас до сих пор так трогает её смерть. За окном мелькали дома и цветущая зелень, всё это в пыльном розоватом свете и выглядело почти игрушечным. — Разумеется, потому что Наоко… — Накаяма оборвала саму себя и устало коснулась век. — Она была не только лучшей моей ученицей, но ещё и.. очень доброй, талантливой девочкой. И это не пустые слова. — Она тоже любила читать стихотворения в дороге, — вдруг вспомнил я и увидел тёплую улыбку на губах Каори. — Да, хокку. Я помню, она и сама замечательно их сочиняла, — Каори посмотрела на свой сборник и добавила: — Но я люблю зарубежных авторов. Я помолчал, потом, когда за окном снова замелькала сакура, почти про себя сказал: — «Цвет вишни. В красоте её… — Блуждает странник вечности», — закончила за меня Накаяма. Я резко повернул к ней голову, но Каори смотрела на обложку книги с нечитаемым выражением. — Она показывала мне свои сочинения. — Наоко? Показывала вам? — Я почти фыркнул. — Она никогда ничего никому не… — Неужели она стала бы спрашивать мнение брата о своих сочинениях? Простите, но вы мало похожи на учителя литературы. — Каори подняла голову и я увидел в её глазах что-то похожее на снисходительную насмешку. Она часто смотрела так на людей ещё в мои школьные годы, потому я не удивился. Кажется, это была визитная карточка этой женщины. Но эмоция только лишь мелькнула, и Каори прикусила губу. — Простите, Хиро. Это звучало.. не вежливо. Я рассмеялся: — Вы, Каори, мало похожи на человек, который не высказывает своего мнения. *** Мы попрощались на станции в Сидзуоке. Я проводил взглядом такси, в которое села Каори, и направился к автобусной остановке. Моя семья встретила меня как всегда очень радушно. В родительском доме в тот день, помимо отца с матерью, была так же моя старшая сестра Юи. Каждую весну, двадцать второго марта, мы собирались, чтобы снова с теплотой вспомнить о нашей Наоко и вместе навестить её могилу. Мы поужинали, а после я отнёс к буцудану Наоко миску с маминым рисовым печеньем и зелёный чай. Мой взгляд застыл на подрагивающем огоньке свечи. Пахло воском и благовониями, и я снова вспомнил о том, как смешно она морщила нос от подобных запахов. В центре алтаря стояла довольно крупная фотография моей младшей сестры в школьной форме. Едва ли можно было отыскать фотографию, на которой Наоко смотрела бы прямо в объектив. Эта не была исключением. Взгляд её был направлен чуть в сторону, он не выражал ничего определённого. На худом красивом лице застыло выражение задумчивого спокойствия. Волосы, подстриженные по плечи, были идеально гладкими, и чуть подкручивались внутрь на концах. Эта фотография была сделана мной за месяц до её самоубийства. Наоко было семнадцать. Я прочитал молитву и смахнул с щёк тёплые дорожки слёз. С губ сорвалось почти немое и привычное: — Спи, малышка. На следующий день я отправился на кладбище вместе со своей семьёй. Погода была пасмурной, но ветер ласково касался лица. Я представлял, что так касается меня Наоко, её дух, прилетевший на пустынное кладбище, чтобы увидеть своих родных. Мама долго плакала, Юи гладила её по спине, отец и бабушка стояли молча, однако глаза их говорили бесконечно много. Через некоторое время ушла мама с Юи, потом бабушка и отец. Я остался один, хотя чувствовал неизбежность дождя и прощания. Через некоторое время я почувствовал за спиной чьё-то присутствие и обернулся. — Здравствуйте, Накаяма сан. Она поравнялась со мной и наклонилась, чтобы положить рядом с розами и хризантемами пять веточек белой сакуры. — Здравствуй, Хиро, — грустно поприветствовала она, и, выпрямившись, вскинула голову к потемневшему небу. Вдалеке послышались раскаты грома. — Она любила «Маленького принца» и грозы. Ливни, что, не успокаиваются. Я помню, все бежали из школы домой под зонтами в сезон дождей, а она каждый день шла домой, словно прогуливалась под мягким солнцем. Без зонтика, – сказала Каори мне, а