Одержимость

В окружавшем его густом сером тумане коротко скрипнула решетка, знакомые шаги и запах дорогих благовоний приблизились, и Шань Гудао остановился рядом с кроватью, к которой он был прикован. Ли Ляньхуа не ожидал, что он вернется, тем более — так скоро, и пары дней не прошло. — Я же приказал его пытать, почему он выглядит здоровее, чем раньше? Охранявшие его дети пробормотали что-то пренебрежительное. Зрение до сих пор не вернулось, но слух у Ли Ляньхуа как будто стал даже острее. — Неужели что-то не договорил в прошлый раз? Судя по всему, Шань Гудао жестом отослал детей — и те вышли почти бесшумно, только скрип решетки выдавал, что они остались в темнице вдвоем. — Договорил. Но у меня появилась новая идея. — И ты решил поделиться ею со мной? — Лучше. Она напрямую касается тебя. Цзяо Лицяо подала мысль. — Да, дева Цзяо всегда отличалась оригинальными идеями. Собрался меня съесть или отравить? — Нет. Она рассказала мне про любопытный ритуал, заполучу и твои духовные силы к тем, что получил от учителя. От напоминания о смерти учителя снова стало тяжело на сердце. И раньше винил себя в том, что подвел его, а теперь точно знал, что не зря. — Сколько там их осталось. Стоит ли усилий? — Сколько бы ни было, а будут мои. Сделаю тебя своей игрушкой. Место здесь уединенное, буду приходить и развлекаться, пока не надоест. — А… В детстве не наигрался? Понимаю. Рука крепко сжала волосы, потянула, заставляя запрокинуть голову, будто Шань Гудао хотел, чтобы он посмотрел на него, но забыл, что он все равно не сможет увидеть. — Знаешь, что у нее в другой камере сидит Ди Фэйшэн? Устроился с гораздо меньшим комфортом, чем ты. Пора что-то менять, тебе не кажется? Про Ди Фэйшэна Ли Ляньхуа не знал, пусть и догадывался, куда тот мог деться. Жаль, что Цзяо Лицяо зашла в своей одержимости им так далеко. — Что можно сделать с умирающим человеком? — Очень многое. Подвесить на крючьях, переломать кости или не давать спать. Ты даже представить себе не можешь, сколько пыток для тебя я придумал за все годы. Ли Ляньхуа усмехнулся, нарочито зазвенел цепями. — Ну, ты можешь попробовать. От пыток только умру быстрее. — Не думаю. Шань Гудао отпустил его волосы и тут же крепко сжал кисть и пальцы правой руки, поднял, удерживая на месте. Под ноготь вжалось тонкое острие, медленно двинулось дальше. Ли Ляньхуа постарался дышать ровно, не обращать внимания на боль. — От игл ты не умрешь. Если посрывать ногти — тоже переживешь. Или могу приказать принести жаровню. Просто и эффективно. — На ритуал не очень похоже, — заметил Ли Ляньхуа. Но, кажется, Шань Гудао было и не важно, в его действиях вообще было мало смысла. — И что тебе это даст? — Удовлетворение. Хочу, чтобы ты страдал. — Неужели все, чего тебе не хватало — вот это? Как-то мелко. Следующая игла вошла под ноготь быстро и неожиданно, Ли Ляньхуа едва сдержался, чтобы не дернуться. — Не все. Я еще придумаю, что с тобой делать. — А справишься, раз за десять лет не придумал? Теперь времени осталось гораздо меньше. Боль накапливалась, с каждой новой иглой терпеть становилось сложнее, но разговоры немного отвлекали. — Я надеялся, что ты умер. — Я тоже думал, что ты умер. Но нам обоим не повезло. Его слова уже не задевали: еще в доме учителя на горе Юнинь, увидев ящик с поломанными вещами, Ли Ляньхуа понял, что Шань Гудао был не тем человеком, каким он его всегда считал, а дальше только сильнее убеждался в этом. Шань Гудао загонял иглы ему под ногти, пока Ли Ляньхуа говорил, продолжил и потом, когда он замолчал, потому что все силы понадобились для поддержания видимости равнодушия. Возможно, не стоило его дразнить, но Ли Ляньхуа не жалел о сделанном, вряд ли бы это что-то изменило. Когда Шань Гудао наконец надоело, он дышал тяжело и коротко, волосы намокли от пота и облепили шею и лоб, а под ногтями на всех пальцах горело и жгло, будто там до сих пор находились иглы. — Как видишь, даже бессмысленная боль неприятна. А дальше будет хуже. — Ох, Шань Гудао, Шань Гудао, ты же, кажется, хотел стать императором, а не палачом. Неужели мечта так сильно изменилась? Волосы снова дернуло. Сквозь серую пелену перед глазами Ли Ляньхуа смутно видел силуэт Шань Гудао, но о том, какое выражение сейчас на его лице, можно было разве что гадать. — Смотри на меня. — Не смог бы, даже если бы захотел. Но, честно говоря, и не хочется. — Голову мотнуло от удара по щеке, и Ли Ляньхуа сплюнул кровь, надеясь попасть на одежду Шань Гудао, но вряд ли ему это удалось. — Неужели так расстроен? — Нет. — Палец коснулся разбитой губы, надавил, провел, размазывая кровь. Похоже, Шань Гудао любовался результатами своей работы. — Ну точно, палач. Рука легла на затылок, надавила, разворачивая и вжимая щекой и грудью в железную кровать, на спину обрушилась плеть. Получается, Шань Гудао проехал на лошади хотя бы часть пути, раз, по словам детей, логово Цзяо Лицяо находилось на неприступной скале, куда не так просто было забраться. Интересно, надо будет потом подумать об этом. Шань Гудао злился, бил, куда придется — больно, но как-то бестолково, будто сам не знал, что делать дальше. Это было слишком глупо. Ли Ляньхуа не выдержал и расхохотался — короткими резкими смешками, откашливая скопившуюся во рту кровь. Спустя еще несколько ударов порка вдруг прекратилась. Рука перестала давить на шею, Шань Гудао стоял над ним и молчал. — Уже выдохся? — уточнил Ли Ляньхуа. — В следующий раз придумаю, что с тобой делать. Шаги удалились, скрипнула решетка, но Ли Ляньхуа полежал еще немного, чтобы убедиться, что Шань Гудао ушел. Спина горела, ныли исколотые пальцы. Хотелось пить и переодеться, снять пропитавшуюся потом и кровью одежду. Опираясь на скованные руки, он приподнялся и медленно сел. Позвал детей, привычно загремев цепями по кровати. Но увы, сменить одежду ему не дали, чая тоже. — Извини, хозяйка приказала выполнять его приказы, — сказала девочка. — Тебе повезло, в этот раз он не потребовал, чтобы мы тебя пытали, — хмыкнул мальчик. Потому что теперь Шань Гудао хотел делать это сам — сомнительное везение. Но объяснять он это детям не стал, просто кивнул, показывая, что понял, и погрузился в медитацию, отвлекая себя от потребностей тела. *** Вернулся Шань Гудао не в этот день и даже не на следующий, но все равно раньше, чем Ли Ляньхуа надеялся. С тех пор, как он очнулся, время в камере тянулось медленно. Дети больше не приходили, и большую часть дней и ночей Ли Ляньхуа спал или медитировал. По внутреннему ощущению уже наступил вечер. Ни Шань Гудао, ни приходившая после него Цзяо Лицяо не заблокировали его духовные силы, наверное, решив, что с тем, что от них осталось, он мало на что способен. И все-таки их хватало, чтобы продолжать сдерживать яд Бича и понемногу оправляться от раны, нанесенной ему Юнь Бицю. — Ну что, скучал? — спросил Шань Гудао еще у дверей. — Да как-то не до того было. — Ли Ляньхуа покачал головой. — А ты, видимо, скучал, раз снова пришел. — Болтай сколько угодно. Все равно ты и сам знаешь, что я победил. Ли Ляньхуа пожал плечами. — Зачем тогда пришел? Все еще хочешь мне что-то доказать? — Сядь, — потребовал голос уже совсем рядом. Ли Ляньхуа продолжал лежать, и Шань Гудао пришлось самому дернуть его вверх, усаживая на кровать. Руки грубо зажали нос, ко рту прижалось горлышко сосуда. В рот полилась холодная горькая жидкость, и Ли Ляньхуа закашлялся от неожиданности. — Интересно знать, что это? — спросил Шань Гудао, не дождавшись, когда он спросит. И сам же ответил: — Лекарство. Хочу, чтобы ты видел. Серый кокон перед глазами был по-прежнему плотным, но вряд ли Шань Гудао имело смысл его обманывать. Значит, потом подействует. — Удивительная забота. — Нет, не забота. Оно не вылечит тебя, только сделает так, чтобы ты увидел меня и то, что я буду с тобой делать, не прятался за свою слепоту. — Так тебе просто нужны зрители? Мог бы позвать детей, они все равно наверняка подсматривают. — Может, потом и позову. Пусть и они видят твое унижение. Что именно Шань Гудао считал унижением, Ли Ляньхуа было непонятно: от того, что тот приходил, в его положении мало что менялось, обещанного ритуала он так и не провел, а пытки дети наверняка и без того видели. Похоже, сообразив, что подчиняться его приказам Ли Ляньхуа не будет, Шань Гудао все делал сам: снова развернул его, уложил грудью на кровать. Ли Ляньхуа ждал ударов, но свободная рука задрала подол, дернула вниз штаны. Ребро ладони вжалось между ягодиц, и Ли Ляньхуа недоверчиво замер. — Неужели ты даже женщину себе не смог найти? — С тобой я буду обращаться не как с женщиной. — А как с кем? Шань Гудао не ответил. Ли Ляньхуа чувствовал его нетерпение в неровном дыхании и жадных прикосновениях, и это убедило лучше, чем слова: он действительно собирался это с ним сделать, более того, хотел этого. Цепи натянулись, вытягивая руки вперед, и пальцы Шань Гудао крепко впились в бедра, подняли, заставляя встать на колени. Сзади зашуршала одежда, ягодиц коснулось горячее и твердое, и Ли Ляньхуа зажался, не собираясь упрощать ему жизнь. Член безуспешно потыкался, то и дело соскальзывая — смешно и противно. Шань Гудао сердито засопел, и Ли Ляньхуа невольно фыркнул. — В таких делах надо поласковее, неужели не знал? — Думаешь, тебе это поможет? — голос Шань Гудао не предвещал ничего хорошего. Он вдруг схватил за горло, сдавил, не давая дышать, пока голова не закружилась, и мышцы не поддались. Когда сознание немного прояснилось, он уже медленно проталкивал член все глубже. Шань Гудао шлепнул его по голому бедру, и непристойный громкий звук разнесся по пустой темнице. — Ну что, как теперь себя чувствуешь? — Ли Ляньхуа дернул ногой, попал — и все же, недостаточно сильно. Шань Гудао вернул руку на бедро, удерживая на месте, его член рывком толкнулся до упора и сразу двинулся назад, отзываясь тошнотой и слабостью в коленях. — Женщины тут ни при чем. Мне нужна твоя сила, а этот способ подходит лучше всего. — Тоже Цзяо Лицяо подсказала? Горло снова сжало, не давая дышать, но в этот раз отпустило раньше, чем он смог бы ускользнуть в забытье. Ли Ляньхуа закашлялся, жадно хватая воздух, и от этого чужая твердая плоть внутри чувствовалась еще отчетливее. — Нет, сам придумал. Ощущение не было совсем уж новым, пусть тогда все было иначе. У него уже была близость с Ди Фэйшэном: один раз давно, десять лет назад, просто под влиянием порыва, потом — совсем недавно, уже осознанно, долго. Но в той близости не было ничего унизительного для них обоих, она приносила удовольствие и ощущение полноты жизни. То, что делал с ним Шань Гудао, было насилием и вызвано только желанием оскорбить и причинить ему боль. В ритуал верилось с трудом. Ли Ляньхуа собирался сохранять безразличие, не давать Шань Гудао лишних поводов для радости, но помутившийся разум уже не мог контролировать тело, и он вырывался, метался под чужим горячим телом, содрогаясь от отвращения настолько сильного, какого еще в своей жизни не испытывал. Шань Гудао ругался, уворачивался от пинков, бил в ответ, пытаясь удержаться на нем. — Мне позвать тех детей, чтобы они тебя держали? Этого ты хочешь? Ли Ляньхуа не хотел ничего, сопротивлялся бездумно и отчаянно. Звон цепей о кровать усиливался эхом, и за этим шумом не было слышно тяжелого дыхание и звуки беспокойной возни. Затих он только когда Шань Гудао, то ли вспомнив, то ли отчаявшись взять его иначе, запечатал его акупунктурные точки — и продолжил вбиваться в теперь уже неподвижно застывшее тело. Даже не имея возможности пошевелиться, Ли Ляньхуа все чувствовал: разрывающие толчки насухую, горячее дыхание у своего уха, когда Шань Гудао наваливался всем весом и рассказывал тихо и зло, как ненавидит его, всегда ненавидел. Ему не хватало слов, и он кусал шею и царапал бедра, будто дикий зверь. Ли Ляньхуа был рад, что хотя бы не видит его сейчас, предпочел бы никогда больше не видеть и не слышать. Иногда ему на самом деле казалось, будто Шань Гудао понемногу вытягивает из него духовные силы, делает все слабее, но сложно было понять, происходит ли это на самом деле. Семя пролилось в него, заполнило, и почти сразу же исчезла вынужденная неподвижность. Шань Гудао поднялся и встал рядом с кроватью, его изучающий взгляд ощущался так же явно, как немного раньше — прикосновения. Ли Ляньхуа медленно лег на бок, поджал ноги и замер, чувствуя себя помятым и измученным даже сильнее, чем когда-то давно после битвы с Ди Фэйшэном, когда его выбросили на берег волны Восточного моря. Тогда ему все-таки пришлось встать и пойти, теперь он мог себе позволить не шевелиться и не отзываться. — Привыкай, — сказал Шань Гудао. — Моя игрушка. *** — Почему вы его не помыли и не переодели? — Вы не приказывали. Шань Гудао вернулся через два дня — раньше чем в прошлый раз. Для Ли Ляньхуа дни теперь отмерялись приходом детей в его камеру: мальчика, выдававшего лекарство по приказу Шань Гудао, и девочки, похоже, тайком приносившей ему еду и воду. Только из-за них Ли Ляньхуа тогда все-таки поднялся с кровати, привел в порядок смятое исподнее, теперь запачканное не только его кровью, но и семенем Шань Гудао — достаточно и того, что они увидели его таким, придя