первая и последняя
2 декабря 2024 г., 08:24
Тошнота преследует его постоянно — чтобы не скатиться в бесконечную апатию, Сережа шутит у себя в голове, что третьего ребенка он, похоже, будет рожать сам.
Он вообще старается особо не думать о происходящем с ним — получается плоховато, так как все тело разрушается буквально на глазах. С каждым днем все сложнее и сложнее делать вид, что он здоров. Что у него есть силы.
Их, на самом деле, почти нет. А может и вовсе нет уже, а дела он уже вывозит на чем-то еще.
Сережа нервно прокручивает кольцо на безымянном пальце и прикрывает глаза. Тошнота подкатывает все сильнее, хотя он не ел сегодня вообще. Просто не смог бы удержать ничего в себе. И зачем тогда только переводить продукты?
Серебро (потому что Сережа уговорил Олега в те далекие уже годы на серебряные обручальные кольца) нагревается под теплом кожи пальцев. Словно напоминает о себе. Будто он мог хоть на секунду забыть.
Будто он не сходит с ума и не горюет каждую секунду, пока не спит. Это все, скорее всего, просто карма. За все, что он делал. За всех, кого он покалечил. За Олега, в конце концов. Не могло же быть счастливой сказки, верно? Точно не там, где он — главный герой.
Свое финальное испытание Сережа намерен пройти достойно. Так, как будет правильно. Ведь хоть раз в жизни он должен поступить так? Должен поступиться собой и постараться помочь остальным?
Он напоминает себе об этом каждую секунду.
«Терпи»— говорит он сам себе. Жмурится, выдыхает и продолжает работать.
Экран перед глазами чуть плывет — он набрал столько работы, что теперь не вывозит.
Она нужна для скрытной оплаты докторов и таблеток. Плюс, так он может себя чем-то занять и откладывать. Олегу и девочкам деньги не помешают, а запасы Хольтовской компании (которую он успел обчистить еще годы назад) хоть и кажутся бесконечными, но таковыми на деле не являются.
Все равно заняться нечем (кроме бесконечных анализов и обследований, которые ничего не дают) с понедельника по пятницу — девочки живут с Олегом, а на выходных ночуют у него. Сережа живет лишь выходными, стараясь каждую минуту уделить дочкам в эти дни.
Впрочем, он надоедает им и в будние — пишет часто, шлет картинки. Наверное, он правда приставучий родитель и, как сейчас говорит Динара, немного «кринж», но он не может иначе.
Сейчас, сидя одиноко за рабочим столом в ночь с четверга на пятницу, от одной мысли о дочках хочется просто разрыдаться. Он старается игнорировать сжавшееся до боли сердце, упорно пытаясь понять, что писать в строчках кода дальше, но не может.
Картинка перед глазами чуть размывается. Опять слезы в глазах, которые контролировать невероятно сложно. Сережа моргает часто-часто, пытаясь вернуть себе самообладание, но вместо этого эмоции лишь захлестывают еще сильнее.
Он устало прикрывает лицо руками — сил совсем нет. Даже сидеть сейчас и работать получается еле-еле. А девочки приедут на выходные уже после кружков вечером в пятницу. А значит, нужно убраться и эмоционально собраться.
Завтра утром всего один плановый прием у доктора, который за приличную сумму согласился помочь. Первые полгода Сережа правда пытался найти решение — он сдал все, что человеческое тело вообще может выделить, побывал на всех МРТ и рентгенах, отвечал на все вопросы. Бесполезно.
Сначала это все казалось затяжной простудой, но в какой-то момент она просто не прошла. На панике Сережа, конечно же, сразу же побежал обследоваться, а Олегу не сказал.
В тот далекий апрель у того были проблемы с трудоустройством, и Сережа решил его не волновать. Он же все равно не врач, чем бы он помог? Тем, что переживал бы?
Это оказалась не простуда. Это вообще ничем определенным не оказалось. А слабость усиливалась с каждым днем, состояние становилось все хуже и хуже.
Путем долгих мучений и поисков его нынешний доктор пришел к выводу, что время в лечебнице имени Снежневского сыграло главную роль. Что препараты, которыми его пичкали, привели по итогу к аутоиммунному заболеванию, которое выскочило годы спустя.
— Это как ВИЧ, — сказал доктор тогда, и Сережа только чудом не рухнул на пол.
Но пришлось взять себя в руки.
— Это лечится?
— Это поддерживается. Мы будем пытаться, но я скажу вам честно — это гонка со смертью, где мы на дедовской Волге, а смерть на спорткаре.
Сережа тогда даже усмехнулся — вот оно как. Вот такая его участь ждет.
И смирился. Потому что… а что еще оставалось делать? Чего точно не хотелось — устраивать всем жизнь, как в стеклянном замке. Обрекать и Олега, и девочек на это. На ожидание его смерти. Он подождет сам, один. Все равно итог один.
Но он должен был облегчить этот самый итог. Как-то подготовить семью, но не говоря им при этом причину. Ничего лучше не придумалось, чем… начать отдаляться. Медленно, постепенно, чтобы было не так больно. Чтобы девочки и Олег уже умели к роковому моменту жить без него.
План был привести отношения к точке, где они бы разъехались и девочки бы жили с Олегом. Это далось ужасно тяжело. Все летние месяцы он мучал себя бесконечной актерской игрой. Каждый непонимающий взгляд Олега колол прямо в сердце.
Сережа делал ему больно вновь, отдалял, старался заставить разлюбить. В те бесконечно долгие дни хотелось умереть прямо на месте, когда Олег вновь смотреть на него с болью в глазах. Было так невыносимо, что он даже один раз порывался сказать правду, но быстро одернул себя.
Если боль от грубости в чужих глазах так ранит его, что он будет делать с жалостью? Пришлось сжимать зубы.
Это все привело к тому, что они разъехались. И это, наверное, был самый худший день в его жизни, когда три чемодана стояли у порога, а три его самых любимых человека уезжали на другую квартиру.
Ближе к школе и с закрытым двором, в отличную квартиру, надо сказать. Но первый одинокий вечер Сережа плакал так сильно, что от силы рыданий его аж тошнило.
Но это было верными шагами. Правильными. Олег стал к нему холоден, девочки оттаяли обратно лишь спустя время. Может быть, и не полностью оттаяли — Сережа не знает. Но Алиса больше не обижается на него, а Динара не поджимает губы, когда они пересекаются взглядами.
Их семья почти привыкла к нынешнему ритму — будни у папы Олега, выходные у папы Сережи. Это стало почти нормой, пару месяцев уже как.
Сережа не знает, сколько осталось, но отступать уже сильно поздно.