казалось, что небу. Она улыбнулась и добавила: — Меня не должно тут быть. — Почему? — искренне удивился я, всматриваясь в печальное и тревожное лицо Накаямы. Она начала заламывать руки и отвернулась от могилы Наоко. — Я…— Каори судорожно вздохнула и прошептала одни губами: — Простите меня, Хиро. — Я не… — Мне пора домой. — Каори быстрым шагом пошла по-направлению к дороге. Я пошёл следом за ней. — Вы пришли пешком, Накаяма сан? — Она кивнула, хмурясь. — Могу я отвести вас домой? Уже темнеет и скоро пойдёт дождь. Каори резко остановилась, с минуту взвешивала что-то в своей голове, но в итоге согласилась. Её взгляд был мрачным и тяжёлым. — Вы хороший человек, Хиро, — вдруг протянула она медленно, когда мы сели в машину. По стеклам начали барабанить мелкие капли. Я включил радио и поставил низкую громкость. Потом ответил ей, пожимая плечами: — Я просто человек. Как и вы. — Нет, — Каори будто на несколько секунд задержала дыхание, качая головой. — Можно мне покурить? — Конечно. Дом Каори находился недалеко от кладбища рядом с небольшим полем. Остальные дома на той улице находились на приличном расстоянии друг от друга, что создавало полное ощущение уединения. Перед домом цвела белая сакура, напротив, через дорогу, стояла милая скамейка в тени раскидистого клёна. Я остановил машину и тепло улыбнулся Каори. Мне не хотелось прощаться так быстро, однако я понимал, что говорить об этом будет неуместно. — Спасибо, Хиро. Доброй вам ночи. — Накаяма легко коснулась моего плеча и вышла из машины, и, нисколько не пытаясь укрыться от дождя, пошла к дому. Я проводил её взглядом, думая о странности нашей встреч в Токио. Её уход оставил чувство незавершённости, недосказанности, какой-то пустоты. И я почти знал, что она оставила портсигар на консоли автомобиля. Почти ожидал этого. — Накаяма сан, постойте! — Она развернулась прямо у двери и, кажется, сразу поняла в чём дело. — Вы кое-что забыли. Я протянул ей портсигар, и мы стояли просто глядя друг на друга несколько секунд. За эти секунды я сумел прочесть в глазах женщины столько противоречивых эмоций, что наконец в полной мере почувствовал в воздухе ту недосказанность, которая фонила с момента нашей встречи в Токио. Но отчего-то до этого момента я упорно выбирал не замечать её. — Вы… хотите мне что-то сказать? — неуверенно спросил я, когда Каори наконец взяла портсигар из моих рук. Она устало выдохнула: — Зайдите пожалуйста в дом. Я должна отдать вам одну вещь. Я заинтересовано прищурился, но Накаяма уже отвернулась, чтобы отпереть дверь. Хотя фасад дома выглядел довольно типично для сельской местности Японии, интерьер внутри был выполнен в западном стиле, не отягощенный излишествами. Свет в доме был мягким, приглушенным. Светлая мебель, подобранная с безупречным вкусом, гармонично смотрелась с полом из тёмно-коричневого дерева. На обеденном столе стоял графин с водой, рядом в корзине лежали лимоны. Воздух пах приятно и свежо. — Подождите здесь. — Каори сбросила туфли и плащ, быстрым шагом подошла к лестнице, затем обернулась ко мне: — Простите мою негостеприимность, Хиро. Я совершенно вымотана и не готова сейчас вести задушевные беседы. Слова звучали рвано, нервно. — Ничего, я понимаю. Вы… — Всё в порядке. Пока Накаяма была на втором этаже, я продолжил рассматривать интерьер дома. На столике перед диваном стояла ваза с клубничными леденцами, лежала небольшая стопка пластинок. Рядом с книжным шкафом, на фоне тяжёлых плотных штор стояли несколько искусственных растений. Дольше всего мой взгляд задержался на пианино в гостиной. На нём стояли маленькие винтажные часы и переполненная пепельница. Когда Накаяма вновь очутилась передо мной, я сразу острожно поинтересовался: — Вы играете? — Уже нет, — прохладно ответила она, протягивая мне небольшую картонную коробку, перевязанную бичёвкой. — Вот, это вам. Прошу, откройте завтра, не раньше