Коронация

Коронация традиционно была в Москве, в Успенском соборе. В июле, через две недели после казни декабристов, состоялся торжественный въезд императорской семьи в древнюю столицу России. Народ толпился на Кремлёвской площади, глазел на государя — от обилия шляп, шапок и платков рябило в глазах. Коронационный комитет встречал хлебом-солью на красном крыльце у первопрестольных стен — здесь уже привычные глазу мундиры, по-петербургски выверенные на фоне завитушек Москвы. В царской карете ехала супруга с наследником и вдовствующей императрицей-матерью, сам император — верхом возле кареты. И хотя дорога порядком вымотала и уболтала, на лице- царственной маске не отражалось ничего, кроме холода и властной величавости. Николай был бледен, что, впрочем, шло его лицу римской статуи. — Настоящий Марк Аврелий, — с наигранной сентиментальной слезой сказала вдовствующая императрица Мария Фёдоровна невестке. — Всегда знала, что Николаю быть императором — Да, — восторженно, с солнечной улыбкой ответила Шарлотта. — Наш Николай прекрасен. Его Императорское Величество не собирался думать о том, что сейчас творилось в душе у сопровождавших его женщин. Свою мать он в детстве боялся до смерти и ласки от неё не знал. С Шарлоттой был счастлив, потому что она никогда не доставляла проблем. … — Так что же, матушка никогда не играла с тобой в детстве, Ники? — предательски зазвучал до боли знакомый сипловатый голос в памяти. — Ники, в жмурки не играла? Руки на клавиши не ставила? И Библию не читала? — Паша, хватит ерничать. Не забывай о её положении в обществе. — Мой бедный нелюбимый пантеренок… «Забудь, Никс! — приказал сам себе император, едва заметно поморщившись, будто бы от яркого солнца — Всего этого не было! Он злодей, предатель, мерзавец, грешник! Павел мёртв и его злодейские страсти похоронены вместе с ним. Этого ничего нет, всё сон» Но картинка величественной площади, старательно вычищенной к коронации, с золотым куполом Ивана Великого, великодержавными Троицкими воротами и процессией карет, вмиг пошатнулась перед глазами. И вновь в памяти та съемная квартира на Мойке, куда летел, как мотылёк на огонь, великий князь Николай. Прихожая с походным сундуком в углу, гостиная, где вечно холодно и не топлен камин, спальня с бордовыми портьерами и лепниной екатерининских времён на потолке. Как лежали они, Николай и Павел, великий князь и полковник Вятского полка, в объятия друг друга… Все жаркие лета грядущих годов, все цветущие весны отдал бы Николай, чтобы вновь очутиться там, промозглым осенним вечером, в квартире на Мойке, с таким дерзким раздражающим, изматывающим, но весёлым и любимым Пашей. Золото колокольни Ивана Великого отдал бы Николай за ещё одну встречу, если бы имел на то право… ~~~ Вот и примерека костюма на коронацию. Статный император и высокое вычурное зеркало. Николай приказал всем выйти и, оставшись один, внимательно осматривал себя. Провел мрачным взором по генеральсклму мундиру с густыми золотыми эполетами и тяжелой, обшитой белоснежным мехом, алой мантии. — Это красиво, — как на яву услышал император сиплый голос. Вздрогнул, обернулся — никого не было. Николай вновь перевел взгляд на зеркало. Тут, показалось иль нет, в отражении кто-то положил руку на его золотой эполет. Мгновение, из-за спины, там, в Зазеркалье, вышел Пестель, глядел на Николая с любовью и обожанием, а тот — зазеркальный — император тоже посмотрел на Павла с теплом. Настоящий же Николай, закусил губы, отвернулся от проклятого зеркала. Что-то внутри мучительно заныло. Отчего он завидовал тому Николаю за стеклом? Оттого что совершил ошибку? Но он всё сделал правильно! — Оставь меня, ублюдок! — зашипел император, обращаясь к Пестелю. — Тебя больше нет! Николай вновь взглянул зеркало, желая удостовериться, что преступника действительно нет — и правда, император стоял один в комнате в роскошном мантии, и скоро его ждёт коронация. А преступник Пестель похоронен средь болот на Голодае и более никогда не потревожит Его Величество. «Закончится церемония, и надо будет отдохнуть, — подумал Николай, устало потирая пальцами висок.