Вот в такие одинокие вечера он жалеет, что придумал это все. Но машины времени у него нет. У него вообще больше, если честно, ничего нет.
Только бесконечное чувство вины и тошнота.
****
Звонок в дверь — это теперь всегда счастье. Сережа даже не может сдержать улыбки, когда поворачивает ключ и дергает за ручку. Его встречают три пары глаз — Алиса, Динара и Олег. И у всех своя эмоция. Алиса, которой сейчас девять, смотрит с восторгом и капелькой озорства. Динара, которая сейчас в девятом классе, смотрит с небольшой скукой, словно бы ей и не интересно это все. Олег вообще сразу же отводит взгляд, стоит Сереже посмотреть. У него в глазах, на первый взгляд, словно бы ничего. Но Сережа видит в них обиду. И боль. И горе. Он боится, что Олег может увидеть это все в его глазах тоже. Но Олег не смотрит. Словно ему противно. Сережа этого и добивался, конечно, но от этого не легче. Каждая встреча — как ножом по сердце. Не фигурально совсем. Оно буквально так и ощущается. Хочется обнять, прикоснуться, поцеловать мягко, но он больше не может этого сделать. — Привет, — робко говорит он, раскрывая руки для объятий. Алиса тут же налетает, роняя сумки на пол и хихикая, когда Сережа поднимает ее в воздух. Она единственная, кто все еще обнимает его — Динара и Олег (так чертовски похожие друг на друга каким-то магическим почти образом) этого больше не делают. Когда он опускает Алису обратно на пол, приходится почти заломить себе руки, чтобы не протянуть их к двум темноволосым любимым людям. Это почти как пытка, на самом деле. Сережа мало чего помнит со Снежневского, но он уверен, что больнее нынешнего чувства он не испытывал ничего. — Папа! — продолжает хохотать Алиса. — Папа купил нам новую игру! Там карты и нужно складывать… — Алиса, — строго прерывает ее Динара и перешагивает через порог. — Сначала переоденься и помой руки. Олег в квартиру не заходит. Передает рюкзаки с вещами на понедельник так — просто протягивает. Сережа принимает их дрожащими руками. Старается сделать вид, что ему не тяжело. — Ладно, — чуть обиженно отвечает Алиса, зыркая злобно на сестру. — Папа, ты останешься? Она говорит это Олегу, который все еще стоит в подъездном коридоре. Он тут же поджимает губы, переминаясь с ноги на ногу. — Солнце, у меня много дел. — Ну хоть на немного? — тут же чуть жалобнее просит Алиса. Сережа нервно отступает вглубь квартиры. Он знает, что Олег больше не согласится, но глубоко в душе он очень надеется, что тот останется. — Прости, — тише отвечает он и перешагивает. Присаживается на корточки, подзывает Алису к себе. Она подходит и широкие теплые ладони Олега тут же обхватывают ее грустное лицо. — Мы поиграем, как вернешься, да? — говорит он тихо и улыбается. Сережа не может не смотреть на это, хоть и что-то рвется внутри. — Я хотела, чтобы мы все вместе поиграли. Как раньше. Олег опускает глаза. Гладит дочь по огненным волосам ласково и нежно. Так же, как когда-то гладил и волосы Сережи. Теперь же у него они стали тонкими и редкими. Постоянно выпадают. Когда Сережа расчесывается, он старается не вспоминать юность, в которой Олег заплетал ему прически и говорил, как обожает его волосы. Но оно вспоминается само все равно. — Я знаю, солнце, — говорит ей Олег и мягко целует в лоб. — В следующий раз, хорошо? Алиса улыбается ему в ответ грустно-грустно, словно старается приободрить. Она умная малышка, на самом деле. Она все чувствует. — Хорошо, — кивает она. Олег улыбается тоже. Обхватывает ее руками, обнимая. — Я люблю тебя, хорошо проведите выходные, договорились? — Договорились! Алиса жмется к нему крепко-крепко, ее руки даже близко не могут обхватить широкую спину. Но она пытается, и улыбка на ее детских губах выглядит ярче солнца. Олег треплет ее по волосам и встает обратно. Кидает взгляд на сложившую руки на груди Динару. Подмигивает ей. — И тебя я люблю, — говорит он. Динара закатывает глаза, хотя на губах виднеется улыбка, которую она пытается подавить. — Пока, пап. Олег усмехается, отходит обратно в коридор. — Люблю, говорю! — кричит он напоследок, перед тем как закрыть за собой дверь. Сережа хлопок ощущает, кажется, всем нутром. Он знает, что «люблю» были не для него, но так легко представить, что… Что Олег все еще может его любить? Себя хочется тут же стукнуть — он ведь специально отдалил Олега от себя, а сейчас надеется, что тот все еще его любит? Идиот. Он всегда был дураком в плане отношений, но сейчас выходит на пик своей формы. — Я заказал пиццу, — говорит Сережа, неловко потирая шею. После переезда ему кажется, что он дочкам особо и не нужен. Большую часть времени они живут с Олегом. Тот умеет готовить, открыто разговаривать и… быть рядом. Сережа этого всего больше не умеет. И ему кажется, что он такая недо-версия Олега, к которой приезжают из жалости. Он стряхивает с себя эти мысли. Об этом можно думать в будние дни, когда он один в пустой и тихой квартире медленно умирает, а не сейчас. — Круто! — восторженно вскидывает руками Алиса и снимает с себя куртку. На дворе хоть и март, а холодно ужасно. Сережа перехватывает куртки, вешая ее на крючки на стене, пока девочки моют руки. Он нервно пытается вспомнить, убрал ли он из ванной лекарства. Вроде да. Сил совсем нет ни на что — утром у него был прием, где врачи лишь сказал грузно «продолжаем бороться». Сережа усмехается про себя. Бороться? Да у него сил нет. И желания. Все эти встречи выходного дня какие-то… кисло-сладкие, что ли. Он так рад видеть девочек каждый раз, но сердце становится таким тяжелым. Словно он живет не свою жизнь. А так и есть, конечно. Но, наверное, он ту жизнь не заслужил. Ну, в которой они бы с Олегом вместе состарились в одной квартире, а девочки бы приезжали к ним на выходных, и они бы все вместе сидели за кухонным столом и обсуждали что-то. Может быть, Сережа когда-то мог бы стать дедушкой. Выдать дочерей замуж или женить. Может быть, они бы завели собаку, в конце концов. От мыслей на глазах набухают слезы, и он быстро их стирает движением руки — нет, так не пойдет. Девочки здесь, рядом с ним. И будут тут еще два дня. Он должен