одиннадцати. — Вы полны тайн, Накаяма сан. Это может заставить меня влюбиться в вас, помилуйте юное мужское сердце, — усмехнулся я, забирая у неё коробку. Чуть встряхнув её, добавил: — Кажется, это книга? Каори долго смотрела мне в глаза, и взгляд её горчил. — Вы удивлены подобному подарку от учителя литературы? — в конце-концов спросила она, комично приподняв брови. — Пожалуй, нет. — Вам нужно идти, Хиро. — тон её не принимал возражений. — Конечно, Накаяма сенсей. Мне пора, — Я поклонился, улыбаясь. — Надеюсь, мы встретимся снова. — Если судьбе так будет угодно. Её влажные голубые глаза поблёскивали в желтоватом свете лампы. Какой красивой она была в мгновение нашего прощания, какой печальной. Каори знала, что мы не встретимся больше. Знала, что в последний раз видит мой неведающий, очарованный ею взгляд. Я сделал так, как она просила: открыл коробку после одиннадцати, хотя ждать было ужасно мучительно, так как я совершенно не мог представить, чем обернётся разгадка той самой недосказанности между мной и Каори. Я отчего-то так же чувствовал, что в этом как-то замешана Наоко. Я сел на диван, скрестил ноги и, разрезав верёвку, медленно снял крышку. В коробке лежал тёмно-красный блокнот, смотрел на меня и усмехался, говорил бархатно: «Ты действительно не захочешь знать, как это произошло». Мне вспомнилась суббота, третья суббота после смерти Наоко, когда я вспомнил о вещи, которая, кажется, была продолжением её руки. Блокнот. Стоило только бросить на него взгляд, как Наоко сжималась, напрягалась, как кошка, готовая к прыжку, почти шипела. И в светло-карих зло блестело: «Отойди, не смотри, не смей трогать». Они постоянно меняли форму и цвет, и, как только заканчивался один, сразу же появлялся другой. Куда пропадали законченные блокноты одному богу было известно. После трёх дней безуспешных поисков хотя бы одного из них, я оставил попытки, решив, что перед смертью Наоко спрятала или выбросила свой последний, тёмно-красный таинственный блокнот и его предшественников. Но теперь я смотрел на матовую, чуть потёртую обложку и не мог поверить своим глазам. Рисунки, поэзия, книги — это было тем, чем дышала моя сестра с самого детства. Не по годам развитая, она однако была одинока, и единственными её друзьями были баночки акварели, ручки и листы бумаги. Моя семья считала, что именно одиночество и не способность выстроить дружеские отношения со сверстниками привели к тому, что ночью двадцать второго мая Наоко выпила смертельную дозу снотворного. Но я не был в этом уверен. Однажды июльским вечером мы остались дома одни. Было жарко, привычно тоскливо пели цикады, я готовил холодную лапшу, а Наоко сидела рядом и намазывала на свои пальцы толстый слой жёлтой акриловой краски. Мы говорили о всяком. — Тебе не одиноко, сестрёнка? — поинтересовался я, повернувшись через плечо. — Всегда одна, в своих мыслях. Сваришься в них скоро. — Я ни о чём не думаю, Хиро. Просто наблюдаю, — спокойно ответила Наоко, потом добавила, вытягивая перед собой разукрашенную руку: — Мне не интересно слушать болтовню одноклассников. И я совсем не чувствую себя одиноко. — Мама волнуется, — вздохнул я, ставя перед сестрой миску с лапшой. — Может хотя бы попробуешь найти друга по интересам, или… — Мы в ответе за тех, кого приручили, слышал такое? А я… — Наоко встала, подошла ко мне и приложила измазанную краской руку к моей белоснежной майке. — Ненавижу ответственность. — Она громко рассмеялась. — Наоко! — Я почти задохнулся от возмущения, и не мог больше вымолвить ни слова. — Прости, её белизна слишком манила мою солнечную руку. — Она, всё ещё посмеиваясь, села обратно за стол. — Приятного аппетита, братишка. Воспоминание растаяло, отозвавшись горьким комом в горле. Я взял в руки блокнот и, затаив дыхание, открыл его. На первой странице мягким карандашом был изображён завтрак, который обычно мама подавала в выходной день: рисовое