в первый раз, когда он их не ждал. Будь его тюремщики старше, он бы не пожалел их чувств, лежал бы на том же месте, где остался после Шань Гудао, перебирая воспоминания и жалея себя. А одевшись, уже не смог вернуться к прежнему полубессознательному состоянию, невольно начал думать и искать выход. Теперь Шань Гудао пришел снова, и Ли Ляньхуа насторожился, больше не зная, чего от него ждать. — Принесите воды. Шань Гудао подошел к постели. Лекарство не рассеяло серое марево перед глазами, а будто собрало его в неровной формы пятно, более плотное, чем раньше — даже силуэты сквозь него было не рассмотреть, — но глядя по краям от него Ли Ляньхуа теперь видел относительно четко. Сейчас Шань Гудао стоял в этом темном пятне, и Ли Ляньхуа был этому рад. Шань Гудао схватил его за запястье, и Ли Ляньхуа напрягся, еле сдерживаясь, чтобы не отдернуть руку: раны от игл под ногтями почти успели зажить и больше не беспокоили, но воспоминание о них было все еще слишком свежим. Но Шань Гудао просто положил его руку на что-то, и Ли Ляньхуа сжал пальцы на тонкой ткани, ощупал металл отделки. — Знаешь, что это? — Судя по плохому качеству, все тот же наряд, который приносила Цзяо Лицяо. Тебе он нравится? Тогда возьми себе, думаю, она не будет против. — Она тоже к тебе ходит? — В голосе Шань Гудао слышалось отчетливое подозрение. — Ну это же ее темница, может ходить, где хочет. — Говори, зачем она приходила. — Он сдавил руку так, что хрустнули кости, и Ли Ляньхуа недовольно поморщился. — Ты как ревнивый супруг. Тоже хочешь взять меня в гарем? А то она предлагала. — Не смейся надо мной. — Даже не думал. Не волнуйся, она, в отличие от тебя, приходила один раз и только поговорить. Ну так что, возьмешь себе одежду? — Нет. Я хочу видеть ее на тебе. Только сначала помыть тебя надо, а то воняешь. Дети вернулись. Вода из ведра ударила в грудь и лицо, оказалась неожиданно теплой. Похоже, где-то рядом был горячий источник, никто бы не стал греть воду для пленника. Снова обездвижив, Шань Гудао вытряхнул его из одежды, срывая там, где не мог снять, обтер тряпицей плечи и грудь. Вода полилась сверху, заставляя закашляться от неожиданности, и Шань Гудао натер волосы мыльным корнем, дергая спутанные пряди. Развернув и уложив Ли Ляньхуа на живот, он смыл засохшую кровь со спины, спускаясь все ниже. В последнюю очередь Шань Гудао вымыл его между ягодиц, проник пальцами внутрь, вычищая и там. В прошлый раз семя из него вытекало долго, потом засохло, стянуло кожу. Постепенно Ли Ляньхуа даже перестал его замечать, но теперь снова вспомнил обо всем. Мышцы внутри невольно сжались, и Шань Гудао довольно рассмеялся. — Не переживай, второй раз будет легче. Дети то и дело уходили и возвращались с новыми ведрами воды, Ли Ляньхуа не знал, что именно они успели увидеть. Вытерев насухо и одев в принесенный наряд, Шань Гудао снова усадил его на мокрую кровать, принялся распутывать и расчесывать волосы. Ли Ляньхуа и в самом деле чувствовал себя игрушкой, безмолвной и неподвижной, полностью зависящей от чужой воли. Руки Шань Гудао касались неожиданно мягко и бережно, но Ли Ляньхуа догадывался, что это ненадолго. Тот собрал волосы в высокий хвост, отошел, оглядывая результат, а потом наконец распечатал его акупунктурные точки. — Я понял, что мне мало тебя такого, каким ты стал. Мне нужно, чтобы мой триумф видел Ли Сянъи. — Ли Сянъи давно умер. — Сомневаюсь. Но умрет, это я тебе обещаю. Шань Гудао позвал детей, и девочка восхищенно ахнула, увидев его. — Так он должен выглядеть к каждому моему приходу. Теперь будете приносить ему воду для мытья и чистую одежду, и выдавать лекарство. — А если он будет сопротивляться? — Заставите. — Я не буду сопротивляться, — сказал Ли Ляньхуа мальчику. — Я тоже заинтересован в том, чтобы быть чистым и выздороветь. — Поняли? Свободны. Запах благовоний, от которого уже тошнило, усилился, когда Шань Гудао коснулся его лица, погладил. — Теперь хоть видишь меня? — Нет, разумеется. Почему ты решил, что твое лекарство сможет помочь так быстро? Ты поторопился. — Ничего. Я смогу повторить это потом, у нас впереди много времени. — Вот как. Наверное, Шань Гудао успокоило то, что на этот раз он не сопротивлялся даже после того, как к нему вернулась возможность двигаться. К губам вдруг прижался чужой рот, кожу царапнули усы, и Ли Ляньхуа отпрянул, не понимая, а потом резко дернул головой, врезаясь лбом в лицо Шань Гудао. В ушах зашумело от удара, и пощечины, пусть и сильные, мало что добавили к ощущениям, только во рту стало солоно от крови. На лицо капнуло и потекло — тоже кровь, но не его. Возможно, ему все-таки удалось разбить Шань Гудао нос, победа маленькая и бессмысленная, еще более бесполезная, чем победы в их детских соревнованиях, которые устраивали учитель с женой. — Невозможно с тобой по-нормальному, всегда был упрямцем. — Точно так же его голос срывался в детстве, когда он был в ярости. Тогда Ли Ляньхуа не хотел, чтобы он злился, сейчас ему было все равно. Шань Гудао больше не был с ним ласков: толкнул на кровать, так, что он ударился о изголовье, грубо дернул пояс, который недавно так аккуратно завязывал. — А не стал бы играть в переодевание, и самому теперь было бы проще, — не удержался Ли Ляньхуа. — Что, не терпится? — Да нет, я бы прекрасно обошелся без этого. — Но теперь твое мнение никому не интересно. Неприятно, когда от тебя ничего не зависит, Сянъи? За прошедшие десять лет Ли Ляньхуа часто попадал в ситуации, где от него мало что зависело, было даже странно, что Шань Гудао словно до сих пор оставался в том далеком прошлом. Возможно, Ли Ляньхуа бы даже пожалел его, если бы он не убил учителя и не стал причиной гибели многих людей из Сыгу, если бы его руки сейчас не ощупывали через одежду — и в их прикосновениях, помимо злости, не чувствовалось отвратительное нетерпение. Теперь он не смог бы пожалеть Шань Гудао, что бы с ним ни случилось. Пояс все-таки порвался, и пришел черед завязок на нескольких слоях одежды — по юности Ли Ляньхуа тщательно следил за своим внешним видом, его одеждам мог позавидовать любой из богатых молодых господ. Невольно вспомнился Фан Добин, но думать о нем сейчас не хотелось, будто одно присутствие Шань Гудао могло запятнать мысли о нем. Фан Добин был хорошим ребенком, наивным, но искренним и добрым, он не заслужил такого отца. Шань Гудао закончил с одеждой и сел на край кровати. В этот раз у Ли Ляньхуа было время подготовить себя к мысли, что это все равно произойдет, взять слабое тело под контроль — и ждать, пока подвернется шанс освободиться. Окажись Шань Гудао ближе, можно было попытаться накинуть ему на шею довольно длинную цепь, но он такой ошибки не допускал: держался далеко и настороженно. Не видя его за пятном, Ли Ляньхуа чувствовал его взгляд, оценивающий и изучающий. Рука грубо сжала вялый член, и Ли Ляньхуа стиснул зубы. — Я передумал: второй раз легче не будет. Шань Гудао дернул его на себя, заставляя приковывающие руки цепи натянуться, перекатил на бок, чтобы дотянуться до зада и сел на ноги, не давая пошевелиться. Ли Ляньхуа все равно зажался, когда сразу несколько пальцев толкнулись в него, царапая длинными ногтями, хотя боль в придавленных ногах была сильнее. — Прекращай сопротивляться, а то прикажу принести что-нибудь из пыточных инструментов и растяну ими. Ли Ляньхуа даже не сомневался: именно так и сделает. Расслабиться получалось плохо, но нарочно он больше не зажимался, и у Шань Гудао явно не было проблем с тем, чтобы засовывать в него пальцы, сгибать и разводить. — Пожалуй, хватит, — сказал он наконец. — Мы же занимаемся этим не для твоего удовольствия. Удовольствия Ли Ляньхуа совершенно точно не испытывал: тошноту, пока в него толкались пальцы, короткое облегчение после, но только не удовольствие. Оно в таких обстоятельствах вряд ли было возможно. Шань Гудао уложил его на спину, подхватил ноги под коленями, складывая его и наваливаясь всем весом. Ли Ляньхуа снова оказался заполнен чужой плотью, распиравшей так, что казалось, будто его разорвет, если Шань Гудао пошевелится. Тот начал двигаться, и ничего подобного не произошло, но и лучше не стало. Стоило отвлечься и не думать о том, что происходит с его телом, и терпеть стало проще. Пятно перед глазами милосердно закрывало от него Шань Гудао, а его тяжелое дыхание можно было посчитать посторонним шумом. Иногда Ли Ляньхуа казалось, что это происходит не с ним. Шею сдавило, возвращая в неприглядную реальность. — Уже сдался? Или надеешься усыпить бдительность? Не надейся, я хорошо тебя знаю и не позволю этого. Ли Ляньхуа не надеялся, просто не собирался с ним разговаривать. — Не смей игнорировать меня, — Шань Гудао снова схватил его за горло, но тут же разжал пальцы, провел ногтями по груди, выкрутил сосок. — Я в любом случае слышу, что ты все чувствуешь и как тебе неприятно, у тебя не получится это скрыть. Ли Ляньхуа и сам знал, что не сможет не реагировать: сердце билось чаще, дыхание стало тяжелее — не от удовольствия, от напряжения, боли и брезгливости. По крайней мере, Шань Гудао больше не пытался его целовать. Так и не добившись ответа, Шань Гудао задвигался в нем чаще и резче, будто считал, что есть разница. Ли Ляньхуа внимательно прислушивался к тому, что происходит с его духовными силами, но ощущение, будто его высасывают, все не приходило. Может, для того, чтобы ритуал сработал, нужно было, чтобы он сопротивлялся и реагировал, и именно поэтому Шань Гудао злился? Или в прошлый раз ему померещилось, а Шань Гудао просто придумал ритуал, чтобы найти подходящую причину для насилия. В любом случае, кончил он быстро и довольным не казался. — Не годишься даже на то, что умеет любая шлюха. Думаешь, что так надоешь мне, и я больше не приду? — На самом деле, именно на это Ли Ляньхуа рассчитывал, но признаваться в этом не собирался. Лежа на постели и снова чувствуя, как из него вытекает чужое семя, Ли Ляньхуа слышал, как одевается Шань Гудао, видел краем глаза движение, когда тот снова вернулся к постели, никак не желая оставить его в покое. — Почему ты молчишь? Ну же, скажи что-нибудь! — Шань Гудао, ты же хотел игрушку, а игрушки молчат. — Живые игрушки — нет. Они кричат, плачут и умоляют. Ты тоже будешь это делать, вот увидишь. Я заберу твои духовные силы, а потом принесу тебя в жертву вместе с императором и его дочерью, чтобы боги благоволили мне. Шевелиться не хотелось, но когда за Шань Гудао закрылась дверь, Ли Ляньхуа, не поднимаясь, запахнул полы одежды. *** Шань Гудао пришел спустя четыре дня, и сразу стало понятно, что его задержало: в одежде появился императорский желтый, гуань стал еще выше и роскошнее. Хорошо, что он в прошлый раз сказал про старый наньиньский ритуал жертвоприношения, который не проводили уже давно, теперь по крайней мере Ли Ляньхуа знал, что император с принцессой живы. Фан Добин тоже — иначе бы Шань Гудао упомянул об этом, как и если бы тот принял его сторону. Но в Фан Добине Ли Ляньхуа был уверен, а значит, тот либо был заперт во дворце, либо скрывался и, как и он сам, ждал подходящего случая. Сдаваться было рано. — А я уже было надеялся, что больше не придешь. Неужели тебя стоит поздравить? — Как и тебя. — Шань Гудао самодовольно усмехнулся. У восстановившегося зрения все-таки был недостаток: теперь Ли Ляньхуа не только слышал, но и видел его, и от этого уже сейчас становилось еще гаже. — Теперь ты меня видишь. — Твоими стараниями. — Рад, что ты это понимаешь. Может, станешь сговорчивее? — В чем именно? Я так и не понял, что тебе от меня надо. — Подчинение. Признание моей силы и власти. — Шань Гудао запустил руку в его волосы и потянул, запрокидывая голову, и теперь на него действительно приходилось смотреть. — Хочу, чтобы ты страдал. Зрение было почти таким же острым как прежде. Вряд ли Шань Гудао на это рассчитывал, но его лекарство укрепило и меридианы, сделало его немного сильнее. Недостаточно, чтобы освободиться из оков, но Ли Ляньхуа надеялся, что шанс еще подвернется. Шань Гудао не сможет не совершить ошибку, если продолжит ходить к нему так часто. — То есть императорского трона тебе все-таки не хватило? Тяжело быть тобой. — Проще, чем быть Ли Сянъи, каким он стал теперь, еще сам убедишься. — Шань Гудао был в добродушном настроении. — А пока хочу, чтобы ты выпил за мой триумф. — Что-то не хочется. — Придется. Зажав ему нос, Шань Гудао протолкнул между зубов узкое горлышко глиняного сосуда. Вино оказалось сладким до приторности, вязким. В нем чувствовался слабый привкус того, что Ли Ляньхуа никак не мог распознать. Вряд ли вино было обычным. Вылив в него все, Шань Гудао отпустил в волосы и отошел, разглядывая его. Как он и приказал, дети приносили воду и одежду с прошлого раза заменили чистой. Наверное, теперь он был доволен его видом. — И что ты добавил в вино? — Скоро узнаешь. Шань Гудао не торопился: снял верхнюю одежду, оставаясь только в нательной рубахе и штанах, достал из рукава какой-то небольшой флакон. Обыденность его приготовлений пугала даже больше, чем прежние нетерпение и злость. Ли Ляньхуа и без того догадывался, что могло быть в том вине, расходящееся по телу тепло только подтвердило