быть счастлив. И должен провести хорошо время. У него осталось этого времени нет так много, чтобы тратить его на жалость к самому себе. Алиса за столом рассказывает про школу, забывая жевать пиццу параллельно. Сережа смущает ее, кажется, всем своим естеством, и не может оторвать взгляда от светлых детских глаз. Он кивает ей, стараясь не забывать моргать, и не может не думать о том, как бесконечно сильно он скучает по ним даже тогда, когда они рядом. — Ты не ешь, — вдруг тихо, но уверенно говорит Динара. Сережа переводит на нее взгляд — каменное выражение лица, поднятая одна темная бровь. У нее длинные, черные волосы, которые собраны в чуть неряшливый пучок. Ее карие глаза смотрят так, словно она видит его насквозь. Дочь своего отца, не иначе. — Я ел до того, как вы пришли, — отвечает Сережа, стараясь выдавить улыбку. — Не дождался вас, простите. Но у Динары ни один мускул на лице не дергается. Она лишь чуть наклоняет голову и смотрит на начатый круг пиццы, в котором нет только двух кусков — ее и Алисы. — Ладно, — говорит она и в голосе очевидное недоверие. Алиса, явно не уловив смысла происходящего, продолжает щебетать про школу. Сережа переключает внимание вновь на нее, стараясь не думать о том, что чужое «ладно» прозвучало точь-в-точь, как Олегово.***
Выходные проходят хорошо и достаточно быстро — они смотрят фильмы, заказывают вредную еду и гуляют по парку возле дома с Алисой, пока Динара остается дома. Она в том возрасте, когда хочется быть бунтаркой везде и Сережа это понимает. Как никто другой. В детском доме такой возможности не было — запереться, показать характер, не пойти куда-то. И хоть сейчас он с другой стороны этого конфликта, как родитель, он все равно все понимает. И старается потакать. Не хочешь идти? Не иди, договорились. Хлопанье дверей? Неприятно, но Сережа лишь просит мягко не делать так. Никаких криков в ответ. Никакого насилия никогда. Возможно, он балует их немного. В этом есть доля правды. Но ему хочется, и он всегда знал, что будет именно таким родителем. В его детстве не было никого, на кого можно было бы пожаловаться друзьям в школе в стиле «да мой батя вот…». Это все не обидно — он знает, что такое поведение не обозначает что-то личное. Это просто гормоны, просто возраст. У Сережи самого не было возможности провести вот такую юность. И он не собирается отнимать ее и у своих девочек. Все выходные Сережа ловит внимательный взгляд карих глаз на себе. Динара смотрит, словно загадку разгадать пытается. Пристально так, проницательно даже. Сережа не знает, что делать под таким знакомым взглядом. Вроде бы девочек они взяли из детского дома, а иногда кажется, что они правда прямо их с Олегом, кровные. Динара — женская версия Олега, ну просто копия. Эти их вечные суровые взгляды, многозначительное молчание. Одиноко поднятая осуждающая бровь. Когда Сережа смотрит на нее, он не может не видеть его. Олега. И это, конечно, ранит насмерть каждый раз. Ни Олег, ни Динара его даже близко не простили за все, что он устроил в последние полгода. Сережа это видит и чувствует, не может не. Он заслужил, конечно. Спору нет. Легче оттого не становится. Единственное, что успокаивает — может быть, если они так злы на него до сих пор, они легче перенесут конец? Думать об этом не хочется вообще. Но не получается. Ни тогда, когда Динара смотрит так, словно пытается одним лишь взглядом залезть ему в голову. — Есть уроки на понедельник? Я могу помочь, — предлагает он, пока они воскресным вечером сидят в зале. Алиса играет в какую-то игру с животными на компьютере, Динара зависает в телефоне, а Сережа пытается сделать вид, что читает книгу. — У меня все сделано! — не отрывая взгляда от экрана говорит Алиса. Сережа переводит взгляд на сидящую на других конце дивана дочку. Но никакой реакции. — Динар? — Нет, спасибо, — сухо отвечает она, даже не поднимая глаз. — Я хорошо учился, ты же знаешь? Золотая медаль, красный диплом… — Я помню, — отрезает Динара. Сережа старается игнорировать то, как тянет в груди. Прикрывает глаза. Набирает медленно воздух, выдыхает его. У него сегодня какая-то дикая слабость и апатия. — Так что для меня не проблема… — продолжает он, натягивает улыбку на лицо. — Папа уже обещал мне помочь, так что не надо. Мы потом с ним сделаем. Сережа тут же проглатывает все оставшиеся слова, и они дерут горло на части. Динара делает так в последнее время — старается показать, что выбирает Олега. Он прекрасно ее понимает — он бы тоже всегда выбирал его. Сережа осознает, откуда корень такого поведения. В их глазах он, должно быть, худший на свете человек. Решил резко бросить семью, жить одному. Он из них двоих — плохой папа. А Олег просто папа. Так было всегда, и так осталось и в отцовстве. — Хорошо, — очень тихо выдыхает Сережа, пытаясь удержать дрожащую улыбку на губах. Глаза горят от слез, которые надо сдержать. Он делает вид, что утыкается в книжку, а на деле лишь жмурится сильно, стараясь собраться. Вдох. Выдох. Сердце тарабанит словно прямо в уши. Так оно сильно стучит. Кажется, что весь его мир разрушается вокруг, а Сережа не может с этим сделать вообще ничего. Только смотреть. — Мы можем еще фильм какой посмотреть?.. — предлагает он тихо. Но Алиса слишком увлечена, чтобы обратить внимание, а Динара лишь мотает головой незаинтересованно. Сережа кивает сам себе. — Я тогда поработаю у себя в комнате, ладно? И скоро будем ложится спать. — Окей, — так же незаинтересованно бросает она, брови ее сведены к переносице. Сережа встает с дивана на чуть дрожащих от слабости ногах и оставляет книгу на подушке. И, конечно же, не плачет тихо над клавиатурой, чтобы девочки не услышали. Ни в коем случае.***
