Стигмата

Придите ко Мне все труждающиеся и обременённые, и Я успокою вас.

От Матфея 11:28

***

      Вай стоит у зеркала, затягивая галстук на шее и поправляя воротник накрахмаленной белоснежной рубашки. Пытается расправить плечи — пиджак не по размеру стесняет движения, из-за чего она хмурится и сутулится, всматриваясь в омут туманных глаз.       Стук в дверь.       В мутной воде расплывается миротворческая форма, золотом блестит значок на поясе — через секунду окажется на земле, сорванный.       Дождь стучит по отшлифованным и отполированным крышам Пилтовера, гулко отдаваясь и заглушая хаотичные мысли. Одежда пропитана насквозь, неприятно липнет к коже и облегает тело, по которому уже бегут мурашки.       Она не слышит сырости вокруг, не чувствует окоченевших пальцев под бинтами, не видит света фонарей, мелькающих время от времени. Но это и не важно. Вай почти дома.       Дом. Там так же холодно и противно, а грузное небо давит на сознание. От мыслей об узких улочках Зауна становится тепло, почти жарко.       И от этого тепла перед глазами мелькает огонь, всеобъемлющий и поедающий даже пилтоверский бетон. Поедающий тела, разорванные на части и с множеством отверстий от пуль, покрытые противной корочкой, что разрушится от малейшего прикосновения и превратится в прах, в пепел почти позабытого нижнего мира. Такой близкий Вай, но такой далёкий верхним. Им придётся научиться уживаться с ним.       Тяжёлые ботинки противно чавкают по лужам, обезвоженные, пытаются напиться. Она шагает, иногда пытается бежать, но хромает. Отказывается от идеи. И понимает, что идёт не в направлении Нижнего города. Не понимает лишь, куда именно, но знает, что обязана добраться.       Ноги сами ведут в единственное место, где ещё остался шанс на принятие. И Вай находит себя перед вратами особняка. Собирается с мыслями и держится за прутья, пытаясь отдышаться. Перед глазами плывёт.       — Кейт! — звучит жалко. Сдавленный голос перетекает в хрип, а затем и в кашель, оседающий на грязных бинтах кулака, прикрывающего рот.       Кейтлин появляется в дверях и видит до боли знакомую фигуру, очерчиваемую тусклым светом, что пробивается через толщу ливня. Сразу переходит на бег, в секунду оказавшись у ворот и чуть не подскользнувшись несколько раз по пути. Летят брызги.       Отпирает, подхватывая Вай под плечо. Не задаёт вопросов, а только повторяет судорожно себе под нос её имя с такой теплотой и нежностью, что кишки в узел вяжутся. С виной, скребущей на душе, как старая противная кошка, уронившая цветок с подоконника и смотрящая с высоты шкафа.       Двор. Главный зал. Комната. Кровать.       Противный запах спирта. Можно спутать с перегаром.       Вай вырвет из транса колющее ощущение, похожее на вонзённую иглу... Сфокусировавшись на предплечье, она убедится в том, что рецепторы ещё не подводят: отточенные и аккуратные движения скользят по рваной продольной ране, бережно стягивая нитками.       Сколько нежности ни показывай, сколько усилий ни прикладывай — менее больно не становится. Сквозь зубы процеживается шипение, привлекающее внимание Кейтлин, лишь на секунду поднимающей взгляд, в котором читается безмолвное «мне так жаль», когда игла вновь входит в кожу.       Вай слабо стискивает простыни свободной рукой, но скоро пальцы пуще сжимают бархатную ткань и мнут, держатся за единственную опору. Кажется, что если она отпустит, то повалится замертво.       Лишь тогда Вай замечает: бинты размотаны. Чувствует себя абсолютно голой перед Кейтлин, отчего сжимается сама. Может, так ёжилась и Ева перед Адамом, а потому решилась откусить плод.       Настолько уязвимой Вай была лишь пару раз, и последний произошёл не так давно. К рёбрам поднимается тупая фантомная боль.       