печенье в стеклянной миске, маленькая чашка чая, свежие фрукты и омлет. Подписано: «Тишину утра Разбивает песенка Юи — День пробуждается» Затем следовало несколько страниц быстрых карандашных набросков, более всего уличных котов и осенних клёнов. Четвёртая страница, рисунок маркерами в пастельный оттенках: Знакомая дорога, по которой мы обычно ехали в школу на велосипедах, залитая утренним солнцем. Большие оранжевые кроны занимают собой практически всё пространство листа. Подписано: «Плач скворца. Под ногами тропа шепчет — Ушедшего лета сны» Пятая страница, снова рисунок маркерами, но небрежный, совсем нечёткий: Несколько пустых парт, лист с каким-то бланком на одной их них. Никакой подписи, только несколько выразительно-красных вопросительных знаков в углу. Дальше шли невнятные пятна краски, какой-то рисунок, полностью замазанный тёмно-синим маркером. Я снова перелистнул плотную кремовую страницу и почувствовал, как начали неметь пальцы и колотиться сердце. Я увидел руки Каори. Множество рук Каори: они были изображены с невероятной скурпулёзностью. Полупразрачная, неяркая акварель словно была создана для такой же полупрозрачной кожи рук Накаямы, оттенок был передан в точности. Руки с бежевым коротким маникюром. Руки, держащие стопку листов. Руки, сложенные в замок. Руки, красивые руки Каори… Они занимали пять следующих листов, на пятом снова была подпись: «Мерещится всё чаще Солёный дикий шторм. Нежна, как майский сон, Как лепестки пиона. Я влюблена?.. Пожалуй, влюблена. Но я прошу тебя, мой шторм Я умоляю, соль моя Не говори мне «да» — Всё разобьётся» Я зажмурился, сжал губы. Неприятное, раздирающее чувство поднималось от желудка до самого горла и перекрывало дыхательные пути. Мне стало физически чертовски больно. На шестом листе было изображено жёлтое дерево на фоне пасмурного неба, такое же жёлтое, как пятно на моей старой, безупречно-белой футболке. Подпись: «Мир плачет. О тебе плачет? Жёлтый — цвет любви» Потом… Потом всюду была Каори Накаяма. Акварелью или карандашом, разноцветными ручками, маркерами, акрилом. Я стремительно и жестоко был поглощён историей уже давно ушедшего года, чужой историей, нисколько мне не принадлежащей. Каори заполнила красную тетрадь до последнего листа. Я видел множество её аккуратных тонких губ и рук, нарисованных отдельно от всего тела. Наброски со спины, профиль, уши с маленькими серёжками, и много-много голубых её глаз. Среди набросков везде была спелая красная вишня и маленькие белые цветочки жасмина — духи, всё заполняющие, как это было и в жизни, тогда, когда Каори ещё ими душилась. Теперь все пейзажи были наполнены ею, её уходящим силуэтом или наоборот приближающимся. В какой-то момент стало больше карандашных набросков. Я увидел столик того самого токийского кафе, где мы пили с Каори кофе, и два пудинга на нём. В уголке маленькими буквами:«Короткая вылазка в Токио. Кафе «MiMokko». На соседнем развороте пианино, что стояло в гостиной Каори. Рисунок был подписан: «В музыке белого цветка, Утонет мир. Слушать — значит любить» Быстрый набросок голого тела Накаямы впечатался в мои зрачки, и я отложил блокнот в сторону. Возможно, это была фантазия Наоко. Возможно, нет. Я запустил пальцы в волосы и из горло вырвался полу-стон полу-всхлип. Для меня в этот всём было слишком много неправильного, необратимого. Не в том банальном смысле, который обычно вкладывают люди в эти слова, когда слышат о неподобающих отношениях. Нет. Это даже не слишком шокировало меня, однако мозг мой работал быстро, и чем больше я понимал, тем сложнее было переварить правду. Но я вскоре снова потянулся к блокноту. Чёрный. Безупречно чёрный встретил меня, как будто ждал, знал, что обязательно наступит его очередь. Замазанные рисунки — их было около пятнадцати. А далее всё исписано одним только словом, коротким именем, но была в нём боль. Даже теперь, спустя столько лет. Каори