Олег звонит в среду вечером, телефон с лаконичным «Волч» на экране вибрирует рядом так неожиданно, что заставляет Сережу дернуться. Олег не звонит ему давно. Пишет обычно. Даже голосовые больше не отправляет. Лишь сухие буквы. Сережа чувствует, как накатывает паника — что-то случилось? Боже, что-то с девочками? — Да? — вырывается нервное и торопливое. — Привет, — чуть удивленно тянет Олег. — Что случилось? В трубке молчат. И как-то странно хмыкают. — Ничего. — Оу, — выдыхает Сережа, чувствуя, как румянец расползается по щекам. — Прости, ты обычно не звонишь и я… — Серый, — прерывает его Олег и голос его звучит мягко. — Все нормально. Я понимаю. Конечно, ничего «нормально» в происходящем нет, на самом деле. Но Сережа не комментирует это. — Что… что ты хотел? — Ты дома? — Да. — Я могу подняться? Мне нужно кое-что отдать. Сердце в груди болезненно сжимается. Видеть Олега каждый раз больно до чертиков. А не видеть долго еще больнее. Сережа вообще в последнее время живет окруженный болью. Что такое еще пять лишних минут, да? — Конечно, — кивает Сережа в пустоту комнаты. — Через сколько ты будешь? — Я уже у подъезда, на самом деле, — смущенно признается Олег. Сердце учащенно бьется. Он уже почти здесь, так рядом. — Поднимайся, — говорит Сережа тихо и кладет трубку. Встает растерянно с кресла, идет ко входной двери. Ноги еле держат то ли от предвкушения, то ли от усталости. Все тело словно искрит от знания, что он сейчас увидит его, посмотрит в родные глаза. Искрит так же, как и всегда — что в детском доме, что в универе, что в браке. Крутит кольцо на пальце по привычке — он его снимать не хочет совсем. И Олег вроде бы пока не снял — это ужасно греет душу. И разбивает сердце одновременно. Они ведь все еще в браке, хоть и близкому к разводу. Они все еще мужья. У них есть дети. Чего у них нет — времени. Конечно же не могло быть у них долго и счастливо. Но Сережа бесконечно благодарен Вселенной и только за счастливо. В лечебнице он не мог об этом и мечтать. Он думал, что умрет там. Или сойдет с ума. Лечебница в итоге нагнала его, но он успел убежать достаточно далеко от нее. И это был хороший забег. Звонок в дверь словно выдергивает из мыслей. Сережа открывает дверь медленно, даже не взглянув в глазок. Родные голубые глаза сразу же смотрят прямо на него — выбивают дыхание. — Привет, — немного неловко здоровается Олег. У него щетина на лице, тень усталости и мешки под глазами. Он выглядит измотанным. — Привет, — тихо отзывается эхом Сережа. Все тело скручивает, словно бы он прямо сейчас едет на быстрой карусели. Рядом с Олегом всегда так — до мурашек волнительно и хорошо. Столько лет прошло, казалось бы, а оно каждый раз так. — Проходи, — открывает дверь шире он. Олег мнется, качает головой. — Не стоит, наверное, — говорит он, в руках сжимает пакет судорожно. Сереже хочется расплакаться прямо тут же, огромная волна сожаления будто поднимается к самому горлу и сдавливает его. Он не знает, что ответить. Лишь смотрит пристально на лицо напротив. Олег тянет вперед этот пакет — пахнет едой и желудок болезненно скручивает. — Лазанья, — отвечает Олег на немой вопрос в глазах. — Я… приготовил и решил занести. Вот оно как. Такого еще не было. Сережа принимает теплый пакет в руки и кажется, что это первое тепло, которое он чувствует за долгие дни. — Спасибо, — говорит он, прижимая пакет к груди. — Неожиданно немного. Олег чуть краснеет и тупит взгляд. — А, ну да, — говорит он. — Я приготовил и Динара вдруг сказала мне, что ты плохо питаешься, и чтобы я отвез тебе еду. В груди сдавливает все сильнее. Сережа поджимает губы и моргает быстро-быстро, чтобы не заплакать. — Настучали на меня девчонки, да? — усмехается он тихо. Олег также тихо смеется в ответ. Кивает кратко. — Они переживают. Сережа проглатывает рвущийся из глотки вопрос «а ты?», потому что он не имеет право такое спрашивать. — Это очень мило, — все, на что хватает его. Потому что еще пару слов и Олег услышит дрожь в его голосе и слезы увидит в глазах. Ему это не нужно. Переживать за Сережу, в смысле. — И… ну, мне было не сложно. Я могу привозить периодически, все равно дома сижу и готовлю много. Нужно отказаться. Сто процентов нужно сказать «нет», потому что он так бежал от них, так страдал не для того, чтобы наебать самого себя. Но во взгляде Олега так много знакомой нежности и переживания. Так много заботы, без которой Сережа возможно умирает еще быстрее, чем от аутоиммунного. Возможно, жизнь без семьи убьет его быстрее. — Я был бы благодарен, — говорит он тихо, опуская голову. Ему так стыдно за все. Так чертовски стыдно и так хочется просто быть рядом и жить, как раньше. Но глупо будет сейчас вот так вот все переворачивать. Но одну, совсем маленькую же, слабость он может позволить себе, да? Всего одну. Он же заслужил. Олег улыбается ему так светло, хоть и все еще с ноткой смущения, что Сережа уверен, что слышит, как что-то внутри него трескается. — Хорошо, — говорит Олег. — Хорошо, — эхом отзывается Сережа. И он уходит. Лишь кивает на прощание и прикрывает дверь сам. Сережа слышит шаги по коридору до лифта. Сжимает в руках еду, жмет к груди. Слезы идут сами собой, просто катятся по щекам. Их невозможно остановить. Каждый звук шага бьет в грудную клетку, словно молот. Он ест лазанью так, словно его потом не будет ею тошнить. Он прикрывает глаза от знакомого вкуса — лазанья от Олега подобна райскому блюду. Ну, по его скромному мнению. Сережа ел ее так давно, словно в другой жизни. Этот вкус — вкус счастливого прошлого. Их совместного быта, их семейной жизни. Сережа помнит, как страшно было, когда они решились взять из детского дома ребенка. Просто до трясучки страшно. Но и радостно-волнительно. Динаре было уже почти девять, когда она попала к ним. Сережа чувствовал себя сапером — было так страшно ошибиться, каждый шаг ощущался возможной катастрофой. Она стала для них всем — буквально, без преувеличений. И, кажется, решила стать копией Олега. Начала слушать рок, ходить на спорт и грозно смотреть на Сережу, когда тот в очередной раз запивал чипсы энергетиками. Алиса появилась у них спустя два года. И никогда бы Сережа не подумал, что можно быть настолько счастливым. Настолько цельным. Быть родителем оказалось сложно — но важно. И не было ничего лучшего общих семейных вечеров, когда они все вчетвером сидели на диване и смотрели мультики по телевизору. От одних воспоминаний тут же хочется удавиться. Но Сережа вместо этого давится лазаньей, словно она