его правоту. Воздух стал жарче и суше, и он облизнул пересохшие губы. — Уже заметил? — Шань Гудао наблюдал за ним, но не подходил близко. — Лучшее возбуждающее зелье, что смог приготовить императорский лекарь. Нравится? — Нет. — Значит, понравится позже. У меня было время подумать, и знаешь, что я решил? Строптивые игрушки не обязательно ломать силой, можно приручить. Возможно, тебе такой способ подойдет больше. Шань Гудао нравилось говорить, а зелье императорского лекаря и правда было действенным: тело горело от жара, от которого не спасла бы никакая прохлада, в паху зудело от навязанного возбуждения, и даже прикосновения одежды к члену казались едва выносимыми. — Вижу, уже нравится, — заметил Шань Гудао удовлетворенно. — Теперь хочешь, чтобы я тебя взял. Но на этот раз придется попросить. — А если не попрошу? Что тогда будешь делать своим возбуждением? — Ли Ляньхуа кивнул на пах Шань Гудао. Тонкий шелк мало что скрывал. — Средство и правда чудесное, раз действует не только на того, кто пил. — И все же тебе придется сдаться раньше. Шань Гудао хорошо подготовился на этот раз: сел за стол, придвинул к себе кувшин вина, наверняка не отравленного никаким зельем. — Не надумал? — Ли Ляньхуа не стал ему отвечать, и без того приходилось сдерживаться, пытаться не замечать того, что все настойчивее требовало тело. — Зря. С этим афродизиаком не справиться и твоей Янчжоумань. Я знаю, что яд Бича нейтрализует все другие яды, пришлось постараться, чтоб подобрать подходящее. От его голоса по спине бегали мурашки. Прямо сейчас его тело хотело Шань Гудао, будто единственного, кто смог бы ему помочь, и понимать это было отвратительно. Ждать Шань Гудао все же надоело быстрее: допив вино, поднялся из-за стола, подошел к кровати. Рука вцепилась в волосы, потянула, заставляя поднять голову, и Ли Ляньхуа чуть не застонал от удовольствия, которое ему принесло грубое прикосновение. — Так что, будешь просить? Отказаться от того, чего так жаждал, было не легче, чем когда-то давно научиться сдерживать свои духовные силы, не растрачивать их так легко и бездумно, как делал до того, как его тело пропитал яд. — Иди к демонам. — К горлу подкатила тошнота, но только закашлявшись, Ли Ляньхуа понял, что это кровь. — Глупец, сам себя убиваешь из-за своей гордости. Но умереть так просто я тебе не дам. — Шань Гудао уселся позади него, прижимая спиной к себе. Пальцы легли на член, погладили, и Ли Ляньхуа все-таки не сумел сдержать стон. — Вот видишь? Стоило ли сопротивляться? Рука уже шарила под одеждой, сжимала член слишком крепко, но больно не было, было хорошо. Сквозь прикушенную ткань ворота стоны почти не доносились, но Шань Гудао наверняка все равно все слышал и знал. Шань Гудао подтолкнул его, заставляя опуститься на четвереньки, в зад толкнулись скользкие от масла пальцы, и Ли Ляньхуа едва не закричал от облегчения. Воля сдерживаться и не просить у него еще оставалась, но сопротивляться удовольствию сил уже не было. Терпеть возбуждение и ласки оказалось гораздо сложнее. Тело отзывалось так, будто ему нравилось происходящее, будто оно хотело продолжения. Оно легко впустило в себя член Шань Гудао, будто чужое, отказывалось подчиняться ему и то и дело пытаясь ускорить толчки, от которых изнутри расходилось тепло, странным образом гасившее пожар, который горел в нем после того нехорошего вина. И, что еще хуже, теперь он сам отдавал свою ци, не сдерживался и не пытался сохранить хотя бы немного для себя. Теперь он верил, что ритуал не был вымыслом, пусть и не понимал, как он работает, и от этого становилось страшно. Шань Гудао снова начал ласкать его член, и Ли Ляньхуа окончательно потерял контроль: кажется, все-таки подавался навстречу чужому члену и толкался в чужой кулак своим, возможно, стонал или кричал. Ци изливалась из него, кружилась голова, а перед глазами снова сгустился серый туман — но беспокоиться об этом уже не получалось. Сознание немного прояснилось только после того, как он излился в чужую руку. Его снова наполнило семя Шань Гудао, и это он уже почувствовал, жалея, что тот не кончил хотя бы немного раньше, пока ему было все равно. Шань Гудао перевернул его на спину, и у Ли Ляньхуа не осталось сил сопротивляться, когда тот поцеловал его. — Видишь, у тебя начинает получаться, — сообщил ему Шань Гудао после, и Ли Ляньхуа чувствовал его горячее тяжелое дыхание на своем лице. Испачканная его собственным семенем ладонь коснулась щеки, оставляя влажный след, и Шань Гудао слез с него, больше не обращая внимания. Ли Ляньхуа настороженно прислушивался к тому, как он ополоснул руки и лицо в чаше с водой, как одевался, но он больше не подошел и ничего не сказал, прежде чем уйти. Возбуждение продолжало бродить по телу, не такое острое, как прежде, оно все еще требовало выхода. Когда оно пересилило отвращение, Ли Ляньхуа обхватил член дрожащей ладонью, начал дрочить себе торопливо и грубо, с трудом сдерживая желание засунуть в себя пальцы и мысленно обещая себе, что больше он эту дрянь не выпьет, что угодно, только не это. *** Шань Гудао снова явился уже через несколько дней. Одобрительно хмыкнул, увидев на нем очередное ханьфу из тех, какие он носил раньше. — Почти как в старые времена: я продолжаю приходить к тебе, а ты ни разу не почтил меня своим вниманием. Только теперь мое положение значительно выше, а ты не занят постоянно делами ордена и всегда готов меня выслушать и принять. — От его усмешки и того, как он подчеркнул это слово, стало противно. Все прежние его угрозы и намеки говорили о том, что Шань Гудао хотел вырастить в нем страх, но Ли Ляньхуа пока чувствовал только отвращение. — Да, я всегда был занят. Получается, у Императора меньше дел, чем у главы ордена? — Я просто быстрее улаживаю проблемы — до того, как они возникнут. И делаю то, что хочу. — Ходишь сюда ты тоже по своему желанию? Разве не проще было бы запереть меня в темницах дворца? Ему продолжали давать то лекарство даже после того, как зрение восстановилось, и это тоже убеждало в том, что Шань Гудао и в самом деле вытягивал из него силы — но не хотел, чтобы все закончилось слишком быстро. Его постоянные охранники приносили ему лекарство и еду, время от времени воду для мытья, а разговорить их было просто. Цзяо Лицяо готовилась к свадьбе — и вряд ли она оставила свои планы занять императорский трон. В последнее время, по словам детей, она стала реже ходить к Ди Фэйшэну, все больше отсутствовала где-то, пока Шань Гудао развлекался здесь. Шань Гудао стоило бы лучше держаться за власть, которой он так гордился. В любом случае, было бы неплохо, если бы эти пауки пожрали друг друга. Но верилось в то, что все сложится так удачно, с трудом. — Как я могу привезти во дворец невоспитанную игрушку? Когда станешь послушным, тогда посмотрим. — Долго ждать придется. — Ли Ляньхуа покачал головой. В этот раз Шань Гудао был на удивление разговорчив. — Она не дает меня забрать, ведь так? — Она ничего не решает. — И все же Шань Гудао нахмурился. — Ты что-то знаешь? Она снова приходила? — Нет. Что я могу знать, если я сижу здесь и никого, кроме тебя, не вижу? — И правда. Ничего не знаешь и годишься только для одного. В этот раз Шань Гудао не стал раздеваться, а, подойдя к кровати, сразу заблокировал его акупунктурные точки, не давая пошевелиться. Возможность говорить он оставил, но смысла что-либо спрашивать не было, Шань Гудао и так все рассказывал сам. — Подумал, что тебе могла надоесть постель и стоит попробовать по-другому. Здесь много цепей, не только эти. Его руки рванули ворот одежды, оголяя плечи, и будь у Ли Ляньхуа возможность пошевелиться, пришлось бы сдерживаться, чтобы не отшатнуться. — Ты так трогательно заботишься о моем досуге. — Больше, чем ты заслуживаешь. То лекарство вернуло тебе не только зрение, я же вижу, что следы, что я оставил, теперь заживают быстрее, а духовных сил у тебя становится больше. — Но именно этого ты и добивался? Иначе бы их хватило совсем ненадолго. Что будешь делать, когда я умру? — Не умрешь, будешь жить столько, сколько мне понадобится. Шань Гудао наклонился, впиваясь зубами в плоть над ключицей, будто не мог удержаться, хотел не только его ци, но и крови. Зная, что тот его сейчас не видит, Ли Ляньхуа нахмурился и закрыл глаза, стараясь не обращать внимания на прикосновения горячего языка, чередующиеся с укусами. Ритуалы Наньиня были темными и опасными, не стоило использовать их, не зная о последствиях, и тем более — доверять советам человека, желавшего свергнуть его с трона. Даже теряя ци, Ли Ляньхуа не чувствовал, чтобы в нем что-то менялось. Значило ли это, что изменения происходили в Шань Гудао? Наконец тот отстранился, развязал пояс, и в его руках показалось то, что Ли Ляньхуа не рассчитывал увидеть, раз уж Цзяо Лицяо не собиралась отдавать его Шань Гудао. У него был ключ. Оковы из черного железа невозможно было разрушить, но если их снять, он смог бы выбраться из логова Цзяо Лицяо. Шань Гудао разомкнул оковы на его руках и ногах, и пусть заблокированные точки не давали ни пошевелиться, ни воспользоваться духовными силами, Ли Ляньхуа почувствовал себя свободнее. Ненадолго, правда: сняв с него верхнюю одежду и нижнюю рубаху, Шань Гудао рывком поднял его с кровати и подтащил к цепям, свисавшим с потолка в стороне. Вокруг запястий снова сомкнулись оковы из такого же черного железа, что приковывали его к кровати, и цепи натянулись, заставляя привстать на цыпочки. Только теперь Ли Ляньхуа заметил расчерченный на полу круг с наньиньскими письменами. Похоже, эта темница предназначалась и для проведения темных ритуалов. Но Шань Гудао собрался воспользовался кругом только теперь. Цзяо Лицяо будто подкидывала ему все более жирную приманку, завлекая глубже в ловушку, из которой вряд ли был выход. Кажется, все шло к завершению. Ли Ляньхуа проводил взглядом скрывшиеся в рукаве ключи, запоминая, где Шань Гудао их хранит. Без одежды было холодно. Шань Гудао ощупал его ладонями, — горячими и неприятно влажными, будто от нетерпения, — по пути распечатывая акупунктурные точки, и стянул с него штаны. — Не очень-то ты мне рад, — заметил он. — Ничего, сейчас мы это исправим. Шань Гудао уже привычно прижал к губам глиняный сосуд. В этот раз Ли Ляньхуа не стал глотать: дождался, пока он уберет сосуд, и выплюнул все в него, заляпывая дорогую одежду. Ли Ляньхуа был готов к удару, но его не последовало. — Знаешь, за оскорбление императора полагается смерть. — Неужели. — Но я мог бы тебя помиловать. Не убивать, а, например, только отрезать тебе язык. Или сделать из тебя человека-свинью. — Интересные у тебя пристрастия. — Я не собираюсь пока этого делать. Может, потом, когда ты мне надоешь. И кому бы говорить о пристрастиях. — Рука все-таки вцепилась в горло, но так и не сдавила всерьез. Казалось, Шань Гудао разрывается между порывом отомстить за нанесенную обиду и плотским желанием. — Чем тебя не устраивало средство, с которым ты получаешь удовольствие от того, что я все равно буду с тобой делать? Ты предпочитаешь боль? — Шань Гудао зашел ему за спину и, так и не дождавшись ответа, продолжил говорить: — Но раз я хочу, чтобы ты получал удовольствие, когда я тебя беру, тебе придется это делать. — Ладонь коснулась ягодиц, погладила. — Я догадывался, что ты можешь не захотеть пить. На этот случай есть и другие способы. Шань Гудао отодвинул в сторону ягодицу, впиваясь длинными ногтями, надавил, проталкивая в него что-то и задвигая пальцем поглубже. То, что он разлил вино, не поможет, это Ли Ляньхуа понял еще до того, как жар начал расходиться изнутри — пока не сильный, но он хорошо помнил, как это было в прошлый раз. Мышцы невольно сжались, дыхание стало поверхностным и неровным. — У меня есть для тебя и еще кое-что. — Шань Гудао снова встал перед ним, вытянул из рукава нитку бус — слишком крупных для украшения, гладких, разделенных нитью. Ли Ляньхуа поморщился. — Своего члена тебе мало? Зачем это все? — Тебе должно быть достаточно одной причины: потому что мне так хочется. — Шань Гудао снова исчез из вида, рука легла на живот, придерживая на месте, между ягодиц прижалась первая из бусин. — А ты должен принимать и благодарить за подарки, иначе мне придется тебя этому научить. Холодная бусина медленно растянула плоть, оказалась внутри, и мышцы судорожно сжались позади нее, не впуская следующую. Шлепок ладонью по бедру отозвался дрожью и предвкушением. Та пилюля, что Шань Гудао засунул в него, действовала, заставляла уже сейчас хотеть продолжения. — Расслабься. Мы только начали. Вторая бусина вошла, вызвав новый короткий спазм, а дальше Шань Гудао не ждал — пропихивал следующие, не давая перерыва. Жар нарастал, бусины согревались, перекатывались в его теле, щекоча изнутри и усиливая ощущения. Казалось, что их в нем уже гораздо больше, чем было на нити, сопротивляться их проникновению не хотелось и не получалось. Принимать их было легче, чем член Шань Гудао. Тот снова встал перед ним, разглядывая с жадным любопытством, и Ли Ляньхуа понял, что не заметил, когда бусины закончились. — Что, мой член нравится тебе больше, чем игрушки? — С чего взял? — Горло пересохло, теперь он бы выпил и то