- Что только не померещится от усталости». И тут же вспомнил дребезжащий голос своего учителя Ламздорфа: «Зеркала, Ваше высочество, — есть окно в бог весть какой мир. Не стоит в них смотреть во время занятий», — и указкой по пальцам больно так, чтобы великий князь не отвлекался и не смотрел в зеркало на скучном уроке. ~~~ Николай с детства умел держать лицо, придавая ему выражение величия и царственности. «Прирождённый государь», — шептались придворные и послы. Вот и на самой коронации новый государь чётко отыгрывал свою роль, ловя себя на мысли, что в такой торжественной размеренности- когда всё повинуется и на своих местах — как на военных парадах и дворцовых приёмах — ему легче и понятнее, чем повстречаться с хаосом стихии. Павел был его стихией, теперь Павла нет… Церемония прошла без заминок. Московский архиепископ складно произнёс торжественную речь о бедствиях последних месяцев и спокойствии государства. Брат Константин в генерал-адъютантском мундире принял у императора шпагу, довольный донельзя, что свалил проблему на младшего, старший брат придавал своему лицу выражение почтительности и скромности. «Я не создан быть императором. Не хочу, чтобы меня задушили, как нашего батюшку, — капризно говорил тогда ещё великому князю Николаю Павловичу и хитро посматривал на брата. — Тебя не задушат. Вон как себя держишь, Аполлон. Только помни, что страсти свои надо держать при себе, чтоб не сожрали… Или не люби никого, или люби жену- довольно-хрюкающая усмешка, — почаще». Николай с трудом сдерживал обиду на Константина, который в роковой момент не обнаружил в себе сил не то, что принять свою ношу, но и внятно отказаться от престола. Нельзя Николаю ни сердиться на своего брата, ни выбрать страсть вместо долга. Теперь быть ему железным императором и несчастным человеком. По окончании церемонии в Успенском соборе Николай I, взойдя на верхнюю ступень Красного крыльца, повернулся лицом к народу и троекратным наклонением головы приветствовал своих верноподданных. Послышались восторженные крики толпы, шапки полетели вверх- народ принял своего императора. Николай пространно скользнул взглядом по толпе, и тут ему померещилась чья-то дерзкая усмешка… Насколько дерзкая, настолько знакомая. Хищный взгляд серых глаз, волчья улыбка… Паша, Паша… В глазах потемнело… Нет, пустое, императору показалось. Да и не усмехался никто. Церемония утомила Николая. Император отметил, что ему дурнеет: знобит, голова тяжёлая — как в детстве, когда начиналась горячка или уставал, играя в волан — но нельзя показывать свою слабость, остаётся терпеть до вечера. _____ К вечеру государю окончательно поплохело. Духота ли, простуда, утомление от волнительной церемонии, или мысли, что терзали его последние полгода? «Ты казнил свою любовь, ты повесил Павла Пестеля, то тело, которое ты знал как свое, погребено на острове»… Пустое, конечно же, банальная простуда. Доктор Мандт, осмотрев венценосного пациента, развел руками: «Горячка», прописал покой, горячее питьё и растирание. Нет, никто не должен видеть императора Всероссийского в слабости. Хорош император — сдал в день коронации. Надо просто перетерпеть эту ночь и всё пойдёт по накатанной: балы, спектакль в Большом театре Шарлотта осталась с ним. Верная милая Шарлотта, которая молилась накануне присяги 14 декабря: «Господи! Я буду просто его подругой, ни слова поперёк не скажу, только пусть он будет жив!». А накануне казни ведь просила за Павла. ~ — Николай, прости его! — так и сказала, глядя ясными чистыми глазами, когда пауза за чаепитием слишком затянулась. — Кого же я должен простить, моя добрая жена? — Полковника Пестеля, — выпалила, и даже её нежными устами это имя ударило, как выстрел Николай аж встал из-за стола, отошёл к окну. — Я помню его на твоём дне рождении, — продолжала жена ласковым, но твёрдым голосом. — Полковник просто заблуждался и давно раскаялся. У него добрые глаза, он будет тебе верен. Тогда Николая, сквозь ворох чувств и мыслей, пронзила одна страшная догадка: а что если Шарлотта всё знала? Во время следствия по делу декабристов императрица потеряла ребёнка, и что-то случилось тогда с ней, о чем супруги никогда больше не разговаривали. Жена молчала и плакала два дня в каком-то бреду, хотя ребёнка Бог отнимал у них не впервые. И так тошно, тут ещё императрица ни с кем не разговаривает и плачет. «Шарлотта, Бога ради, что случилось!» — не выдержал тогда Николай, но она лишь тряслась всей собой и жалобно всхлипывала. Император сжал пальцы в ладони, взволновавшись от своих подозрений. Никто, ни одна душа не должна знать о его романе с полковником Пестелем. Николай не содомит! «Нет, пустое, подозрительность здесь