может помочь ему вернуться обратно во времени. Она, конечно же, не помогает. А лезет обратно. Потому что даже самая желанная на свете еда в нем не задерживается теперь. Все это превращается в чуть ли не истерику над унитазом — ему так жалко себя и так противно от себя одновременно. Хочется просто исчезнуть, хочется не чувствовать это большое, бесконечно огромное сожаление внутри себя. Когда вся еда выходит из него, сил не остается. Он еле доползает до широкой кровати. Ложится слева, хотя и спит один. Привычка. Такая до ужаса банальная. Он словно все еще ждет, что Олег ляжет рядом. Что он приедет вот-вот, и Сережа сможет уткнуться в чужую грудь лицом и просто поплакать. А широкие ладони будут гладить его по спине, а над ухом будет чуть глухое «ну тише-тише, я рядом». Но он не рядом. Никто не рядом. И он сам в этом виноват. Как всегда. Слезы, кажется, не кончаются совсем, и Сережа даже не помнит, как он засыпает.***
Девочки играют вместе в приставку — забавно переругиваются, хихикают и в целом выглядят довольными. Сережа смотрит на них с другого конца дивана и не может насмотреться. От них так и искрит детским счастьем, особым счастьем. Он чертовски горд ими и любит бесконечно. Аж ком в горле стоит, когда он замечает, как Динара специально проигрывает, чтобы порадовать Алису. Потому что Динара всегда была отличной старшей сестрой, и Сережа уверен, что будет всегда. В ней эта большая привязанность к любимым людям перешла по наследству. Сережа не может не видеть в ней его. Просто не может. Они даже словно улыбаются одинаково, смеются, складывают руки на груди. Это ощущается ножом в сердце, но Сережа эту боль уже полюбил. Она — лучше физической. Лучше, чем вечная тошнота и выпадающие волосы. Или чем трясущиеся руки. — Пап! — кричит Алиса, не отрывая взгляда от экрана и продолжая хаотично нажимать на кнопки на контроллере. — Да? — А можешь позвонить папе? Я забыла дома дневник, а хочу сделать задание по ИЗО после того, как выиграю Динару. Пусть он скажет. Динара на это прыскает и чуть толкает сестру плечом. Сережа поджимает губы — надо звонить. А так не хочется. То есть, хочется конечно, но каждый разговор такой чертовски холодный, что оставляет след. Сережа не знает, чем Олег занимается в эти два выходные дня — он не звонит, а если и пишет, то сразу девочкам, а не ему. Может быть, он работает. А может на свидании каком? Кто его знает. — Может просто напишешь ему? Вдруг он занят, а я его отвлеку звонком. — Но я не могу! Мы играем! Сережа прикрывает глаза. — А вы уверены, что он дома? Может у него дела какие… — Папа все выходные дома проводит, — качает головой Динара. Ответ вылетает быстро. — Хорошо. Он знает, что делает глупость, но соглашается так быстро лишь потому, что хочет. Хочет услышать знакомый голос, сделать вид, что все в порядке. Убедиться, что Олег один. Не на каком-то свидании, например, а дома. Это ужасно эгоистично и хочется перестать так думать, но не выходит. Он отходит на кухню, чтобы не мешать девочкам. Садится на стул, подтягивает колени к груди. И хочется, и жжется. Но он набирает. И гудки длятся, кажется, вечность, пока трубку не берут. — Алло? — говорит Олег в трубку. — Привет?.. — получается ответить вопросительной интонацией. Олег будто прокашливается, что-то на фоне шумит и затихает тут же. — Серый? — говорит Олег как-то медленно и тягуче. — Что случилось? Сережа вдруг хмурится. — Ты что, пьяный? — спрашивает он и не может сдержать раздражения в голосе. Олег не отвечает. Молчит. Слышно, как тяжко дышит в трубку. Сережа сжимает руку на телефоне сильнее. Какого хера? — Олег? — говорит он еще раз. — Да? — после небольшого молчания спрашивает тот тихо. — Ты опять пьешь? — Да, — еще тише отвечает он. Сережа прикрывает глаза разочаровано. Олег не пьет с самой Мексики. Он пообещал себе и Сереже это. Никакого алкоголя. Никаких больше заливаний проблем. Никакого больше ежедневного стакана виски. Точнее стаканов. Это не было алкоголизмом, но было на грани. И он столько лет не притрагивался к алкоголю, Сережа знает это. А сейчас? — Ты же обещал, — говорит он и боль в голосе так и рвется наружу. — Серый… — И давно? Не стыдно перед девочками? Перед собой? «Передо мной?» не добавляет. — Я пью раз в неделю, ясно? — грубо отвечают ему. — В субботу. Один гребанный вечер. Я никого не подвергаю опасности. Сережа поджимает губы. Проводит ладонью по лицу устало. — Ты обещал, что больше никогда не будешь пить, — напоминает он тихо. Олег в трубке как-то зло выдыхает. — Мне тяжело, ясно? Могу я побыть слабым хоть один ебанный вечер? Могу я пожалеть себя хоть несколько часов? Я не железный, Серый, я еле держусь. — Я не… — Если ты переживаешь за девочек, то они алкоголя даже не видят в доме. Ни капли, когда они со мной. Клянусь. Он звучит так потерянно, что хочется кричать. Сережа утыкается лбом в свои колени, набирает воздуха в легкие. — Хорошо, Олег, — выдыхает он, потому что… а что еще сказать? Олег усмехается зло в трубку. — Да все вообще заебись, Серый. Лучше и не скажешь. Злится. Сильно злится. От ледяного тона ни осталось ничего. Никакого равнодушия, а полный злости голос. — Олег… — Знаешь, я только когда напьюсь, не думаю о тебе. Вот только в вечер субботы. И сегодня ты звонишь мне. Это просто… я не знаю, — выдыхает он раздраженно. — Карма мне за что-то, наверное. Горло сжимает спазмом словно, но Сережа все равно выдавливает из себя вопрос. — Я — твое наказание от Вселенной, значит? — Нет, Серый, — вдруг говорит он куда спокойнее. — В наказание она забрала тебя у меня. Обреченно так, что хочется просто исчезнуть. Или упасть на колени и просить прощение вечность. Глаза больно щипает, но Сережа сдерживает слезы. Он свое уже выплакал на этот счет. — Прости меня, — говорит он и сам не знает, за что именно просит прощение. — Не надо, — просит Олег в трубку. — Значит, так нужно было тебе. Ты не пес, я не могу держать тебя на привязи. Если ты захотел уйти, то это твое право. Пьяный он всегда куда разговорчивее обычно. Искреннее. Сережа хочет закричать, что он не хотел уходить. Что меньше всего на