вино, которое пытался в него влить Шань Гудао. — По тому, как ты реагировал на него в прошлый раз, конечно. Реагировал. И в этот раз тоже будет, в этом Ли Ляньхуа не сомневался. Отрава внутри требовала, чтобы все случилось как можно скорее, заставляла мечтать о том, чего в любом другом случае Ли Ляньхуа никогда бы не захотел. Лицо Шань Гудао было слишком близко, темные глаза щурились от азарта и самодовольства, почти как в детстве, когда ему удавалось освоить новый прием — и от этого было тошно. Но стоило закрыть глаза, как лицо обожгло несильной пощечиной. — Смотри на меня. Я не для того возвращал тебе зрение. — И как тебе еще не надоело. — Сам удивляюсь. — Выражение Шань Гудао вдруг стало спокойным и задумчивым. — Думал, мне хватит пары раз, но, похоже, я поиграю с тобой подольше. — Тебе не кажется, что ритуал, которому тебя научила Цзяо Лицяо, работает как-то неправильно? Ли Ляньхуа считал, что не сможет пожалеть Шань Гудао, и не собирался вмешиваться, но видеть, во что тот превращается, оказалось неожиданно тяжело. Он попытался, но, похоже, Шань Гудао уже был не способен услышать того, что слышать не хотел. — Что ты можешь понимать? — Шань Гудао только отмахнулся от его слов. — Возможно, твое жертвоприношение я отложу еще на год. — Неужели так и будешь весь год метаться между императорским дворцом и этой темницей? Путь-то неблизкий. Его лицо исказилось от злости, и обманчивое ощущение нормальности исчезло. Шань Гудао был одержимым безумцем. Шань Гудао рывком вытянул из него нить бусин, и Ли Ляньхуа напрягся, выгнулся в оковах, цепляясь руками за цепи и изо всех сил стараясь не закричать — от того удовольствия, которое испытал, от досады, что не хватило совсем немного, чтобы кончить. — И стоило сдерживаться, если никто, кроме меня не услышит? Отвечать Ли Ляньхуа не стал: пытался отдышаться, отвлечься от ставшего мучительно острым возбуждения. Помогать ему Шань Гудао не собирался, но и не затягивал: снова зашел за спину, прижался сзади, толкнулся в уже растянутое бусинами, зудящее от нетерпения отверстие. Шань Гудао удовлетворял свои желания, но сейчас потребности тела Ли Ляньхуа с ними полностью совпадали. Иногда шпилька из прически Шань Гудао царапала руку, но она была слишком далеко, чтобы дотянуться. Пальцы соскальзывали с холодных звеньев цепи, удержаться на ногах было сложно, и Ли Ляньхуа то и дело провисал в оковах, чувствуя, как металл впивается в запястья, но это было не так важно. Гораздо хуже, что духовные силы, накопленные за последние дни, снова утекали, будто вода из расколотой чаши. Иногда ему казалось, будто расчерченные на полу вокруг них письмена светятся, наливаются густой кровавой краснотой. Жесткая рука легла на его член, больше сжимала, чем дрочила, но Ли Ляньхуа против своей воли чувствовал благодарность. Ему хватило и этого, Шань Гудао понадобилось чуть больше времени и торопливых рывков. Он что-то шептал на ухо, но Ли Ляньхуа уже не слушал. Шань Гудао заполнил его семенем и сразу вышел из него, снова стал перед ним. — Так что замышляет Цзяо Лицяо? — спросил он. Мысли казались слишком вязкими и неторопливыми, тело — вялым и безвольным. — Откуда мне знать? Может, свергнет тебя, и сама станет императором. — Какие глупости. Обычно ты сочиняешь лучше. — Шань Гудао обнял его за талию, пальцы забрались между ягодиц, погружая в него еще одну пилюлю. — У тебя будет время подумать. Ли Ляньхуа сомневался, что сможет думать после того, как к до сих пор не отпустившему возбуждению прибавится новое, усиливая его. В руках Шань Гудао оказалась уже знакомая плеть, и Ли Ляньхуа вздохнул. — А ты не очень изобретателен. — Мне это и не нужно. Снадобье Шань Гудао усиливало не только приятные ощущения. Боль обжигала, не давала сделать вдох, времени между ударами было слишком мало, и она постепенно растекалась по телу, охватывая полностью — но не могла вытеснить удовольствие. Ли Ляньхуа было плохо и одновременно — так хорошо, что он не хотел, чтобы это закончилось. У него снова стоял, ци продолжала утекать — не так быстро, как при соитии, но все равно заметно, — а возбуждение никак не находило выхода, сводило с ума. Ли Ляньхуа думал, что никогда не сможет кончить вот так, но хватило нескольких ударов, пришедшихся ниже, кончика плети, захлестнувшего через бедро в опасной близости от члена. Только когда все наконец закончилось, Ли Ляньхуа почувствовал, что по лицу течет не только пот, но и слезы, а губы искусаны в кровь. — Надеюсь, в следующий раз ты будешь послушнее. — Шань Гудао встал перед ним, зажал плеть в кулаке и протащил через него, а когда разжал ладонь, на ней была кровь. — Думал, я не замечу, что ты строишь планы выбраться отсюда? Даже не надейся, ты никуда от меня не денешься. Вряд ли у него получилось бы ответить, даже если бы было что. Шань Гудао прижался сзади, царапая израненную спину золотым шитьем одежды, в зад снова толкнулись пальцы со следующей пилюлей, и Ли Ляньхуа вяло подумал, на сколько еще выматывающих заходов его хватит, и останется у него после хоть немного ци, чтобы сдерживать яд Бича. Кажется, Шань Гудао переоценивал его силы и состояние здоровья. Язык коснулся рубца на плече, слизывая кровь. — В следующий раз прикажу принести инструменты. Наверное, зря я все-таки передумал тебя пытать, так мне нравится больше. — Сзади твердо прижимался член, Шань Гудао ненадолго убрал руку с живота, направил его в растянутую плоть. — Но я хочу, чтобы ты кричал уже сегодня, так что тебе в любом случае придется это сделать. Если первая пилюля приносила удовольствие, то теперь каждое прикосновение казалось мучительным. Слишком много ощущений, все меньше духовных сил. Стоило хоть немного приблизиться к сияющему пику, и рука сжимала член, не позволяя, и от невозможности избавиться от возбуждения становилось еще хуже. — Ты знаешь, что надо сделать, чтобы все прекратилось, — шепот Шань Гудао звучал как будто внутри его головы, и одновременно — очень далеко. Ли Ляньхуа не был уверен, что не сходит с ума вместе с ним. Не сразу, но он все-таки закричал. И только тогда Шань Гудао позволил ему кончить и не стал тревожить, когда он наконец потерял сознание. *** — Хозяйка на него столько ценных лекарств перевела, а этот опять все испортил. Ли Ляньхуа лежал на животе, на запястьях и щиколотках снова были широкие кандалы, приковывающие его к кровати. Влажная тряпица осторожно касалась спины, спускаясь все ниже. Когда она добралась до ягодиц, Ли Ляньхуа пошевелился, пытаясь подняться. — Да лежи ты, думаешь, мы не видели людей после того, как их пытала хозяйка? Похуже тебя выглядели, и намного. — Мне жаль, — сказал Ли Ляньхуа, удивляясь, насколько хрипло и сорвано звучит голос. — Себя пожалей. Он к следующему разу приказал принести жаровню и инструменты. А раз так и не уехал, придет скоро. — И хозяйка все еще не вернулась? — Откуда знаешь, что она вообще уезжала? — Догадался. — Да, не вернулась, — согласилась девочка. — Но перед отъездом велела готовиться к свадьбе. — Не говори ему ничего! — возмутился мальчик, ткнул девочку локтем в бок. — Мы и так ему слишком много рассказываем. Потом у нас будут проблемы. — Проблем не будет, — пообещал Ли Ляньхуа. А потом, убедившись, что они оба оказались рядом, быстрым рывком дотянулся и схватил каждого из них за руку, направил ци, заставив замереть и воспользовавшись этим, чтобы заблокировать акупунктурные точки, погружая их в глубокий сон. Спящих детей он устроил позади кровати, чтобы их не было видно от входа в темницу. Шань Гудао сегодня умрет, Цзяо Лицяо умрет позже — когда до нее доберется Ди Фэйшэн, — а в том, что на этот раз он ее убьет, Ли Ляньхуа не сомневался. Так что его неудачливым тюремщикам не грозили никакие последствия. Голова кружилась от усилий и использования ци, понадобилось немного времени, чтобы мир перед глазами снова остановился, стал более-менее четким. Чтобы расшатать и вытащить вбитые в скалу столбы, к которым крепились цепи, потребовалось бы еще больше духовных сил, гораздо больше, чем у него теперь было, но ему было достаточно освободить одну цепь, и на это он был способен. Столб выходил из каменного основания медленно и шумно, но охранников не было на месте, и некому было остановить его. Немного отдохнув, Ли Ляньхуа оделся, расправил цепь так, чтобы казалось, будто она по-прежнему надежно крепится к столбу, и сел ждать. Шань Гудао пришел вечером. Привычно прикрыл за собой решетку, оглядел его и одобрительно хмыкнул. — Вижу, тебе уже лучше. — Пожалуй, — согласился Ли Ляньхуа. — В этот раз выпьешь вино или сразу перейдем к пыткам? — Он выглядел довольным и отдохнувшим, как будто вся вытянутая ци и правда перешла к нему. Возможно, это и правда был какой-то наньиньский ритуал, но то, что изменила в нем Цзяо Лицяо, превратило его в зависимость, и его жертвой был совсем не Ли Ляньхуа. Непохоже, чтобы Шань Гудао был способен думать о чем-то, кроме своей жажды, его не беспокоили ни императорский трон, ни долгое отсутствие Цзяо Лицяо. — Хотя мы в любом случае к ним перейдем, потому что мне так хочется. Но, думаю, с вином даже они доставят тебе удовольствие. Ли Ляньхуа заговорил раньше, чем Шань Гудао успел обратить внимание на отсутствие в темнице пыточных инструментов и попытался позвать охранявших его детей: — Подойди, я кое-что тебе скажу. — И что же? — Про Цзяо Лицяо. — Неужели одумался? Или сочинил более убедительную ложь? Он был слишком уверен в себе, не ждал нападения. Не закрепленная на столбе цепь метнулась вперед, обмоталась вокруг его шеи, и Ли Ляньхуа потянул, вкладывая все силы. В глазах Шань Гудао промелькнул гнев, потом непонимание и страх, пока Ли Ляньхуа выдавливал из него жизнь. Слишком быстро, он уже ничего не успеет сделать. Ли Ляньхуа не раз представлял, как убивал бы Шань Гудао: узнав о том, что тот сделал с их учителем, собирался вызвать его на бой, в последние дни все чаще думал, что честного боя тот не заслуживал, только смерти. Но в любом случае казалось, что его смерть должна быть долгой и мучительной, что он должен понять, почему умирает — а как дошло до дела, это перестало иметь значение. Шань Гудао должен был умереть, и он умер, и это не имело отношения ни к мести, ни к жалости. Просто необходимость. Ключи по-прежнему были у него. Ли Ляньхуа освободился и впервые за много дней с удовольствием потянулся. Предстояло еще выбраться отсюда, найти Шаоши и вытащить Ди Фэйшэна, но от того, что он больше не был беспомощным пленником, даже дышалось легче. Кроме ключей Ли Ляньхуа не нашел в рукавах Шань Гудао ничего полезного: все то же отвратительное вино и пилюли, какие-то личные вещи. Матка кармических жуков наверняка осталась во дворце и надежно охранялась — если до нее еще не добралась Цзяо Лицяо. Ли Ляньхуа оставил тело Шань Гудао на полу темницы и ушел, не оглядываясь. Дверь в соседнюю камеру была не заперта, и он успел подумать, что ошибся — но, оказавшись внутри, сразу заметил сидящего в бассейне с водой Ди Фэйшэна. Тот наблюдал за ним из-под опущенных ресниц, возможно, услышал раньше, чем он переступил порог. Невольно пришла в голову мысль, делала ли с ним Цзяо Лицяо то, что насоветовала Шань Гудао. Впрочем, вряд ли, выглядел тот и без того плохо: продетые сквозь плоть крючья, давно не заживающие раны. Ли Ляньхуа тихо вздохнул. — Так ты одевался раньше, — сообщил Ди Фэйшэн, ничем не показывая своего удивления. — Что поделать: все хотят видеть Ли Сянъи, и никому не нужен скромный лекарь Ли Ляньхуа. — Мне нужен лекарь Ли Ляньхуа. — Сомневаюсь. Лекарь Ли не сможет сразиться с тобой, как ты этого хочешь. — Не важно, лишь бы был жив. Ли Ляньхуа посмотрел на него и покачал головой. — Долгое заключение повлияло на тебя слишком сильно. — А что насчет тебя? У Янь не смог тебя найти, а ты оказался здесь. Значит, Шань Гудао все-таки преуспел. — Шань Гудао мертв. — Туда и дорога. — Ди Фэйшэн коротко усмехнулся. — И зачем пришел ко мне? — Пора выбираться отсюда. В отличие от его собственных кандалов, цепи с Ди Фэйшэна оказалось легко снять: похоже, Цзяо Лицяо не сомневалась в том, что с перерезанными сухожилиями и разрушенными меридианами он не сумеет выбраться. Касаясь Ди Фэйшэна и видя его раны, пока вытягивал из него крючья, Ли Ляньхуа понимал, что сам тот исцелиться не сможет. Но он еще раньше решил, что поможет ему своей Янчжоумань, берег оставшееся, чтобы хватило и на него, так что все было в порядке. Ди Фэйшэн принимал его помощь молча, все с тем же безразличным выражением на лице. Ли Ляньхуа не был уверен, что сумел бы так же. Никогда не умел: помогать самому было проще, чем признать свою слабость и уязвимость. Кажется, Шань Гудао был прав, и в чем-то он почти не изменился. Ли Ляньхуа вытащил Ди Фэйшэна из воды, взвалил на израненную спину, стараясь не морщиться и надеясь, что тот не заметит. — От тебя пахнет кровью. — Не важно, там ничего серьезного. Большим достоинством Ди Фэйшэна перед Фан Добином и многими другими было то, что он не переспрашивал и не строил догадки: если ему говорили, что все хорошо, он принимал ответ и не спорил, даже если не верил. — Цзяо Лицяо начала готовиться к свадьбе с тобой. — Думаешь, я об этом не знаю? — Но