напрасна», — решил он. Потрясением для жены было восстание и угроза жизни. Болела долго после выкидыша, переживала, потом успокоилась и как ни в чем не бывало танцевала с мужем на балах, вновь защебетала. Николай собрался и выпалил ответ на просьбу Шарлотты: — Полковник Пестель хотел убить твоих детей, о каком помиловании может быть речь? Шарлотта замолчала, смиренно опустила глаза и всё же добавила: — Николай… Мне всю ночь снились мертвецы, мне страшно. — Я бы попросил тебя не вмешиваться в дела государства, — резко одернул супруг. — Молись. За них и за меня. Шарлотта покорно приклонила голову — Я буду молиться. И буду твоей подругой, чтобы ни случилось ~ — Всё хорошо, Николай, я с тобой, — шептала Шарлотта и гладила по воспаленному лбу. Сквозь вязкий болезненный сон, когда часы ровным боем отзвонили полночь, Николай открыл глаза и резко, хотя как будто машинально взглянул в зеркало, что было расположено напротив походной кровати в его покоях. Да и не его то покои- здесь брат останавливался, всё под его вкус: пусть казарма, но с завитушками. А может и под вкус бабушки Екатерины Великой отделывали, чтоб ей услада для немецких глаз… Нет, надо всё собрать воедино и перестроить, упорядочить Большой Кремлёвский дворец, чтоб стояло на века… — Нельзя строить казарму и ждать от неё красоты, — послышался до боли знакомый сипловатый голос преступника Пестеля сквозь гулкие своды дворца. — Откуда ты всё знаешь, как надо строить, сам бы построил не лучше… — пробормотал Николай и снова провалился в свой бред. — Тшшш, всё хорошо, — прошептала Шарлотта и охладила венценосную голову нежной рукой. — Pauvre Charlotte,— вновь цокнул Павел откуда-то из зеркала, — сколько ещё твоих бабенок ей предстоит пережить. — Да пошёл ты… — огрызнулся Николай — Я уже ушёл, Ники, а тебе с этим жить. Голос утих. Император судорожно поднял голову от подушки, чтобы прогнать бред. В большом зеркале напротив отражалась темнота. «Нет, никого нет», — повторил Николай сам себе и тут же услышал голос совсем рядом — Не там ищешь, мон шер. — Поди прочь, я не боюсь мертвецов! — Мертвецов надо слушать, а не бояться. Вон батюшка твой задушенный прислушался к призраку, но услышал только «Бедный Павел», а не советы по реформам. — Откуда ты знаешь эти байки, тульчинский предатель? — Ники, я же там, где всё известно. Николаю стало и страшно, и горько от того, что слышалось ему. Он вновь открыл глаза, посмотрел влево… И чётко, как наяву, увидел Павла Пестеля в полковничьем мундире близ своей кровати. Увидел таким, каким помнил его ещё до ареста: гладко выбритым, с аккуратно выстриженными бакенбардами и хищными темно-серыми глазами, что в темноте казались почти чёрными. — Па-ша… — жалобно простонал император. — Я видел тебя на коронации, Ники, — ядовитая усмешка. — Уйди прочь, я не желаю с тобой разговаривать даже во сне. — Ты был так прекрасен, Боже, настоящий Александр Македонский с этими золотыми локонами. Жаль, что не было рядом твоего Гефестиона. — Мне противны твои байки, слышал? Ты лжец. Не было никакого романа у Александра с Гефестионом, ты это всё придумал, чтобы ублажать свою болезнь и заманить меня в свои лапы! Павел будто наклонился к походной кровати своего венценосного друга и твёрдо сказал прямо в ухо — словно выстрел в висок, прозвучало: — Роман — был. Отсюда я точно знаю. — Ублюдок...— рыкнул Ники и мучительно прикрыл глаза. Голова плавилась от жара. — И всё равно в полку ты ругался лучше. — За одну твою дерзость на допросе ты был достоин не повешения, четвертования! Ты говорил с императором, как с жалким жопошником. — А ты и был жалким жопошником, Ники. И не потому, что познал со мной высшую любовь, а потому что повесил лучших людей империи! И ещё сотню по этапу пустил. — Так было нужно! Что делать императору, когда бунтует армия? Павел хмыкнул, замолчал. Не нашёл, что ответить, злодей, или бред Николая прошёл? — Какие планы на царствование, Николь? — нет, бред не прошёл. — Ты же там, где всё знают, мне расскажи, — прошипел император. — Примешь цензурный устав, законы против мужеложцев, разумеется, журналы либеральничащие прикроешь, в Европу ни-ни, только по высочайшему дозволению. Будешь ненавидеть то, что любил я и, прежде всего, республику. — Сгинь, надоел, голова от тебя болит, — жалобно проворчал Ники. — Ники, ты будешь стараться, право, мне даже жаль тебя в твоей борьбе за монархию. А ведь все