свете он хотел отдаляться. Но мысль о том, что он будет видеть в чужих глазах только вечную жалость слишком казалось смертельной. Никто не хочет у себя дома умирающего. А Сережа не хочет этим умирающим быть. — Я просто переживаю. Я помню, как тяжело тебе было. — Я в порядке, — очевидно врет Олег. — Просто немного устал. Повисает молчание. Сережа лишь слышит свое дыхание и отдаленный шум игры из зала. Все это кажется нереальным. — А чего звонил-то? — спрашивает тихо Олег. — Алиса попросила тебя посмотреть в ее дневнике задание по изо на понедельник. В трубке что-то шумит, потом слышно шаги. Видимо. Олег идет в детскую, ищет дневник. — Нарисовать портрет семьи, — тихо и уже будто куда трезвее говорит Олег. — Спасибо, — выдыхает Сережа, щипая себя за кожу бедра. Оно не помогает прийти в себя. Кажется, он не был «в себе» уже давно. — Передавай нашим девочкам привет, — просит его Олег бесцветным голосом проигравшего. — Хорошо, Олег, — шепчет Сережа, полюбовно растягивая чужое имя. В трубке раздаются гудки. Вот и поговорили.***
Первое, что Сережа видит, когда поднимает голову от раковины этой ночью — огромные испуганные глаза Динары в зеркале, стоящей в дверях в ванную. Она смотрит на него с таким испугом, что кажется сердце останавливается в груди. Сережа поворачивается резко, быстрым движением руки стирая капельки крови с уголков рта. В последнее время он начал иногда кашлять кровью. Доктор сказал, что это может быть васкулит. Сережа лишь хмыкнул — какая разница, что это уже? Сердце в груди стучит так часто, что отдает своим набатом в уши. Сережа не знает, что делать. Он в секунду оказывается рядом, трясущимися руками сжимая тонкие предплечья дочери. Присаживается на корточки на автомате, хотя Динара уже достаточно высокая и теперь он смотрит снизу вверх. У Динары в глазах стоят слезы, а рот все еще приоткрыт от шока. На голове гнездо, след от подушки на щеке. Она спала, а он разбудил ее своим кашлем, наверное. — Динар… — говорит он тихим севшим голосом, ноги почти не держат. То ли от страха, то ли от слабости. Она начинает мелко дрожать в его руках, все смотрит своими темными глазами на его лицо, словно поверить в происходящее пытается. — Солнце, пойдем спать, хорошо? — пытается успокоить то ли себя, то ли дочь Сережа. Но Динара стоит, словно статуя. Лишь смотрит-смотрит-смотрит. Режет взглядом. — Динар, — пытается вновь он. — Все в порядке… — Не ври, — вдруг перебивает она и голос ее стальной, железный. Такая жутко похожая на Олега интонация. Просто один в один. Аж пробирает до мурашек от неожиданности. — Я не… — Ты кашляешь кровью. Она говорит это, как факт, но стоит словам раздаться в ночной тишине квартиры, как она вздрагивает. Будто осознает сказанное. Крупная слеза стекает по ее щеке, но она словно и не замечает. Все смотрит, будто пытается найти другое объяснение. Но его у Сережи нет. — Это я просто поцарапал горло, это не… — лепечет он, старается натянуть улыбку. — Ты не ешь, — продолжает она твердо. Сережа выдыхает из себя, кажется, весь воздух. — У тебя выпадают волосы. Ты постоянно бледный. Ты не занимаешься спортом больше. — Солнце, — старается перебить ее Сережа, но уже видит по глазам, что она все поняла. — Ты ушел от нас, — говорит она с ноткой обиды. — Так коты уходят умирать. Не дома. Вот к чему это все, да? Холод пропадает из ее темных глаз, теперь там злость и упрек. Сережа стыдливо прикрывает глаза, опуская голову. Динара выше него сейчас, смотрит так, будто судит. Впрочем, он заслужил. — Да? Все так? Ты решил, что мы недостойны знать это? — говорит она истерично, голос скачет вверх. Ее каждое слово молнией бьет прямо в голову. Она дергает руками, стряхивая руки Сережи с себя, и отступает на шаг. Вместе с теплом теряется и равновесие. Сережа валится на колени, больно стукаясь, все еще не находя смелости поднять голову. — Ответь мне, пап! Сережа лишь мотает головой. Слов нет совсем внутри, ему просто нечего сказать. Худший кошмар, от которого он бежал так долго, разворачивается перед ним прямо сейчас. — Ты специально это все сделал, чтобы настроить нас против себя, да? — шипит она. — Вся эта благородная история с самопожертвованием! Типа это как-то поможет нам потом все пережить?! Пап, это просто полная хуйня! — Не ругайся, — слабо просит он, поднимая глаза на дочь. Она стоит зареванная, но в глазах огня так много, что вот-вот спалит. Губы поджимает строго, кулаки сжимает. Дочь своего отца. — Так оно и есть! Как ты мог?! — Тише, разбудишь Алису, — вновь просит он. — Скажи это! Грозная, злая. Смотрит своими глазами, а Сережа не может перестать видит Олега перед собой. До чего же похожи они в манере речи. До чего же похожи они в злости. В особенности на него. — Что сказать? — усмехается он горько, жмет отрешенно плечами. — Что это все было просто твоей выдумкой! — Я умираю по-настоящему, Динар, — говорит он и сам не верит, что произносит эти слова. Она открывает рот, но ничего не говорит. Закрывает. Открывает вновь. Как выброшенная на берег рыба. Складка между бровями становится все глубже, а кулаки начинают дрожать от силы, с которой она их сжимает. Молчит, прикрыв устало глаза. Сережа знает, что заслужил чужой гнев. Но даже на слезы нет сил — ночь вышла ужасно неудачной, он еле дошел до раковины. А тут это. Он ждет колких слов, обвинений, криков. Чего-то. Но вместо этого слышит чужое шмыганье. И удивленно распахивает глаза. Динара у них плакать на людях не любит. Все воспитывает в себе эмоционального солдата. Сережа знает, что при них с Олегом она вообще старается вести себя холодно и безразлично последние пару лет. А если и плачет, то молча. Сжав зубы и губы. Лишь капли соленые могут бежать по щекам. Но сейчас что-то из ряда вон. И каждый ее всхлип режет сердце. Она вдруг закрывает лицо руками, ее плечи трясутся, и она в одну секунду уже рядом с ним, на полу. Жмется всем телом, лицо вжимает в грудь, плачет. Не громко, не навзрыд. Но плачет. Сережа тут же обхватывает ее своими руками в ответ. Одну ладонь кладет на голову и мягко гладит темные волосы. Они не обнимались столько