сначала решила захватить императорский трон. Уточнять, что сесть на него она собиралась сама, Ли Ляньхуа не стал. — Я ей уже говорил, что возьму все, что захочу, и она мне для этого не нужна. — Не умеешь ты обращаться с девушками. — Как будто ты умеешь. — И то верно. Найти выход из темницы было просто, даже подниматься долго не пришлось — то ли их посчитали недостаточно опасными, то ли Цзяо Лицяо было лень спускаться на глубокие уровни каждый раз, как соберется навестить. Снаружи давно была ночь, но по светящимся окнам и факелам Ли Ляньхуа догадывался, куда идти. — Мне надо во дворец, чтобы разобраться с маткой кармических жуков и освободить императора с принцессой и Фан Добина, если его тоже схватили. У тебя, я так понимаю, тоже есть там дела? — И что, собрался так и нести меня туда? Ли Ляньхуа невольно усмехнулся и едва сдержал тут же защекотавший горло кашель. — Ты меня переоцениваешь. И себя тоже — мы пока не в том состоянии, чтобы даже выбраться отсюда. Но я знаю, где можно ненадолго затаиться. — Ди Фэйшэн не спрашивал, и Ли Ляньхуа продолжил сам: — В твоих брачных покоях. Цзяо Лицяо ждала этой свадьбы, судя по тому, как серьезно подошла к подготовке к ней: павильон, освещенный факелами, было видно издалека, но еще наряднее он оказался внутри. Ли Ляньхуа сгрузил Ди Фэйшэна на покрытую алым шелком кровать под таким же алым балдахином и наконец вздохнул с облегчением. — Не жалеешь, что отказываешься от девы Цзяо? Смотри, как она старалась тебя порадовать. — Помолчал бы. С трудом устроившись в позе для медитации, Ди Фэйшэн прислушивался к себе и все больше хмурился. Ли Ляньхуа сел рядом с ним. — Тебе не хватит Ветра в тополях, чтобы восстановить меридианы. — Да. — Я не дам тебе умереть. — Ди Фэйшэн покосился на него с подозрением, как будто не верил в его добрые намерения, но он и раньше был таким, Ли Ляньхуа бы удивился, начни он вести себя иначе. — А то получится, что зря доставал из темницы и тащил сюда. — И ничего не хочешь взамен? — Нет. Разве что буду благодарен, если оставишь мысль вызвать меня на бой. Ди Фэйшэн фыркнул, наконец открыл глаза и посмотрел на него. — Я придумаю, как сделать так, чтобы ты и сам был не против сразиться со мной. — Сомневаюсь, что тебе это удастся. В любом случае, сначала надо помочь тебе. Ли Ляньхуа прижал ладонь к его груди, направляя поток истинной ци, и Янчжоумань потекла по его меридианам, очищая и сращивая, ускорила Ветер в тополях, и тот завершил все остальное. Ди Фэйшэн расправил плечи, поднял и осмотрел руки, на запястьях которых не осталось даже шрамов, и одобрительно хмыкнул. Ли Ляньхуа закашлялся, осторожно сплюнул в ладонь кровь и вытер о нарядное покрывало. Все равно этим брачным ложем никто не воспользуется. — Я не смогу тебя вылечить, — сказал Ди Фэйшэн. Смотрел спокойно, в отличие от Фан Добина, который бы уже места не находил от беспокойства. — Забудь, я и не рассчитывал на это. — Ли Ляньхуа встал и сделал пару шагов от кровати, оперся на стол, стараясь не показывать, как сильно его вымотало лечение Ди Фэйшэна. — Но поделиться своей истинной ци могу. Она поможет поддержать силы какое-то время. Упоминание обмена энергией напомнило о том ритуале, который проводил Шань Гудао, и Ли Ляньхуа собирался было отказаться — но Ди Фэйшэн не стал дожидаться его согласия: вдруг оказался рядом, горячая ладонь легла на солнечное сплетение, а потом по меридианам пронеслась чужая истинная ци, и вырываться стало поздно. Да и не хотелось, на самом деле. Ветер в тополях был слишком яростной силой и сам по себе не мог исцелять, но, смешиваясь с Янчжоуманью, восполнял ее нехватку, позволяя заняться тем, на что раньше Ли Ляньхуа не мог тратить ци. Перестала болеть спина и тянуть внутри, мир перед глазами стал четче, отпустил кашель, ушла скопившаяся в теле усталость. Отошел от него Ди Фэйшэн так же неожиданно, как приблизился, но чувствовал себя Ли Ляньхуа теперь гораздо лучше. Ди Фэйшэн взял со стола кувшин, плеснул в две красные чаши. — Вот, выпей вина. По-моему, тебе надо. — Свадебного? — Ли Ляньхуа усмехнулся, но чашу взял. Вино было приторным, но без привкуса тех трав, что вливал в него Шань Гудао. Хотелось забыть об этом, но вряд ли всех запасов Цзяо Лицяо хватило бы, чтобы смыть те воспоминания. — Давай обыщем комнату. Цзяо Лицяо упоминала, что у нее есть способ подавить кармических жуков. Думаю, наши мечи тоже здесь. Взгляд Ди Фэйшэна на миг потеплел, он как будто собирался что-то сказать. Луна светила в окно за его плечом, будила в душе что-то давно забытое. Но, скорее всего, ему просто показалось: стоило упомянуть мечи, и Ди Фэйшэн кивнул, принялся за дело. Мечи они нашли быстро, в небольшой нише, заделанной деревянными панелями, лоскут кожи со знаком принцессы Наньина и описанием, как уничтожить матку — чуть позже, в потайной комнате. Все было проще, чем Ли Ляньхуа ожидал, оставалось только найти Фан Добина. *** Похоже, Цзяо Лицяо действительно собиралась сделать последний ход и взяла с собою во дворец большую часть воинов. Убежище в неприступных горах почти никем не охранялось, и выбраться отсюда было просто. С их цигуном наверняка не стало бы проблемой и спуститься незаметно с отвесной скалы, но Ди Фэйшэн так не умел: едва они вышли из павильона Цзяо Лицяо, он направился к главным воротам. Кажется, сонные под утро стражники даже не успели понять, что происходит, удивленные такой наглостью, так что ближайшего из них Ди Фэйшэн вырубил одним ударом еще до того, как остальные подняли тревогу. — И зачем? Могли же по-тихому выйти. — Не хочу. Разметав остальных волной духовной силы, следующим ударом Ди Фэйшэн пробил ворота. Но выходить не спешил, вместо этого развернулся к уже бегущим к ним воинам. — Опять драться. — Ли Ляньхуа вздохнул, но Шаоши из ножен все-таки вытащил. — Если хочешь, можешь постоять в стороне, пока я быстро разберусь с ними. Постоять в стороне все равно бы не получилось: люди Цзяо Лицяо задействовали ловушки, и приходилось уворачиваться от летящих в них стрел, шаров с ядом и взрывающихся снарядов. Они уходили, оставляя за собой пожар и разрушения, но Ди Фэйшэн выглядел довольным, так что в целом Ли Ляньхуа даже не было жаль потраченного времени. В Фан Добина он верил не зря: тот сумел поднять на ноги и Сыгу с Цяо Ванмянь и Байчуань. Собранный ими отряд они встретили на полпути к подножью горы. Некоторых Ли Ляньхуа видел, когда Сяо Цзыцзинь объявил о возрождении клана Сыгу, но большинство никогда раньше не встречал. Однако самого Сяо Цзыцзиня среди них не было, как и Юнь Бицю. Фан Добин выскочил им навстречу, но остановился, задержав взгляд на Ли Ляньхуа, замолчал и весь отряд. Кажется, даже присутствие Ди Фэйшэна удивило их меньше, чем его одежда. Он бы переоделся, но в брачных покоях были только вещи для Ди Фэйшэна, да и вряд ли его тайна осталась нераскрытой: такой большой отряд мог собраться освобождать Ли Сянъи, но вряд ли пошел бы за целителем Ли. Первыми на колени опустились три главы Байчуань, за ними последовали остальные. — Я больше не ваш глава. Встаньте. Фан Добин на колени опускаться не стал, стоял рядом и улыбался. — Подождали бы немного, и мы бы вас освободили. — Надо было приходить раньше, мелкий. Слишком медленно собирался. Надо было. Ли Ляньхуа тоже был бы рад освободиться из темницы Цзяо Лицяо раньше, но уж как вышло. Он не собирался говорить об этом ни Фан Добину, ни кому бы то ни было еще. Никому не стоило знать о том, что там происходило. Фан Добин нахмурился, махнул рукой. — Слишком много всего случилось, раньше бы все равно не смог. Я потом расскажу. Самое главное: Шань Гудао захватил дворец и объявил себя императором. Давно уже. Надо освободить императора и принцессу. Ди Фэйшэн молчал — тоже понимал, что об этом должен сказать сам Ли Ляньхуа. — Шань Гудао мертв. Я убил его. По рядам Сыгу и Байчуаня пробежал взволнованный шепот, Фан Добин недоверчиво застыл. — Я понимаю, — сказал он наконец. Он знал достаточно о Шань Гудао, и знал, что Ли Ляньхуа не оставит его в живых, но когда все случилось, все равно казался грустным. Захотелось обнять его, но перед людьми он не стал этого делать. — Но во дворец нам все равно нужно. Там сейчас должна быть Цзяо Лицяо. Скорее всего, трон и матка кармических жуков теперь у нее. — Да, пойдем. По пути с горы то и дело попадались сломанные ловушки и разрытая снарядами земля, и все же, на первый взгляд Ли Ляньхуа не заметил в отряде раненых. — Это вы разрушили ловушки? — спросил он негромко у идущего рядом Фан Добина, чтобы не привлекать лишнего внимания. — Да. — Фан Добин кивнул. — Но знаешь, что странно: у всех ловушек на нашем пути уязвимые места были на самом виду, даже не задело никого. Ли Ляньхуа кивнул: это подтверждало его догадку. — Уверен, что не хочешь снова возглавить Сыгу? — Как и раньше, Ванмянь двигалась почти бесшумно, подходила легко и незаметно. Он не стал спрашивать, где сейчас Сяо Цзыцзинь, не хотел лишний раз расстраивать. По висящему у нее на поясе жетону главы и без того все было ясно. Идти было недалеко, и все же казалось, что в основном они с Фан Добином и Ди Фэйшэном держатся обособленно. Иногда к нему подходили Цяо Ванмянь или Ши Шуй, но большинству людей нечего было ему сказать, слишком долго они считали его погибшим и слишком давно их пути разошлись. Так давно, что это уже не расстраивало даже самого Ли Ляньхуа. Он не хотел больше быть Ли Сянъи, быть целителем Ли ему нравилось гораздо больше. — Нет. У тебя все прекрасно получается, ты будешь для них гораздо лучшей главой, чем я. Ванмянь улыбнулась, и от ее улыбки стало легко на душе. Люди из поместья Тяньцзи уже ждали их внизу. На самом деле, все они сделали очень многое: подготовились к захвату дворца, знали, где держат императора, принцессу и министров, и о планах Шань Гудао принести их в жертву богу огня. Но если раньше для нападения им не хватало сил, то теперь ситуация во дворце изменилась. — Цзяо Лицяо может решить не дожидаться кануна нового года. — Ди Фэйшэн говорил мало, как будто происходящее его не касалось, но Ли Ляньхуа не сомневался, что он пойдет с ними, а остальные не осмеливались напоминать о том, что глава клана Цзиньюань всегда считался врагом. — Во дворце неспокойно, вчера был бой. Если нападем сейчас, сможем застать врасплох, — согласился Ян Юньчунь, наблюдавший все это время за дворцом. — Цзяо Лицяо убью я, остальное меня не касается. Фан Добин бросил на него возмущенный взгляд, но ничего не сказал. Ли Ляньхуа видел, как они переговаривались совсем недавно, видимо, пришли к какому-то соглашению. Всем было понятно, что Фан Добин должен найти шкатулку с маткой кармических жуков, только его кровь могла ее уничтожить. Скорее всего, Цзяо Лицяо уже знала, что Шань Гудао мертв, и взяла ее под контроль. Вряд ли бы она согласилась уничтожить ее теперь, как собиралась. Если погибнет матка, придут в себя много людей, верных императору, и Цзяо Лицяо уже не сможет удержать в своих руках дворец. Роль Фан Добина была самой важной, и все-таки госпожа Хэ хитро щурилась, то и дело бросала недвусмысленные намеки: — Не волнуйся, Сяобао, что мы спасем Принцессу без тебя, она обязательно узнает о твоих подвигах. — Мама! Перестань уже. Госпожа Хэ была женщиной проницательной и наверняка давно заметила, что отношение Фан Добина к запланированной женитьбе, из-за которой он когда-то сбежал из дома, стало гораздо менее категоричным, и явно была этому рада. Созданный ими план был хорош — наверное, лучший из возможных в их ситуации. Ли Ляньхуа не видел в нем слабых мест, где мог бы понадобиться он, будто убив Шань Гудао, уже выпал из той части, что была предназначена для него. — Я пойду с главой Ди. — Ди Фэйшэн покосился на него, и Ли Ляньхуа поспешил его успокоить: — Не волнуйся, на деву Цзяо я не претендую. Но рядом с ней могут быть сильнейшие из ее людей. — Среди ее людей нет сильнейших. Ди Фэйшэн был неисправим. Ли Ляньхуа не стал ему напоминать, что эти люди все-таки сумели захватить его и заключить в темницу Цзяо Лицяо; Ди Фэйшэн не стал спорить, когда он все равно пошел с ним. *** Цзяо Лицяо сидела на троне в зале Чжужун, будто и правда считала себя императором, однако одета была как невеста. Увидев их, она заулыбалась, и нельзя было не признавать ее красоту. Неудивительно, что столько мужчин сходили с ума от любви к ней. Ее окружали ряды воинов, но Ли Ляньхуа не видел среди них многих из тех, кого ожидал встретить на ее стороне. Неужели клан Ваньшэнь отказался иметь с ней дело? — Не зря я надеялась, что ты поможешь мне убрать это препятствие. И жениха моего привел! — От взгляда Ди Фэйшэна замерз бы и костер, но Цзяо Лицяо, похоже, ничего не смущало. — Но знаешь, это странно: я думала, ты погибнешь вместе с Шань Гудао. Интересный ты человек, может, и правда сделать тебя своей императрицей? Хотя, пожалуй, нет, все равно я люблю только Ди Фэйшэна. Цзяо Лицяо веселилась, как будто не сомневалась, что ее положение прочно и надежно. Ее идеи были безумны, и все же обычно она просчитывала свои шансы, а значит, что-то давало ей эту уверенность. — На что ты надеешься, дева Цзяо? — Я уже говорила: я из наньиньской знати и имею не меньше прав на императорский трон, чем имел Шань Гудао. — Но меньше, чем император, которого вы до сих держите в заложниках. — Шань Гудао любил ритуалы, стоило намекнуть, что так принято в Наньине — и сразу бежал выполнять. Ты ведь хорошо об этом знаешь, правда? — Цзяо Лицяо улыбалась почти ласково, в темных глазах светилась насмешка. Конечно, она знала обо всем, что происходило в ее темнице. — А я не такая. Пожалуй, покончу с бывшим императором, не дожидаясь удачного для жертвоприношения дня, и отпраздную уже сегодня и коронацию, и свадьбу. Ди Фэйшэн тихо усмехнулся, но не вмешивался, позволяя ему вести разговор. — Тогда остается Фан Добин, сын Шань Гудао, — напомнил Ли Ляньхуа. Цзяо Лицяо расхохоталась, будто ничего смешнее не слышала. — А, ты еще не знаешь? Обокрал мою спальню и понял, что матку кармических жуков сможет уничтожить только кровь потомков наложницы Сюань? Увы, кровь Фан Добина на нее не подействовала — похоже, его мать была не так уж верна Шань Гудао. Повелитель снега только напрасно погиб, добывая эту бесполезную кровь.