предпосылки для рассвета страны сейчас имеют место быть. Какая литература и живопись появится здесь в твою эпоху! Мм, школяров в последующие века замучают! Кстати, нынешнее время назовут по имени моего приятеля, поэта- шалопая, знаешь? — Все поэты такие же богохульники, как и ты! — буркнул Николай в раздражении. — Пушкинская будет эпоха, а Николая не назовут Великим, а знаешь, почему? Реформы ты так и не проведешь и народ не освободишь. Император снова открыл глаза, чтобы убедиться в том, что всё это ему лишь чудится. Слева у кровати сидел Павел и нашептывал всякий бред, как тогда, когда соблазнял великого князя, только теперь слова были неприятные и странные вдвойне. Павел смотрел глаза в глаза, его взгляд сверкал то гневом, то насмешкой, то любовью, будто и правда преступник ожил и пришёл с того болотистого острова. Вдруг Павел наклонил голову, как бы разминая шею, почесал за воротником мундира- что-то хрустнуло в тишине — Шея всё ещё болит, Никуша. Это не было утро любви. Показать тебе синяки от виселицы? Николай вздрогнул, испуганно отстранился, взглянул направо, на жену, что мирно охраняла его сон, жалобно застонал и откинулся на подушку. -Ну что ты так испугался, lieber. Это же не настоящее, это фантомная боль… — Паша… Оставь меня, не мучай, уйди, пожалуйста, — взмолился Ники. В ответ сиплый истеричный хохот. — Меня и так нет, ты ж меня убил. Повесил. Мечту свою удавил, потому что ты слаб. — Я не слаб, — простонал Николай. — Слаб. Ты никогда не будешь ни Петром Первым, ни Наполеоном, потому что элит своих боишься, народа боишься, оттого и загнутся твои реформы. А я никого не боялся! Ни императора, ни тебя, ни приклятых ретроградов! Я жил и умер за свободу Отечества! Только представь, сколько великих дел мы могли бы свершить вместе! — Павел поднялся, сверкая тёмными как ночь глазами. — Отсюда я вижу и иной мир! Павел махнул рукой — и Николая окутал свет. Калейдоскопом замелькала иная жизнь, и в правду прекрасная: освобождённый от крепостного права народ потек на заводы, бурным ходом зашумела промышленность, а в многоземельных деревнях расцвело сельское хозяйство. А в Петербурге — парламент на манер английского, и Павел как председатель. Николай счастлив с ним, сына в честь него назвал. Тот император уверен, что сделал правильный выбор. Волшебный свет померк, вернулась удушливая ночная мгла, и демонический взгляд Павла Ивановича ранил в самое сердце. Николай еле дышал, лоб горел, щёки мокрые то ли от пота, то ли от слёз. — Оставлю тебя, коль ты того желаешь. — Нет, Паша, не уходи, останься со мной…— взмолился Николай и в отчаянии протянул к нему руку. — Я… я не должен был. — Мы ещё встретимся, Ники. Я буду ждать тебя там, когда придёт твоё время. — Паша… — пробормотал Николай и окончательно впал в лихорадочное забвение. Шарлотта в ужасе глядела на мужа, как он шептал «Паша», плакал во сне и говорил сам собой. Нечто не здешнее чувствовала она в этой гулкой необжитой спальне — её даже как будто холодом обдало что-то, и это что-то прошло мимо и в зеркало ушло. Императрица перекрестилась. «Господи, прости его, отпусти его грехи», — пробормотала она. Поняла, что обязательно надо сыграть панихиду по казненному Пестелю, дабы перестала его неупокоенная душа терзать Николая. ~~~ Тайная панихида по полковнику Пестелю, на которой присутствовал лишь Николай и Шарлотта, состоялась в домовой церкви Кремля. Распевный голос священника читал молитву, а Николай стоял с горящей свечей. Глядел на мерцающий золотой огонёк, думал о Павле, о жизни, что загубил ради блага Отечества. «Это был мой долг,— проговорил император сам себе, но уже не верил в эту мантру. — Павел… я ведь и сам хотел, чтобы все было иначе, чтобы мы были вместе в том мире, что ты мне показал.» Николай поднял глаза к иконам, словно насмехающимися над императором. Павел свободен, Павел в раю, оттого, что умер как мученик, а Николаю ещё нести бремя царствования, Бог знает сколько лет. «Отчего я не там, Паша, отчего я не с тобой», — подумал Николай и сам устыдился своей слабости. Молча поставил свечу на алтарь и перекрестился. Как закончилась панихида, направился к выходу из церкви прямо и ровно, расправив плечи, натянув маску сурового коронованного императора. Лишь Шарлотта видела его скрываемую дрожь. — Покойтесь с миром Павел Иванович, — прошептала Александра, поставив свечу. — Молю вас простить его и отпустить.