Приклад. Сожаление на лице Кейтлин.       Доходит до груди — сердцебиение ускоряется, до рта — дыхание учащается, до головы и глаз — и выходит наружу, падает слезами на мокрые от пота и дождя штаны, измазанные мазутом, смешивается с прилипшей грязью.       Кейтлин слышит, пытается не отвлекаться и держит дыхание ровным. Не сейчас, нужно сначала залатать рану. Она сможет.       Один стежок. Второй. Третий. На бледную ладонь падает слеза, скатывается по склону кисти. Падает и на вытянутую руку под ней, протекает меж швов.       Четвёртый. Ещё несколько капель увлажняют кожу. Будто дождь пробирается в помещение через потолочные балки.       Пятый и последний. Дрожь, закрепление швов. Она тянется к ножницам, отрезая лишнюю нитку и откладывая всё в сторону.       Поднимается с колен и берёт лицо Вай в свои руки: пальцы чутко касаются, проводя по рубцам и трещинам, шрамам и ссадинам. Стирают со лба кровь, с мешков под очами — слёзы и масляную краску.       Глаза изучают каждый миллиметр, пытаются запомнить и так знакомое, и так родное, выжженное на подкорке мозга. Они видят, как вздрагивают мышцы, как всхлипы превращаются в рыдания, а голова наклоняется вперёд, укладываясь, надеясь получить больше тепла.       Вай хочет забыться в ней, позабыть о терзающих сомнениях, о ноющей эпителиальной ткани.       — Вай, я…       — Кейт, замолчи, — и голова падает на плечо, зарывается глубже в шею. Вай вдыхает аромат, и обмякает, расслабляется в родных руках, пока её собственные скользят по спине, прижимают ближе.       Глаза прочищаются от слёз. Кейтлин перебирает её локоны, распутывает пряди и наматывает на пальцы, гладит выбритый висок — невесомые касания пускают электрический заряд по телу.       Застрявший в горле воздух разжижается, и Вай шумно выдыхает.       Она дома. Держится за нависшую фигуру, прячась в её тени. За последнее, что осталось.       Швы распускаются подобно шерстяному клубку, открывая увечье на предплечье, а рубцы под рёбрами изливаются вином. Форма миротворицы мокнет в тоннах алой жидкости.       — Вайолет... — звенящий шёпот прямо над ухом, ненавистное полное имя, отсутствие акцента, заунский говор, — меня здесь нет.       Точно, так и есть... У неё больше нет никого. Она брошенная на улицу псина, шугающаяся прохожих, скалящая зубы, рычащая, забитая сапогами, обрамлёнными стальными вставками. Скрывается по переулкам, ест выкинутые объедки. Хочет прибиться к стае, но даже другие дворняги обходят её стороной, иногда предварительно врезав когтистой лапой: так и получила шрам на брови.       Сердце Вай бьётся о рёбра, дробя на кусочки, толкает из стигмат. Осколки хрящей и костей с бульканьем протискиваются и глухо падают меж двух возлюбленных.       И всё искажается, исчезает в бордовой пелене, застилающей взгляд. В тот же миг, в который появилось.

***

      Остаются лишь слёзы, прилипшие к лицу волосы, кровь на костяшках и руки на теле, сжимающие его до посинения, до гематом.       Вай лежит в позе эмбриона (или маленького ребёнка, прячущегося от ночных монстров), и отказывается отпускать. И Кейтлин, и себя. Пытается найти комфорт в собственных касаниях. Тактильный голод не тётка, пирожка не поднесёт.       Вай одна. Некому обнять и успокоить её, кроме неё самой. Так было, есть и будет всегда: она навеки останется бездомной, кочующей из одних рук в другие. Берущих на себя непосильную ответственность, чтобы потом отказаться и вернуть реальной владелице.       — Я же просила замолчать… — слова прорезают густую тишину. Как нож по маслу.       Пальцы разжимаются, а Вай переворачивается на спину, безвольно раскинувшись.       Холодно.