Каори Каори Каори Каори Каори Каори Каори И ещё сотни «Каори» кривым, спешным, знакомым почерком. Потом я прочитал стих, что шёл на следующих нескольких страницах: «Я хочу, чтобы боги простили мою любовь Иначе как мне жить? Бесподобное грехопадение Сладкий, гречишный мёд Я взвываю к тебе во снах И наяву, когда нет вокруг чужих глаз Боги видят твою улыбку И они прощают нас Прощают Моя красивая умная женщина Играет мне «Лунный свет» по вечерам И шепчет на ухо в тёплом полумраке: «Моя роза. Моя милая роза» И я сдаюсь. Под сводом ночей мне всё чаще кажется Что мы уже встречались тысячи лет назад В начале времен На восходе синего солнца в Африке Там и тогда Ты была такой же восхитительной Всё ещё восторгалась английской классикой А я всё ещё носила эти нелепые школьные юбки И краснела от одного твоего взгляда Вчера я сказала, что люблю тебя, как любят цветущую сакуру Сакуру нетрудно любить Но цвет её скоротечен Оттого особенно ценен и печален, правда? Пусть ты просто цветущая вишня Пусть я просто интересная книга Так, на перебивку Мне всё рано Ты — моя последняя станция Мой солнечный жёлтый Тысячи маленьких цветочков Уже опавших, играющих с ветером Я знаю Жизнь будет мукой Без запаха твоих духов Мягкого звука пианино и долгих наших разговоров В пустом прохладном классе Я знаю…» Последним был набросок акварелью фасада дома Каори. Вечер, цветущая маленькая сакура под окном, горящий жёлтый свет в большом окне. Два силуэта — мужской и женский. Он целует её в шею, обнимая за талию. Красивый набросок, хотя мазки краски временами подрагивали, вторя когда-то их создававшим рукам, да и в парочке мест размыли нежные вечерние цвета капли слёз. Чувственный, если забыть все предшествующие ему страницы с вывернутым наизнанку сердцем моей сестры. Он никак не был подписан. Я убедился, что дальше шли лишь пустые страницы и захлопнул блокнот. Было такой глупостью, ехать к ней, наверняка зная, что застану только пустой дом. Она уехала до одиннадцати, я знал. Но надеялся хотя бы на короткую записку. И моя надежда оправдалась. Конверт с письмом торчал из блестящего под солнцем чёрного почтового ящика. Я поспешно скрыл его и достал записку со следующим содержанием: «Мне было так стыдно, Хиро. Я не буду просить прощения. Просто знайте, что мне очень жаль. Я до конца не знаю, было ли моё решение верным, облегчила или усугубила я ваши страдания, но я бы никогда не простила себя, если бы не отдала вам эту неприглядную правду. Вы всегда имели права знать, Хиро. И никогда не имели права относиться ко мне так радушно. Я думаю, вы поняли всё правильно, и нет причин разъяснять всю суть изображённого и написанного вашей сестрой в её блокноте. Она оставила его у моей двери, когда рисовала последний набросок, и обрекла меня тем самым на вечные угрызения совести и необъятное чувство вины. Я не строю из себя жертву. Просто хочу, чтобы вы поняли, что мой поступок был отвратителен, и я до сих пор расплачиваюсь за него душевными терзаниями. Вы вправе ненавидеть меня. Презирать меня. Даже убить. Только ни за что не думайте о Наоко ничего плохого и недостойного, если такие мысли вдруг прокрались к вам в голову. Она была просто девочкой, попавшей под прицел моей глупой эгоистичной прихоти, но так или иначе, я была за неё в ответе. Но в итоге не смогла сберечь ни её, ни себя. Я ранила такое красивое, молодое, сияющее сердце; искалечила глубокую, ранимую душу, и это худшее бремя. Моя жизнь после смерти Наоко стала сплошной полосой из самобичевания и ненависти к себе. И я заслужила. Я уже говорила вам, что если мы и встретимся с вами ещё раз, то только по воле судьбы. Что ж, не думаю, что смогу посмотреть вам в глаза в таком случае. Надеюсь, вы сможете простить меня хотя бы за то, что я так долго тянула с блокнотом. Наверное, это было лишним, но ваша теплота грела моё сердце, и мне так не хотелось разбивать ваше. Каори»