времени. Он так мечтал об этом. Но не в таком контексте. Не при таких обстоятельствах. Но ему не выбирать, так ведь? Он сам плачет тоже, качая себя и дочь медленно в объятиях на полу ванной комнаты. — Почему? — спрашивает она сквозь плач, все еще не отрывая лица от его груди. Совсем как в детстве. В далеком счастливом прошлом. И Сережа не знает, про что вопрос. Почему скрыл и врал? Или почему заболел? Не так важно, ведь ответ на эти вопросы все равно один. — Не знаю. Она крепче обхватывает его, словно его слова ударяют по ней по-настоящему. Пальцами впивается неосознанно в спину. Впервые за долгое время Сережа рад боли. И ему все равно на ужасную слабость, которую он ощущает, на боль в горле, на вечную головную боль. Сейчас он обнимает Динару. Его дочь. А она обнимает его в ответ. И столько горького счастья внутри, больше, чем боли. — Все будет хорошо, солнце, — говорит он тихо в чужую макушку, успокаивая то ли себя, то ли дочь. Динара ничего не отвечает, лишь продолжает жаться всем телом. — И, прошу тебя, это должно остаться, между нами, хорошо? Она вымученно кивает, щекой при этом потираясь о его грудь. Словно котенок. Сережа чувствует, как слезы встают в глазах и выдыхает. Старается наслаждаться моментом. Единственным хорошим моментом в этой ужасной и паршивой ночи.***
Сережа отвозит девочек утром в понедельник на учебу, а вечером в его дверь уже стучат так рьяно и громко, словно вот-вот планируют проводить обыск. Он дергается, сдвигая наушники и поворачивая голову в сторону коридора. От часов за работой болят глаза, ноет спина и гудит голова. Кого вообще может сюда занести? Может курьер какой ошибся дверью? Или он затопил кого снизу случайно? Но за дверью нет курьера. Или злого соседа снизу. Или ворчливой бабки сверху. За дверью стоит Олег и девочки. И Сережа спотыкается на вдохе, когда сталкивается со злющими глазами напротив. Красными, припухшими и злыми, как у сторожевого пса. Алиса смотрит на него с паникой, а Динара — со стыдом. Вечер вдруг становится в сто раз сложнее и тяжелее. — Привет, — говорит Сережа, пытаясь натянуть улыбку на лицо, но на это никто не реагирует. Они втроем просто перешагивают порог. У Олега желваки ходят от того, как сильно он сжимает зубы. Сережа осторожно опускает взгляд на стоящую рядом Динару. Она ему в глаза не смотрит, а смотрит куда-то в пол. Выглядит такой провинившейся, что Сережа сразу все понимает. И что-то внутри него падает и разбивается. Он подходит ближе, руки кладет на худые плечи мягко, сжимает слабо. Динара мотает головой, отказывается смотреть. — Солнце, — говорит он тихо, стараясь придать голосу спокойствие. — Все нормально. — Прости меня, — шепчет она надрывно, сжимается вся, словно от холода. Сережа садится на корточки, заглядывая в опущенное лицо. Ловит чужие красные глаза и улыбается мягко. Все тело заполняет смирение. — Я не обижаюсь, — говорит Сережа на выдохе. — Я все понимаю. Динара смотрит на него и в глазах так много всего. — Пап, — шепчет она и губы дрожат так сильно, что ей приходится их поджать. — Я люблю тебя. И зажмуривается, а по щекам ее бегут слезы. Сережа и свои сдержать не может — как давно он это от нее не слышал и уже и не мечтал услышать вновь. Он прижимает ее к себе в объятиях, чувствуя дрожь. Динара старается плакать тихо, без звуков, без сильных эмоций. И от этого еще больнее. Сережа себя за эти слезы ненавидит. За эти сжатые губы. — И я люблю тебя, — шепчет он ей, преодолевая ком в горле. — Очень сильно, солнце. От его слов она лишь сильнее начинает плакать. Сережа поднимает глаза на стоящего рядом Олега и у того тоже глаза на мокром месте. Он смотрит на них с такой большой болью, что Сережа чувствует ее физически. И взгляда от знакомых глаз оторвать не может, пока ласково гладит волосы дочери. Олег присаживается на корточки рядом, широкой ладонью проводит по трясущейся спине. Динара размыкает объятия и переводит взгляд на Олега. Сережа не может перестать думать о том, что они слишком похожи друг на друга. — Мы очень любим тебя, — вторит Олег, старается мягко улыбнуться и подзывает испуганную Алису. — Вас обеих. — Что происходит? — спрашивает Алиса испуганно, судорожно переводя взгляд с одного на другого. — Все хорошо, — слабым голосом говорит Динара, вставая в полный рост и притягивая сестру к себе. — Пойдем пока поиграем, хорошо? Папам надо поговорить. Младшую это мало успокаивает, замечает Сережа, но она кивает и следует покорно за сестрой. И теперь они с Олегом одни, сидят на корточках в коридоре. Сердце, кажется, сжимается в одну маленькую точку. Так больно внутри. — Олег… — Я так бесконечно зол на тебя, — перебивает он, садясь на сам пол. — Во мне так много злости, что я не знаю, куда ее деть. — Я понимаю, — тихо отвечает Сережа, усаживаясь рядом. Они друг напротив друга, смотрят в глаза. Так не было будто сотни лет. Сережа так за этим скучал. — Нет, Серый, ты не понимаешь, — отрезает Олег. — Я бы тебе никогда так не соврал. Его голос стальной, но за этой сталью Сережа прекрасно слышит боль. Не может не. Слишком хорошо друг друга знают. Он прикрывает глаза и приводит ладонью по лицу. — Я хотел как лучше. — Ты бросил нас. — Олег, я умираю, — громче произносит он, не в силах сдержать раздражение. Слова повисают в воздухе, и Олег спотыкается на том, что хотел ответить. Его кадык прыгает вверх-вниз. — Не в шутку. Как только я узнал, я понял, что должен сделать. — Но почему так?.. Мы бы поддержали тебя. Сережа горько усмехается. — Потому что вы заслуживаете нормальной жизни. А не вечной беготни с умирающим. Я хотел, чтобы у вас была полноценная жизнь. Олег вдруг вскидывает руками и пододвигается ближе. — Но ее нет, Серый! Без тебя нет никакой полноценной жизни, ты не понимаешь? Без тебя нет никакого дома, нет тепла. В той ебанной квартире нет ничего, кроме вечной печали! Ты что, думаешь, что хоть кто-то из нас троих научился жить без тебя?! — Но вы должны научиться! — говорит он и голос дрожит так ужасно сильно, что приходится прикладывать усилия. — Потому что так и будет в один момент! — Не говори так, — отрезает