— Цзяо Лицяо вздохнула с притворной жалостью, но расстроенной не выглядела. — Но раз Шань Гудао больше нет, какой мне толк уничтожать матку? Пожалуй, во время моего правления она мне тоже пригодится. Цзяо Лицяо щелкнула тонкими пальцами и Сюаньюань Сяо вышел вперед, готовый ее защищать. Ян Юньчунь говорил, что его учителя тоже смогли подчинить, подсадив ему жука; хорошо, что он уцелел, пусть и пока оставался марионеткой Цзяо Лицяо. В то, что она сказала правду про кровь Фан Добина, Ли Ляньхуа не верил, а значит, у Сюаньюаня Сяо был шанс скоро избавиться от контроля. Теперь Ли Ляньхуа нашел свое место в общем плане. Он достал из ножен Шаоши, и, поняв его без слов, Ди Фэйшэн направился к Цзяо Лицяо. Мастерство Сюаньюаня Сяо за годы, прошедшие с их давней встрече, только возросло. Он был сильным соперником и, сражаясь с ним, Ли Ляньхуа не мог надолго отвлекаться на происходящее вокруг. Ветер в тополях бушевал в тронном зале, срывая шелковые драпировки, раскидывая людей Цзяо Лицяо; Ди Фэйшэн был прав: по-настоящему сильных бойцов среди них было мало. Вокруг звенели мечи, раздавался треск ломающегося дерева и крики людей, а потом вдруг стало тихо. Оказавшись вплотную к Сюаньюань Сяо, Ли Ляньхуа быстрыми движениями запечатал его акупунктурные точки и, оставив неподвижным и бесчувственным, осторожно опустил на пол. Сюаньюань Сяо был хорошим человеком и благородным воином, верным своим принципам, Ли Ляньхуа не собирался его убивать. И только закончив с этим, он оглянулся. В центре разрушенного зала Ди Фэйшэн держал за горло Цзяо Лицяо, высоко подняв ее перед собой. Он убивал ее почти так же, как совсем недавно сам он отобрал жизнь Шань Гудао, и Ли Ляньхуа не знал, считать это знаком или напоминанием. — Я не убиваю женщин, но ты — исключение. Цзяо Лицяо попыталась улыбнуться, будто от Ди Фэйшэна ей было приятно и такое признание ее уникальности. Она смотрела на него до конца, а потом с открытыми глазами мертвая упала на пол, когда Ди Фэйшэн разжал пальцы. — Пойдем, — Ди Фэйшэн не оглядывался, зная, что Ли Ляньхуа наблюдает за ним. — Здесь больше нечего делать. Они ушли, оставив тело Цзяо Лицяо лежать на полу в тронном зале. *** Снаружи дело шло к завершению: объединенные силы Сыгу, Байчуаня и Тяньцзы теснили мятежников, еще не знавших, что их хозяйка погибла. То, что они уже были помяты недавним сражением с кланом Ваньшэнь, и правда оказалось существенным преимуществом. Направляясь в сторону павильона, где, как они предполагали, могли охранять матку жуков, Ли Ляньхуа видел освобожденных министров и принцессу Чжаолин, которых охраняла Ванмянь и люди клана Сыгу, сражающихся бок о бок Хэ Сяофэн и Чжань Юньфэя. Он заметил в толпе и связанного Юнь Бицю и мимоходом порадовался, что тот жив. Но с этим он собирался разобраться позже, сейчас было важно другое. Фан Добин выскочил ему навстречу из открытых дверей. Он явно сражался с кем-то совсем недавно, но раненным не выглядел. Заметив его, первым делом сунул ему в руки деревянный футляр. — Я нашел цветок мертвых, о котором говорил Ди Фэйшэн! — Казалось, он считал эту находку более важной, чем даже шкатулка с маткой кармических жуков, которую он держал в другой руке. — Спрячь, я потом расскажу, что с ним делать. Матку тоже нашел, но моя кровь не помогла. Описание на том листе было неточным? Надо сделать что-то еще? Фан Добин смотрел с обидой. Похоже, Цзяо Лицяо и правда смогла добыть его кровь тайком, раз он даже не заметил. — Я не знаю. Что бы ни говорила Цзяо Лицяо, в том, что Фан Добин — сын Шань Гудао, Ли Ляньхуа не сомневался. — Я знаю. — Бабушка Цинь всегда умела появляться эффектно, даже на поле боя выглядела так, будто по-прежнему находилась на тихой тропе в лесах горы Юнинь. Она шла к ним, и все расступались, пропуская ее — даже не зная, кто она, чувствовали ее силу. Бабушка Цинь остановилась напротив Фан Добина, взяла у него шкатулку с маткой. — Шань Гудао не был твоим отцом, он поверил в то, чего ему хотелось, и обманулся. Фан Добин смотрел растерянно и непонимающе, люди вокруг прислушивались и перешептывались, и Ли Ляньхуа понял, зачем она говорит все это достаточно громко, давая им возможность все услышать. — А кто же тогда? — Кто знает? Но думаю, это был более достойный человек. — И что теперь делать? Ее может уничтожить только кровь потомков наложницы Сюань, а их больше не осталось, раз Шань Гудао мертв. — Есть другой способ. — Ли Ляньхуа не знал наверняка, что за игру она ведет, но не вмешивался, рассчитывая, что скоро все прояснится. — Ритуал опасный и требующий осторожности, но точно поможет. Ли Ляньхуа давно казалось, что в последнее время вокруг него творилось слишком много ритуалов. Он даже не удивился, когда бабушка Цинь позвала его с собой в просторный зал поблизости, запретив остальным даже заглядывать. — Ты снова соврала, — сказал он, едва они остались одни. Врать бабуля Цинь очень не любила, всегда сердилась, когда учитель или они с Шань Гудао говорили неправду. — И снова ради тебя и твоего ученика, — она вздохнула и сложила руки на груди. — Вряд ли император позволит жить сыну человека, отобравшего его трон, мальчику так будет лучше. Если захочешь, потом объяснишь ему. — Думаю, Сяобао и сам догадается, он способный. И как ты собираешься уничтожить жука? — Не спеши. Они же наверняка будут подсматривать. Круг, начерченный ими на деревянном полу вряд ли обманул бы знающих людей, но выглядел достаточно убедительно для слуг. шкатулку с маткой они поставили в центре между собой так, чтобы через дыры в бумажных стенах — которых, Ли Ляньхуа даже не сомневался, за то время, что они здесь находились, стало гораздо больше, — было невозможно разглядеть, что с ней происходит. Зачем нужны были такие предосторожности, стало понятно совсем скоро. — Дай руку, — сказала бабуля Цинь. Игла уколола палец, сорвавшаяся с него капля крови, упав на матку жуков, рассеяло создание, на которое наложница Сюань возлагала так много надежд. Все кончилось. — Да, об этом я тоже соврала. — Ли Ляньхуа недоверчиво смотрел на собирающуюся на пальце следующую каплю, слушая то, что тихо говорила ему бабушка Цинь. — Мы с Мушанем не рассказывали тебе о родителях, думали, так будет лучше. Наверное, и в этом мы были неправы. Если хочешь, я расскажу тебе все, что знаю, но лучше не здесь. Тебе тоже будет спокойнее жить, если об этом не узнают. — Ли Ляньхуа не стал напоминать ей, что этой жизни, спокойной или нет, осталось ему не так много. Но это не помогло. — Ты по-прежнему не хочешь, чтобы я исцелила тебя от яда Бича? — Нет. — Какие же вы оба упрямые. Что ты, что мой муж. — Бабушка Цинь покачала головой, хотя давно приняла их такими, как есть. Ли Ляньхуа тоже не собирался держать на нее зла за то, что столько лет скрывала правду о его родителях. — Я вернусь к себе на гору. Если что-нибудь понадобится, приходи. Ли Ляньхуа промолчал, не желая давать обещание, которое все равно не собирался выполнять. *** Терем нашелся в бамбуковой роще недалеко от городка Атай, где он остановился за день до того, как к нему пришел Юнь Бицю. У Ли Ляньхуа было время подумать обо всем произошедшем: и пока выздоравливал в темнице после оставленной им раны, и после, когда обнаружил в покоях Цзяо Лицяо его письма. В этом деле все было совсем не так просто, как казалось на первый взгляд. Думал он и теперь, подметая пол в Тереме и вытирая пыль, скопившуюся на столах и полках за то время, что его не было. Фан Добин пришел, когда он почти закончил, и пришел не один — лай Хулицзин Ли Ляньхуа услышал задолго до того, как отворилась не запертая на засов дверь. Пока Хулицзин скакала вокруг, ставя лапы ему на грудь и пытаясь облизать лицо, Фан Добин молча смотрел на них и усмехался, потом поставил на стол принесенные свертки и кувшины вина, кинул Хулицзин подачку, и она сразу отвлеклась на еду. — Кажется, что у тебя здесь совсем ничего не изменилось, — сказал он, оглядываясь. — А должно? Фан Добин пожал плечами. — Так много всего произошло. — Казалось, будто он хотел что-то спросить, но не решался. Ли Ляньхуа ждал и не давал ему никаких подсказок, пусть все идет, как шло. — А я принес еды и вина. — Он оглянулся на сверток и, кажется, только сейчас заметил шкатулку с цветком мертвых на столе рядом с ними. — Зачем положил такую ценную вещь там, где ее кто угодно украсть может? — возмутился он и больше не казался неуверенным: привычный шумный и настойчивый Фан Добин. Ли Ляньхуа невольно улыбнулся, и тот рассердился еще больше. — Хоть бы спрятал куда! — Да кто его здесь возьмет. — Кто угодно. — Фан Добин насупился, поднял со стола шкатулку, открыл и посмотрел на лежащие внутри два цветка на одном стебле — похожие и при этом совершенно разные. — Когда ты собираешься им воспользоваться? Фан Добин по-прежнему умел задавать неудобные вопросы. Похоже, и правда стоило спрятать цветок подальше. — Скоро. Сначала я должен уладить некоторые дела. — Фан Добин смотрел с подозрением. — Не волнуйся, времени еще достаточно. Пойдем есть. Фан Добин проворчал что-то, но больше не спорил, только сам отнес и спрятал шкатулку в одном из ящиков. Как у себя дома. Они вынесли стол и скамьи на улицу, устроились в тени бамбука, и, стоило сесть, Хулицзин свернулась в пушистый рыжий клубок у его ног. Все и правда слишком напоминало прежние дни, когда Фан Добин только увязался за ним, мечтал стать сыщиком Байчуаня и требовал, чтобы он помогал ему расследовать дела. — Бабуля Цинь ведь сказала неправду? — спросил Фан Добин уже спустя несколько глотков вина. Ли Ляньхуа ждал этого вопроса. — Да. Она посчитала, что будет лучше, если тебя ничего не будет связывать с именем Шань Гудао. Фан Добин кивнул. — Я догадался. Я видел записи и письма матери, она его любила и не стала бы… В любом случае, он мой родитель, но хорошо, что у мамы с отцом не возникнет проблем из-за этого. Было большой удачей, что Фан Добин не успел спасти их с Ди Фэйшэном из убежища Цзяо Лицяо и не узнал, насколько опустился Шань Гудао. — Значит, его кровь тоже не подействовала бы на матку кармических жуков? — Фан Добин был сообразительным и всегда шел в своих догадках до конца, пока не докопается до сути. Ли Ляньхуа кивнул, не желая его обманывать и на этот раз. — Получается, потомком наложницы Сюань и наследником Наньиня был не он? — Ли Ляньхуа снова кивнул, пальцы невольно крепче сжали сосуд с вином. — Бабушка Цинь позвала с собой только тебя. Значит, это ты? — Я тоже не знал об этом, пока она не сказала. Фан Добин вздохнул. — Наверное, хорошо, что об этом никто не знает. Страшно представить, что бы началось, реши ты захватить императорский трон, — Фан Добин вдруг усмехнулся, и Ли Ляньхуа не смог не улыбнуться ему в ответ. Все это на самом деле было не так уж важно, зачем умирающему человеку трон. Неприятная часть разговора была пройдена, и снова стало спокойно сидеть вот так вместе. — Как твоя помолвка с принцессой Чжаолин? Будешь и дальше убегать? Фан Добин замялся и вдруг покраснел. — Не буду. Император дал понять, что хочет провести свадебную церемонию как можно скорее, да и принцесса торопит. На самом деле она оказалась неплохая. Ну, не ростом в восемь чи и обхватом с бочонок, как я опасался… И поговорить с ней есть о чем… — Он окончательно смутился и замолчал, и Ли Ляньхуа одобрительно кивнул: — Принцесса прекрасна собой и добра, вы будете счастливы. Вино в кувшинах закончилось, на потемневшем небе появились первые звезды, но воздух был еще теплым, и можно было не торопиться под крышу. — Я заварю чай? — предложил Фан Добин и, получив его полное одобрение, умчался в Терем. Хулицзин у его ног сразу подняла голову, и Ли Ляньхуа наклонился, почесал ее за ухом. Чай был странным на вкус, но неплохим — Фан Добин продолжал демонстрировать свои кулинарные умения. — А ты что собираешься делать дальше? — спросил Фан Добин, снова наполняя его чашу, смотрел внимательно — слишком внимательно, наверное, ему стоило что-то заподозрить. Но Ли Ляньхуа решил, это беспокойство связано с опасением, что он уедет и станет скрываться ото всех, в том числе от него — а именно это он собирался сделать, как