Среди лотосов

Жара в Юньмэне все не спадала, но в зарослях лотосов у берега было хорошо и тенисто. Цзян Чэн с удовольствием поболтал ногами в прохладной воде, чувствуя, как отпускает усталость после длинного и не самого простого дня. Откуда-то издалека доносился плеск и голоса учеников, но Цзян Чэн всегда выбирал места потише — даже не потому, что обязывал статус главы ордена, просто нравилось иногда побыть одному. Наверное, и в юности здесь сидел, вместо того, чтобы дурачиться с шиди, если бы не Вэй Усянь. Мысли о нем больше не приносили боли и тоски, еще пару лет и, наверное, Цзян Чэн даже сможет порадоваться, что у того все сложилось удачно. Зашуршала одежда, проскрипели старые доски мостков под легкими шагами и перед ним остановились ноги в темно-зеленых дорожных сапогах, почти полностью скрытых под расшитым золотом подолом ханьфу. Цзян Чэн знал только одного человека, ходившего по Юньмэну в таком количестве слоев шелка независимо от времени года. — Можно к тебе? — вроде и спрашивал, а по голосу было слышно, что даже не сомневается в ответе. Всегда делал, что хочет. — Как ты меня нашел? — Догадался. — Не Хуайсан пожал плечами. — Твои адепты сказали, что ты сейчас не у себя, а куда ты мог еще пойти, если не к озеру? — Он вдруг хихикнул, сразу как будто став моложе и беззаботнее: — Тем более, у тебя там на берегу лежат сапоги. И половина арбуза. — Вот и взял бы. — Я надеялся, ты меня угостишь тем, что у тебя. — Не Хуайсан чуть наклонил голову, улыбнулся. Он стоял против заходящего солнца, и даже смотреть на него было больно, но Цзян Чэн все равно смотрел. — Тогда садись поближе, — предложил Цзян Чэн, мстительно наблюдая за сомнениями Не Хуайсана. Сам виноват, не надо было так одеваться, раз собрался к нему. Наконец решившись, Не Хуайсан спрятал в рукав веер, снял сапоги. Цзян Чэн неторопливо ел арбуз, глядя, как тот тщательно подбирает подолы и подворачивает штаны, открывая бледные стройные икры. Неожиданное зрелище развлекало. Наконец Не Хуайсан сел напротив него, опустил ноги в воду и вздохнул. — Постоянно из-за тебя глупости делаю. — Кто бы говорил. — Цзян Чэн с удовольствием зачерпнул еще арбуза и облизал ложку. — И, кстати, кто вообще прилетает по делам вечером? Я отдыхаю. — А я не по делам. — Не Хуайсан хитро прищурился, взгляд стал тяжелым и темным, скользнул по открытым рукам и шее, будто пытаясь пробраться и под ворот. — Неужели соскучился? — Вот именно. Говорю же: глупости делаю. У меня завтра соберутся главы мелких кланов, а я полетел к тебе. — Даже саблю ради такого дела расчехлил? — Пришлось. Как бы я иначе успел? Так что хорошо, что ты уже отдыхаешь, вот и не будем говорить о делах. Не Хуайсан не любил свое духовное оружие, даже упоминаний о нем избегал. Когда-то давно, еще в Облачных Глубинах, Цзян Чэн удивлялся, как такое может быть, и списывал на лень, которой Не Хуайсан охотно прикрывался. После ранней смерти Не Минцзюэ от искажения ци и позже Цзян Чэн понемногу начал понимать, в чем дело. Не Хуайсан всегда был себе на уме, но точно не ленивым и глупым, каким пытался казаться. Правда, мало кто теперь припомнил бы старое обидное прозвище Незнайка Верховному заклинателю и вряд ли заметил, когда тот так изменился, настолько ловко это было сделано. — Значит, останешься на ночь? — Конечно. Посмотреть на тебя приятно, но, знаешь ли, не настолько, чтобы лететь так далеко только ради этого. Цзян Чэн хмыкнул в ответ. Зачерпнул еще арбуза, задумался, глядя на покачивающиеся над водой стебли лотосов. — Ты меня, кстати, обещал угостить, — сказал Не Хуайсан, возвращая его обратно. — Держи. — Цзян Чэн щедро зачерпнул сочную мякоть, протянул ему ложку, но тот не взял: прохладные, несмотря на жару, пальцы обхватили запястье, придерживая, губы собрали предложенное угощение. И Цзян Чэн засмотрелся на то, как нарочито он все это делал. И почему-то даже позерство в нем не раздражало. — Очень сладкий. — Не Хуайсан облизнул губы, и даже в тени от лотосов, Цзян Чэну вдруг стало жарко. — Но я знаю способ получше, чем есть его ложкой. Не Хуайсан качнулся ближе, так, что их носы соприкоснулись, потом чуть наклонил голову. Его губы были сладкими от арбуза, и так действительно было гораздо лучше.