Олег, его рука мягко обхватывает руку Сережи. Так привычно и тепло, что приходится приложить все силы мира, чтобы не разрыдаться. — Олег… — Я думал, что ты просто устал от меня, — признается он. — И я быстро это принял. Хрипящий, вечно ноющий от боли безработный ветеран. Я не обвинял тебя ни секунды. Сережа хочет возразить на этот бред, но не успевает. Олег выговаривается, как на исповеди. — И я знал, что моя любовь к тебе никогда не пройдет. И даже если твоя закончилась, то у меня всегда будут мои чувства. И у нас всегда будут наши девочки. И я знал, что мне этого хватит. Что я смогу жить дальше. Но это?.. Он замолкает на несколько секунд, собирая в себе силы. — Это я не приму никогда. И какие бы аргументы в твоей голове сейчас бы не были, это все полная херня. И в болезни, и в здравии, Серый. Мы же обещали. Последнюю фразу у него получается лишь прошептать на остатках сил. Вечно каменный Олег сейчас выглядит просто разбитым. И Сережа осознает, что этому виной он. Как всегда. — И я даже не смогу описать, что почувствовал, когда Динара рассказала мне. Она просто пришла и стоило мне спросить, как у тебя дела, она расплакалась. Наша Динарка, представляешь? Просто рассыпалась на части на моих глазах. У меня вся земля ушла из-под ног. Даже не думаю, что когда-то вновь смогу почувствовать ее. Его рука все еще в руке Сережи. Теплая, знакомая до каждого небольшого шрама. Сережа просто слушает. Игнорируя свой заложенный от слез нос, расплывающуюся картинку перед глазами. Вся эта боль внутри — она заслуженная. — Я не знаю, что нам делать, Сереж. Я ничего не знаю больше. Но не так… так нельзя. Сережа кивает и последние силы покидают его, удержать всхлип больше не выходит. Он сдается. Чужие руки тут же оказываются вокруг него. Словно защищают от мира, обволакивая, как кокон. От знакомого ощущения душу рвет еще сильнее и кажется, что боль везде. Внутри, в каждой клеточке тела. И она словно множится каждую секунду. От боли нет спасения теперь даже в самых родных на этом свете руках. — Позволь нам вернуться, — просит Олег тихо, его губы прижимаются к виску. — Мы все решим вместе. Как всегда. Его слова не помогают успокоиться ничуть, лишь удваивают количество слез. Откуда вообще в нем столько жидкости? Откуда столько сил плакать так? — Я боюсь, — получается выдавить из себя. Олег крепче обхватывает его. — И я. Я еще даже не думал о том, что ты серьезно болеешь. Если я осознаю это, я боюсь, что не смогу больше вообще ничего. Кто я без тебя? — Не говори так. — Но это так. Сережа чуть отстраняется, чтобы взглянуть в глаза напротив. Они красные, непривычно совсем. Олег выглядит таким чертовски уставшим. Небольшая щетина, круги под глазами. — Я не хочу, чтобы вы видели это. Я могу держать себя два дня в руках, но не все время. — Мы любим тебя любого. Сережа роняет голову, тяжко вздыхая. У Олега на все есть ответ и решение. Как всегда. А у него нет слов, чтобы парировать. Вот почему он решил соврать, а не обсудить — он бы был переспорен. — Им нужен ты, — кивает Олег в сторону зала и на его губах на секунду появляется мягкая улыбка. — Они злятся на меня. — И все равно любят, — парирует Олег. — В первую ночь на новой квартире Алиса долго не могла уснуть, и я позвал ее к себе. Знаешь, что он спросила меня? «Папа нас больше не любит, да?». Я не знал, что ей ответить, Серый. Поэтому промолчал. Ком в горле становится в три раза больше. — Они злятся, да. Потому что боятся тебя потерять. Ты бы знал, как они ждут выходных. И как не любят будни. — Никто не любит будни, — нервно вздыхает Сережа. Олег не смеется. Но смотрит чуть теплее. Под его взглядом все время так тепло. Сережа забыл это ощущение. — Мы со всем разберемся вместе. Как семья. Серый, прошу тебя, не беги от нас. Его руки поднимаются к предплечьям и держат мягко. Тело покрывается мурашками от знакомого хвата. Сердце в груди стучит так громко, что кажется, этот стук слышат все. Все внутри борется. Мозг с сердцем. Душа с рациональностью. И он так устал. Так чертовски устал. — Я люблю тебя. Позволь мне позаботиться о тебе? Это добивает. Словно стрела попадает в самое яблочко, в самое сердце. Голова кивает словно на автомате, Сережа даже не осознает этого. И на чужих губах напротив расплывается усталая улыбка. И Сережа улыбнуться в ответ не может, потому что слезы лезут наружу опять. Он обхватывает руками знакомое лицо, щетина чуть колет пальцы. Так знакомо. — Я не хочу делать тебе больно опять, — шепчет Сережа. — Мне больно сейчас. Без тебя. — Прости меня, — выдыхает он, потому что больше слов у него нет. Только извинения. — Все хорошо, — мягко отвечает Олег, успокаивая. Словно Сережа этого достоин. Но Олег никогда не задается таким вопросом. — Прости, — повторяет. Олег качает немного головой. — Прекращай. Его руки тоже обхватывают лицо Сережи, широкие ладони держат за щеки. Большой палец мягко гладит кожу под глазом. Сережа подается вперед на автомате, но застывает у самых губ, которые Олег раскрывает тут же. — Можно? — выдыхает он. Олег не отвечает. Вместо этого подается вперед, сокращая это небольшое расстояние, и его губы на губах Сережи. Поцелуй мягкий и трепетный, даже чересчур. Но от него внутри все болит. По-хорошему болит. Не как обычно. Иначе. И становится чуть легче дышать словно. Возле Олега. Возле девочек. Не в одиночестве. — Я не могу спать один, — признается чуть смущенно Олег, шепча это в самые губы. — И я. Все еще оставляю для тебя сторону каждую ночь. Олег улыбается, прижимается губами ко лбу. — Как и я. Рассмеяться получается только со всхлипом. Эмоций много, контролировать не получается. Сережа просто жмется своей щекой к чужой, с колючей щетиной. Даже не раздражает. — Ты ляжешь вместе со мной сегодня? Олег на секунду вновь прижимается к губам, а потом чуть отодвигается. Бегает глазами по его лицу, словно запоминает. Словно Сережа какая красивая картина. Он всегда так смотрит. С самого детства. Олег улыбается, встречаясь взглядами. Весь такой родной и любимый. И Сережа впервые за долгие месяцы вдруг чувствует умиротворение. — Я лягу вместе с тобой.