только закончит с делами здесь. Они оба не были честны друг с другом, иначе этого могло и не произойти. Когда голова вдруг стала тяжелой, накатила дурнота, он не сразу догадался, что происходит. Ли Ляньхуа ухватился за стол, пытаясь не упасть и не выдать, что ему плохо, чтобы не встревожить Фан Добина. Но стоило поднять на него взгляд, и он все понял: удивленным Фан Добин не выглядел, чаша с чаем перед ним была полной — и как он только не заметил раньше. — Что?.. Перед глазами потемнело, по меридианам прокатился огонь. Цветок мертвых, вот что подсунул ему Фан Добин. Сын Шань Гудао, его лучший друг. Наверное, нельзя было ни одному из них доверять, все его беды случались от этого. Ли Ляньхуа попытался сказать ему, но горлом пошла кровь, заставляя согнуться и закашляться, не в силах сделать новый вдох. Это было больнее, чем проткнувший его меч Юнь Бицю, или приколовшая к крыше корабельной рубки сабля Ди Фэйшэна; даже ощущения от яда Бича, казались менее острыми. — Ли Ляньхуа?! — Фан Добин подхватил его, и только тогда он заметил, что упал и теперь лежит на траве. Фан Добин прижал его к себе, направляя Янчжоумань, но Ли Ляньхуа не смог бы сказать, стало ему от этого лучше или только хуже. Сознание путалось и смешивалось, боль сменялась короткими просветлениями, либо полным забытьем. Приходя ненадолго в сознание, Ли Ляньхуа замечал, что он лежал в постели, и лба касалась холодная влажная тряпица. Иногда Фан Добин вливал в него истинную ци, снова поил его тем отваром, и сил сопротивляться у него не было, как тогда, когда Шань Гудао заставлял его пить то ужасное вино. А после снова была боль и темнота. Когда он пришел в себя и, несмотря на слабость, почувствовал, что все закончилось, он остался жив, за окнами Терема было светло. Но понять, какой теперь день, это не помогло. Ли Ляньхуа не верилось, что это могло произойти быстро. Осунувшееся лицо сидевшего рядом с постелью Фан Добина подтвердило худшие подозрения. — Сколько времени прошло? — спросил Ли Ляньхуа и не сразу узнал свой голос. — Четыре дня. Казнь Юнь Бицю состоялась два дня назад, если ничто ей не помешало, он не успел. Ли Ляньхуа закрыл глаза. Горло пересохло, но когда к губам прижался прохладный фарфор чаши, он непроизвольно стиснул зубы, не позволяя напоить себя. — Это вода… правда… — слова Фан Добина звучали потерянно и обреченно. Наверное, не стоило верить ему снова, после того, как он уже обманул однажды, но пить хотелось все сильнее, и Ли Ляньхуа сдался. Напившись, он снова лег, спросил, не глядя на Фан Добина: — Ты в самом деле думал, что цветок мертвых подействует так, что я не замечу? — Я боялся, что ты им не воспользуешься. Гуань Хэмэн сказал, что каждый день на счету, и чем дальше откладываешь, тем меньше шансов, что цветок поможет. А ты его даже не спрятал как следует, так и бросил на столе. — Значит, Гуань Хэмэну ты веришь больше, чем мне. — Потому что, кажется, кто угодно заботится о твоем здоровье больше, чем ты. — Фан Добин замолчал, и Ли Ляньхуа успел задремать к тому времени, как он заговорил снова. — Я пойму, если ты меня никогда не простишь. Просто не прогоняй меня сейчас, пока тебе нужна помощь. Как только ты поправишься, я уйду и, если захочешь, больше не буду тебя искать. Мне просто важно, чтобы ты жил. Ли Ляньхуа пока и сам не решил, хотел ли он жить неизвестно как долго — слишком привык постепенно умирать. Фан Добин все решил за него и не оставил выбора. Думать было тяжело, и он не стал отвечать сразу. *** — Отнеси это в Байчуань. Это было малодушно, он должен был прийти сам. Но теперь, когда Юнь Бицю был мертв, отчасти — из-за него, он не видел смысла снова встречаться с кем-то из бывших соратников. Цветок мертвых спас Ли Ляньхуа, но так и не воскресил Ли Сянъи. Он по-прежнему не знал, что делать с навязанной ему жизнью, но возвращаться точно не хотел. — Казнь Юнь Бицю была ошибкой, — сказал он Фан Добину еще тогда, когда только начал вставать, с трудом добирался до крыльца, чтобы подышать свежим воздухом. — Почему? Он же был предателем. — Десять лет назад ­— да. Но с тех пор многое изменилось. Помнишь те ловушки? Он специально сконструировал их такими и многое делал, только чтобы усыпить бдительность Цзяо Лицяо. На самом деле он был на стороне Байчуаня и Сыгу, он не должен был умереть. И все-таки спасти его Ли Ляньхуа тоже не смог. Теперь, догадываясь, что в том письме и, видимо, тоже чувствуя свою вину, Фан Добин не спорил. Едва он отошел достаточно далеко, Ли Ляньхуа занес стол со скамьей в Терем, оставил под камнем на их месте письмо для Фан Добина и начал собираться в путь. Пора было отправляться дальше. — Уезжаешь? — Ди Фэйшэн стоял в тени бамбука, но как только Ли Ляньхуа оглянулся, подошел ближе. — Да. Мне надо подумать, и лучше это делать подальше отсюда. — Ли Ляньхуа помолчал. — Ты знал, что Фан Добин собирается тайком подсунуть мне цветок мертвых, когда рассказывал ему о нем? — Я надеялся, что ты сам им воспользуешься. Но не могу сказать, что осуждаю его за то, что он сделал. Все-таки они на удивление быстро нашли общий язык. Наверное, еще бы искали его вместе, если бы он уехал без предупреждения, как собирался. — По крайней мере, честно, — Ли Ляньхуа скривился и продолжил запрягать лошадей. — Я всегда был с тобой честен. — Да. — И мне тоже надо кое в чем разобраться вдали отсюда. Достаточно было отказать, и Ди Фэйшэн ушел бы, не споря и не обижаясь. Но почему-то Ли Ляньхуа сомневался. — А как же Цзиньюань? — Справятся и без меня пока. К тому же я оставил там У Яня, он даст знать в случае чего. — И ты хочешь поехать со мной? — Да. — Ладно. Если не будешь требовать сразиться с тобой, можешь ехать. Ди Фэйшэн кивнул и, больше ничего не говоря, сел на козлы рядом с ним. *** Они снова путешествовали вдвоем в Тереме, как год назад, с той лишь разницей, что Ли Ляньхуа больше не искал тело погибшего, как он тогда думал, Шань Гудао, а Ди Фэйшэн был добровольным попутчиком. Ли Ляньхуа и сам не знал, куда он едет и зачем, направляя Терем все дальше от столицы и Байчуаня с Сыгу. Ди Фэйшэна как будто вовсе не интересовали его планы, он просто был рядом. Когда они делали остановки, Ди Фэйшэн ходил с ним на рынок, без особого интереса, но внимательно слушал истории местных, готовых поделиться загадочными происшествиям, которые почти всегда находились даже в самых небольших городках и деревнях. Новости от том, что под личиной целителя Ли много лет скрывался выживший Ли Сянъи, сюда еще не дошли, и ничто не мешало заниматься ставшим привычным и, пожалуй, полюбившимся делом. Они никуда не спешили, часто задерживались на одном месте по несколько недель, и тогда Ди Фэйшэн по утрам уходил тренироваться с мечом, почему-то выбираясь для этого подальше от Терема. Пока его не было, Ли Ляньхуа тоже тренировался: по меридианам свободно текла ци, не было приступов, которые раньше вызывал яд Бича, и упражнения с мечом приносили ему радость. И все же до прежнего уровня ему еще было далеко. Ли Ляньхуа не был уверен, что сможет когда-либо восстановиться полностью, но и те силы, что у него теперь были, казались чудом, опьяняли не скованное болезнью тело свободой, которой он давно не чувствовал. Он все больше склонялся к мысли, что ему стоит быть благодарным Фан Добину за то, что тот сделал. Он уже не считал это предательством. Быть здоровым и полным сил было лучше и для целителя Ли Ляньхуа. Тренировки Ди Фэйшэна всегда длились дольше. Ли Ляньхуа успевал убрать меч и приготовить еду, которую Ди Фэйшэн ел неохотно, но не жаловался. Но сегодня он вернулся раньше и теперь стоял в отдалении, смотрел жадно и заинтересованно. Он не скрывался, и Ли Ляньхуа почувствовал его присутствие давно, но не остановился, пока не закончил свой танец с мечом, и, только спрятав Шаоши в ножны, подошел к нему. — Покажи мне свою силу. — Я уже говорил, что не буду сражаться с тобой. — Это не настоящий бой, я не собираюсь тебя убивать. — Настолько уверен, что смог бы? — отозвался Ли Ляньхуа, и только потом понял, что ответил бы так раньше, когда еще был Ли Сянъи. Целителя Ли, даже такого, каким он был сейчас, Ди Фэйшэн бы убил, пожелай он этого. — Да, — Ди Фэйшэн не собирался щадить его самолюбие. — Но я только хочу узнать, насколько сильнее ты стал. Ди Фэйшэн нашел для него цветок мертвых, и, пожалуй, дать ему то, чего он хотел, было не так сложно. Ничего не говоря, Ли Ляньхуа перетек в стойку и атаковал — даже не сомневаясь, что Ди Фэйшэн всегда готов к бою и отразит его удар. Если до этого он танцевал с мечом один, теперь это был танец двоих — опасный, все более быстрый и живой, — он увлекал, и Ли Ляньхуа не удивился, вдруг заметив, что улыбается, что ему нравится. Настолько, что и ожидаемое поражение не могло расстроить. Меч Ди Фэйшэна коснулся горла, обозначив смертельный удар, и тут же скрылся в ножнах. — Ты поиграл. Сейчас ты слабее меня. — Слишком мало времени прошло, я еще нагоню. — Попробуй, — Ди Фэйшэн хмыкнул. — И я говорил, что сделаю так, чтобы ты захотел сразиться. Он был самоуверен — как когда-то давно, в их юности. Ли Ляньхуа поднял голову и поцеловал его, и Ди Фэйшэн ответил. Так же все начиналось у них и прошлый раз. Ди Фэйшэн был похож на свою истинную ци, на Ветер в тополях: целовал крепко, так, что сбивалось дыхание и болели губы. Сам Ли Ляньхуа все больше дразнил, забираясь языком в его рот, вылизывая гладкое небо и обводя острый край зубов. Ди Фэйшэн не был терпелив: почти сразу его руки зашарили по телу, прижали вплотную. Ли Ляньхуа это никогда не мешало, ему тоже хотелось получить сразу все. Никогда прежде прикосновения Ди Фэйшэна не заставляли мышцы закаменеть, а сердце заколотиться в панике. Ли Ляньхуа не думал, что настолько изменился. Он не хотел таких перемен. Злясь на себя и свое желание убежать и забиться в угол понадежнее, он усилием заставил себя расслабиться, тоже огладил талию Ди Фэйшэна, сжал крепкие ягодицы — и выскользнул из его объятий, оказываясь сзади, не чтобы сбежать, а наоборот — притереться ближе. Ди Фэйшэн уперся ладонями в резную стену Терема, показывая, что согласен, чтобы на этот раз вел он. Ворот его халата сполз, открывая незагорелую кожу под ним. Ли Ляньхуа прижался к ней носом, сдвигая ткань еще ниже и вдыхая запах пота, а после коснулся губами, несильно прикусил — и сразу вспомнил, как впивались в шею и плечи, грызли, оставляя долго заживающие следы, зубы Шань Гудао. Столько времени пытался похоронить эти воспоминания, почти добился того, чтобы та темница перестала появляться в его кошмарах, а теперь оно начало преследовать его наяву. Ли Ляньхуа уперся лбом в твердое плечо Ди Фэйшэна, мысленно посылая к демонам Шань Гудао с его прикосновениями и ненавистью, ту темницу, где он провел несколько недель, а казалось иногда, будто лет, бессилие, которое он чувствовал там. Теперь вовсю светило солнце, шелестел под ветром тонкий молодой бамбук, а духовных сил у него снова было много, поэтому забыть о темнице было легко, но обо всем остальном — нет. — Давай поменяемся, — наконец сказал он. Если Ди Фэйшэн и удивился, то ничего не сказал: развернул его к стене, задрал одежду. Его грубость была совсем не похожа на Шань Гудао — не желание причинить боль, просто нетерпение и страсть. И все равно, чувствуя в себе его пальцы, не получалось перестать вспоминать. Вошел Ди Фэйшэн одним плавным толчком, выбивая воздух коротким стоном, руки легли на бедра, придерживая. И Ли Ляньхуа мотнул головой, давая понять, что он может не ждать. Все равно Ли Ляньхуа не чувствовал того желания, которое заставило его потянуться за поцелуем, больше был занят борьбой с собой, чем тем, что происходило между ними. Возбуждение все не возвращалось, и Ли Ляньхуа положил руку на свой член, стараясь убедить свое глупое тело в том, что он этого хочет. — Что-то не так? — насторожился Ди Фэйшэн, вдруг останавливаясь. И Ли Ляньхуа сжался вокруг его члена почти с раздражением. — Все так, продолжай. Нельзя было, чтобы он прекратил, Ли Ляньхуа казалось, что тогда он не сможет забыть о Шань Гудао и в следующий раз, когда-нибудь, снова получить удовольствие от близости. Ему почти удалось, но Ди Фэйшэн вдруг застонал, прижимаясь еще плотнее, заполнил его семенем, и Ли Ляньхуа замутило от отчетливо раздавшегося в голове голоса Шань Гудао: «Моя игрушка». Рука Ди Фэйшэна скользнула вниз, чтобы помочь и ему достигнуть сияющего пика, и Ли Ляньхуа не успел его остановить. — Не обращай внимания, похоже, я просто сегодня не в настроении. Хотелось помыться, вычистить из себя чужое семя и постараться снова похоронить тень Шань Гудао в своей памяти, чтобы больше не мешал ему жить. Ли Ляньхуа попытался выбраться из узкого пространства между стеной Терема и телом Ди Фэйшэна, но тот не дал. Вдруг развернул к себе лицом, прижимая к согревшимся на солнце доскам лопатками, посмотрел с вызовом и как будто обидой, и сразу опустился перед ним на колени, снова поднял подол, подныривая под него. Губы обхватили член, язык широко провел по чувствительной плоти, и Ди Фэйшэн щекотно уперся носом в пах. Все это было настолько неожиданно, что Ли Ляньхуа ненадолго забыл о своих страхах, о стекающему по бедрам семени и о том, что совсем недавно он не хотел продолжать. Поглаживая его ягодицы, Ди Фэйшэн то вбирал снова отвердевший член, то выпускал изо рта почти полностью, а в мыслях было пусто и легко. Кончая в рот Ди Фэйшэна, Ли Ляньхуа запрокинул голову, ударился затылком о стену Терема, но даже не обратил внимания — слишком ему было хорошо; а после, с трудом удерживаясь на дрожащих ногах, пытался прийти в себя. Ди Фэйшэн поднялся с колен и снова оказался рядом. — Я пойду к реке, — сообщил он чуть хриплым голосом, и его снова захотелось поцеловать. — Ты со мной? Ли Ляньхуа собирался обмыться один в тазу, но, пожалуй, с тем, чтобы смыть не только грязь, но и воспоминания, река справилась бы даже лучше. — Да, я с тобой. *** Все не было так просто, как хотелось. Иногда Ли Ляньхуа просыпался ночью и ему казалось, будто он снова в темнице и если пошевелится — зазвенят тяжелые цепи на руках и ногах, разбудят спящего на втором этаже Терема Ди Фэйшэна. Мысль о Тереме и Ди Фэйшэне приносила облегчение, напоминала, где он на самом деле находится. Он поднял руку, свободную от оков, рассмотрел в слабом лунном свете, пробивавшемся в окна Терема. Сны не стали чаще, но и реже никак не становились. Услышав, что он не спит, Хулицзин подошла к кровати и жалобно заскулила, и Ли Ляньхуа подвинулся, позволяя в качестве исключения лечь рядом — просто чтобы не оставаться одному. Так засыпалось лучше. А утром его разбудил голос Ди Фэйшэна: — Лучше бы меня в свою постель положил. — Он фыркнул где-то над головой и пошел на кухню, и Хулицзин тут же вскочила с постели и побежала за ним. Похоже, надеялась, что ее покормят. Она успела привыкнуть к постоянному присутствию Ди Фэйшэна в Тереме. Ли Ляньхуа, как ни странно, тоже. Дни оставались еще теплыми, но по ночам было холодно. Наступление осени казалось еще заметнее, потому что они двигались на север. Возможно, стоило сменить направление. В здешних деревнях и поселениях люди все больше жаловались на нечисть, но стоило копнуть поглубже, и оказывалось, что в преступлениях все равно были виноваты люди. Теперь они часто тренировались вместе, правда, редко заходили дальше: Ди Фэйшэн достаточно доходчиво дал понять, что не примет удовольствия только для себя, а Ли Ляньхуа не всегда удавалось увлечься настолько, чтобы никакие воспоминания не могли помешать. Но даже так с Ди Фэйшэном было уютно молчать и говорить, путешествовать и сражаться, разгадывать загадки. Ли Ляньхуа был рад, что согласился взять его с собой. В начале месяца У Янь передал Ди Фэйшэну новость о свадьбе Фан Добина с принцессой Чжаолин. Судя по спешке, император действительно рассчитывал, что, войдя в семью, Фан Добин будет надежнее хранить тайну Пагоды блаженства, а значит, расчет бабушки Цинь оправдал себя. Ли Ляньхуа передал поздравления письмом через все того же У Яня, но понимал, что возвращаться ему еще рано. Они остановились на ночь в продуваемом ветрами поле, так и не доехав ни до какого поселения до наступления темноты. Ветер свистел за стенами Терема, сквозняками пробирался в пропущенные при подготовке к осени щели, и Ли Ляньхуа удивился, когда Ди Фэйшэн вдруг достал из запасов вино и позвал его на улицу. Текущая по меридианам ци согревала, он больше не мерз так сильно, как раньше. Стоя на крыльце, Ли Ляньхуа поднял голову и понял, что хотел показать ему Ди Фэйшэн: на безоблачном небе светила огромная луна, окруженная крупными яркими звездами, и даже как будто холод перестал донимать от такой красоты. Ли Ляньхуа взял кувшин с вином из рук Ди Фэйшэна, сделал большой глоток. — А я тебе еще в тех брачных покоях хотел показать. Как раз было десять лет с нашей битвы на море, но ты же спешил, даже присесть не захотел. — Ли Ляньхуа бы рассмеялся, но, кажется, Ди Фэйшэн был совершенно серьезен. Если так подумать, возможно, и правда было что-то в том, чтобы отмечать дату боя, чуть не убившего их обоих — по крайней мере, Ди Фэйшэну очень подходило. — Сегодня, конечно, не тот день, но у нас есть вино, и луна снова светит так же ярко. — Сегодня она светит гораздо ярче, — возразил Ли Ляньхуа, и Ди Фэйшэн не стал спорить. В Терем они вернулись, только когда закончилось вино. Ди Фэйшэн сделал шаг в сторону лестницы наверх, но Ли Ляньхуа удержал его: — Кажется, ты был не против согревать мою постель вместо Хулицзин? Ди Фэйшэн довольно усмехнулся. — Мог бы и не ждать осени, чтобы предложить. Сняв верхнюю одежду и сапоги, он в одном исподнем устроился рядом с ним, обнял — и сразу стало теплее. Похоже, позвать его и правда надо было гораздо раньше. Присутствие другого человека рядом, чужое теплое дыхание и стук сердца не мешали и не тревожили. А стоило согреться, сразу захотелось придвинуться, провести ладонью по гладкой груди под одеждой. Ди Фэйшэн лежал молча, не мешая ему изучать себя, только негромко вздохнул, когда Ли Ляньхуа потянул его за плечо, предлагая ему устроиться на животе, позволить зайти дальше. Они уже оба избавились от исподнего, когда Ли Ляньхуа выбрался из согретой постели, ступая босиком по холодному полу, дошел до шкафов и нашел в ящике масло. Готовил Ди Фэйшэна он долго, растягивая пальцами и смазывая, любуясь широкой спиной с редкими росчерками старых шрамов и иногда наклоняясь, чтобы коснуться губами то одного, то другого, задерживаясь дольше у того, что когда-то оставил Вэньцзин, проткнув его насквозь и приколов к мачте. Из обломков того корабля получилось собрать неплохой Терем, уже долго служивший ему домом, из их обломков тоже постепенно складывалось что-то прекрасное и удивительное. Ли Ляньхуа подсунул под бедра Ди Фэйшэна свернутое одеяло, чтобы ему было удобнее, и вжался твердым членом. На этот раз плохие воспоминания не возвращались, и у них все получалось хорошо и правильно. — Мы как старые супруги: ночью и на постели, — сообщил Ди Фэйшэн, когда после их общего, почти одновременного, сияющего пика Ли Ляньхуа привел в порядок постель, устроился рядом и накрыл их обоих чуть менее чистым, чем в начале вечера, одеялом. — Похоже, — согласился Ли Ляньхуа. — Но разве плохо? — Нет, в самый раз. Проснувшись ночью от кошмара, Ли Ляньхуа почувствовал, что его гладит по спине теплая широкая ладонь, и вдруг успокоился. Все время считал, что если подпустить к себе кого-то так близко, будет хуже, а оказалось, наоборот, легче. Иногда Ди Фэйшэн тоже спал беспокойно, и Ли Ляньхуа впервые задумался, что может тяготить его. Кажется, они оба слишком хорошо скрывали свои страхи и проблемы, даже друг от друга. *** Скрывался Ли Ляньхуа не так хорошо, как ему представлялось. В небольшой деревне у подножья гор в затравленном взгляде девочки увидел то знакомое, что отозвалось запрятанной глубоко, но до сих пор не прошедшей болью. Что бы ни говорили местные, обидел ее не призрак, такое могли сделать только люди. Они нашли виноватых, а после уехали на много ли, но это не помогало. Воспоминания снова преследовали днем, превращались в кошмары ночью. Задумавшись, он не заметил вернувшегося после тренировки Ди Фэйшэна, и когда тот положил руку на плечо, невольно напрягся — а потом привычно заставил себя расслабиться. — Что происходило в той темнице? Это сделал с тобой Шань Гудао? Вопрос застал врасплох. Они никогда не говорили об этом. — Ты слишком проницательный, а-Фэй. — Я давно тебя знаю, и раньше ты таким не был. Значит, все-таки он. — Угадал. Краем глаза Ли Ляньхуа видел, как побелели кулаки Ди Фэйшэна и сжался в тонкую линию рот. — Я бы его убил. — Он и так давно мертв. — Но ты жив. Вот и живи. — Я живу, ты сам знаешь. Но это не всегда просто. Ди Фэйшэн кивнул, соглашаясь. Интересно получалось: догадался давно, но не вмешивался, значит, считал, что он справляется? И почему вдруг спросил теперь? То, что ему не было все равно, Ли Ляньхуа уже и сам хорошо понимал. — Ты говорил, что хотел в чем-то разобраться, поехав со мной? Ди Фэйшэн кивнул, сел за стол и расслабленно положил руки на столешницу. У него были красивые пальцы, Ли Ляньхуа нравилось смотреть на них. — И как? — Разобрался. — Ли Ляньхуа подумал, что это весь ответ, и почти удивился, когда он продолжил: — Убедился, что не хочу тебя убивать даже в хорошем бою. Хочу, чтобы ты жил как можно дольше. Вот так просто. Дотронуться до него Ди Фэйшен больше не пытался, кажется, считая, что он сейчас не хочет прикосновений. Он ошибался, дело было совсем не в этом. Ли Ляньхуа сам подошел к нему, сел рядом и положил руку поверх его. — А ты понял то, ради чего уехал? — спросил Ди Фэйшэн. — Почти год прошел. — Думаю, тоже да. — Он не стал бы уточнять, так что если хотелось ему что-то сказать, стоило договаривать самому. — Понял, что тоже хочу жить как можно дольше. — Хорошо, когда желания совпадают, — усмехнулся Ди Фэйшэн. Губы у него тоже были красивые. — Думаю, уже можно вернуться ненадолго, посмотреть, что успело измениться за этот год. *** Подъезжая к Янчжоу, они все чаще ставили Терем подальше от городов, но, кажется, все и так было спокойно: никто их не искал, а на шумных городских рынках пусть и рассказывали успевшие измениться сказки о Сыгу и Цзиньюане, Шань Гудао и Ли Сянъи, но по-прежнему не узнавали их, встречая на улицах. Впрочем, Ли Ляньхуа и сам старался не привлекать к себе внимания, и целительством на всякий случай не занимался. Ди Фэйшэн пользовался возможностью участвовать в жизни своего клана, и пропадал большую часть дня в Цзиньюане — и все равно возвращался вечерами. Говорил, что привык просыпаться рядом с ним и ему так удобнее. Ночью в глубине рощи, среди шелеста листьев, потрескивания ветвей, пересвиста птиц и прочего шума, можно было не опасаться, что их услышат. Старая кровать скрипела и качалась, Ли Ляньхуа подозревал, что качался и сам Терем; Хулицзин пряталась под столом, но больше не пугалась, привыкла. Сидя верхом на Ди Фэйшэне, Ли Ляньхуа резкими рывками насаживался на его член, но пока еще успевал замечать, что творится вокруг. Пальцы Ди Фэйшэна, придерживающие его за бедра, сжались чуть крепче, чтобы не отвлекался, и Ли Ляньхуа положил ладонь на его грудь, усилил поток истинной ци, показывая, что он здесь, с ним. От напора чужой истинной ци, текущего через его меридианы, перехватывало дыхание, хотелось кричать и смеяться. Они соединяли не только тела, но и потоки энергии, и Янчжоумань и Ветер в тополях сплетались и перемешивались, текли в них обоих, связывая их надежнее, чем самые крепкие объятия, самые глубокие толчки растягивающего плоть члена. Их истинная ци усиливала друг друга и ускоряла, заставляла двигаться все яростнее, расшатывала мир вокруг и делала его совершенным. Обмениваться ею без необходимости, просто когда захочется, было слишком хорошо. Сияющий пик пришел с беззвучным взрывом, заставившим на миг умолкнуть всю живность в роще. Ли Ляньхуа упал поверх Ди Фэйшэна, задыхаясь от удовольствия и ощущения легкости и счастья. — Когда-нибудь мы так разломаем Терем. — Он стряхнул с лица растрепавшиеся волосы, перебрался с Ди Фэйшэна на постель, устраиваясь рядом. — Не разломаем, он крепкий: уцелел после нашей битвы на море, и наши совокупления тоже выдержит. Хотелось надеяться, что он прав. Они уже достаточно долго задержались здесь, но уезжать все не хотелось. Сколько бы Ли Ляньхуа ни путешествовал, все лучше понимал, что любит побережье Восточного моря. Первое время после того, как пришел в себя на его берегу после боя с Ди Фэйшэном и узнал, что все, во что он верил, разрушено, думал, что не захочет возвращаться и видеть эти бесконечные волны до горизонта — а все-таки вернувшись через несколько лет, понял, что может смотреть на красоту моря, не думая о плохом. Все когда-нибудь проходит. До сих пор иногда казалось, поставил бы Терем в какой-нибудь крошечной рыбацкой деревушке, ловил рыбу и крабов, дышал соленым морским воздухом. Может, когда-нибудь так и сделает. Утром, пока Ди Фэйшэн тренировался в горах, Ли Ляньхуа спустился к морю и бездумно смотрел на него, стоя так близко, что каждая волна пыталась лизнуть носки сапог, и лишь немного не дотягивалась. Вокруг было спокойно и тихо, слышался только шум волн, и потом — торопливые шаги. Ли Ляньхуа узнал их даже прежде, чем оглянулся. — Здравствуй, Сяобао. — Ты вернулся? — Фан Добин выглядел взволнованным, будто бежал сюда. — И Ди Фэйшэн с тобой? Ди Фэйшэн уже скоро выйдет на берег, следующие несколько дней после парной культивации Ли Ляньхуа всегда издалека чувствовал его приближение — и чем чаще они обменивались энергией, тем дольше это длилось. Наверное, создавать такую тесную связь через истинную ци было не совсем правильно, но до сих пор они не видели в этом проблемы. — Твои информаторы сообщили? — Ну да, видели вас в городе. — Фан Добин развел руками: — Старые привычки не отпускают. Он мало изменился за прошедший год, только одежды стали еще роскошнее. — Я должен поблагодарить тебя за то, что исцелил меня от яда Бича. Фан Добин удивленно моргнул, но сразу же начал улыбаться еще шире, наконец подошел ближе, и Ли Ляньхуа почувствовал, как между ними наконец исчезает появившаяся после того случая холодность. — Ты надолго вернулся? — Пока не знаю. Но может быть. Фан Добин обнял его, и море плескалось у их ног.