Нечестивые

— Боюсь, я согрешил. Дазай посмотрел на Достоевского и закатил глаза, протяжно выдыхая и распластавшись на неудобной кровати в камере в позе морской звезды. — Ну, да. Это, конечно, может показаться тебе удивительным, но на самом деле ты не можешь думать, что это новость для меня. Фёдор сидел, словно изящная статуэтка: неподвижный, с аккуратно сложенными на коленях ладонями, в меру расслабленный и с нежным изгибом бровей. Если Дазай являлся примером обладателя лисьей харизмы, то Достоевский был словно ожившее видение: даже с грязными, сальными волосами он представлял собой неземное явление, с лепестками ресниц, полуприкрытыми глазами и безмятежным выражением лица. Дазай, однако, не купился. Да и вряд ли кто угодно, кто знал бы о действиях Демона Фёдора, смог бы. Вместе с изяществом и нежностью шла резкая, холодная опасность, вместе с мягкими интонациями – угроза. Фёдор вздохнул так, будто нёс на себе вес всего мира, неподъемную тяжесть мученика. И, справедливости ради, по мнению Достоевского так и было. — Однако перед тем, как попасть сюда, я смог исповедаться со священником. Теперь же я в этом месте наедине с тобой, и мои грехи все продолжают накапливаться, Дазай. Это может стать невыносимым. Достоевский, очевидно, подводил Дазая к какой-то мысли. Осаму, для которого естественно со скоростью света перебирать возможные выводы и последствия, приподнял брови и насмешливо оскалился. — Ты что, хочешь теперь мне исповедаться? Разве это не идет вразрез твоей идеологии? Ведь я грешник, каких поискать. Фёдор едва различимо дернул уголками губ в ласковой улыбке, он выглядел одухотворенным и одновременно смиренным, как и всегда. Дазаю это было противно, и он не видел причин это скрывать, так что скривился и сморщил нос. — Ты – все святое и непогрешимое, все жестокое в своей божественности. Твой дар – благословение, и оно равняет тебя с неземным. Телесность для тебя – оковы, и для меня было бы великим счастьем поведать тебе свои грехи, ведь только ты способен их понять и принять, Дазай-кун. Позволишь ли ты мне эту милость? Дазай не сдержал дрожь отвращения и драматично фыркнул. — Боже, ты не мог звучать еще более жутко? Умеешь же ты вызывать мурашки даже через стекло. — Боюсь, один из моих грехов заключается в том, что я хотел бы вызвать твои мурашки в состоянии интимной близости. — Опять! Оставь ты свои фантазии при себе! – противно закричал Дазай и заткнул уши, дрыгая ногами, но быстро успокаиваясь. – Не хочу я это слышать! — Ты – святая вода, неприкасаемый и утекающий сквозь пальцы, и, как и все человеческое во мне, осквернить тебя – это мое величайшее желание, – продолжал Фёдор, не обращая внимания на выверты Дазая. Он выглядел спокойным, но глубоко печальным. Тоскующим. В голосе Демона Фёдора слышалась именно что тоска. — Меня называли Демоном вундеркиндом, Фёдор. Я убивал, крал и лицемерил, я пытал людей, неужели моя способность снимает с меня все эти грехи? Не будь дураком! – раздраженно сказал Дазай и приподнялся на локтях, чтобы посмотреть на Фёдора через стекло. Зря он это сделал. Фёдор смотрел на него такими тихо задумчивыми глазами, что Дазай тут же застонал от разочарования, снова откидываясь на кровать. — Конечно же нет. Ты, мой дорогой Дазай, не человек вовсе, ты – зверь, весь кровь и жестокость, по какой-то ошибке оказавшийся в живом и дышащем теле. Однако несмотря на все твои прегрешения, несмотря на монструозность и тьму, Господь благословил тебя самым добрым даром, великим даром, что способен, пусть и временно, очистить одним лишь прикосновением рабов Божьих от их самой ужасной скверны. Словно Серафим, ты сжигаешь мрак их грехов, как продолжение Его, – Фёдор выглядел таким умиротворенным, что Дазая тошнило. Демон прижал ладони к груди и возвёл глаза к небесам. – И пусть это ограничивается прикосновением, я уверен, что лишь оковы твоего бренного тела мешают тебе постичь собственный потенциал. Дазай по-детски захныкал и побился затылком о кровать. — Господи, Фёдор, я от твоих речей повеситься хочу. — Ты всегда хочешь повеситься, – невозмутимо ответил Достоевский. — Семантика! Достоевский наконец замолчал, и Дазай вздохнул с облегчением. Он слегка порезал на кровати, непроизвольно выгнувшись в спине на пару секунд, и нашёл удобную позу, снова став неподвижным. — Дазай-кун. — Ну что ещё? – капризно спросил Осаму. — Боюсь, я снова согрешил. Дазай мученически вздохнул и возвёл руки к потолку, будто пытаясь понять, есть ли там хоть что-нибудь, за что можно было бы зацепиться и повеситься на собственном воротнике. Видя, что его вынужденный собеседник не отвечает, Достоевский покачал головой и печально прикрыл глаза, снова их приковывая к Дазаю. — Прелюбодеяние становится частым моим прегрешением, когда я мыслю о тебе, Дазай-кун, – Достоевский звучал совершенно огорченно и задумчиво, после чего закинул ногу на ногу. Дазай помассировал переносицу. — Видишь ли, несмотря на то, что я проводник Воли Божьей, сам я жалок и немощен, как и все его рабы. Я поддаюсь порокам, как бы мне ни хотелось обратного. Но что же я могу поделать, если смотрю на тебя, Дазай-кун, и вижу видение, что так хочется спустить с небес на землю? Если я хотел бы видеть тебя окровавленным, на грани потери жизни, потерявшим всю борьбу в твоих прекрасных глазах, только молящий меня об освобождении? Что же я могу, в конце концов, сделать, если все, что я хочу при виде тебя, – это давить, ломать и нежно держать в руках разрушенные мной осколки? О, как я хотел бы стать тем, кто прижимает к себе твое ослабленное тело, утирать твои слезы, ласково, любовно, и продолжать брать, брать и брать, пока не останется ничего, кроме обнажённой гнили и святыни твоей души... И о, какое это мучение. Дазай содрогнулся. Он не был уверен в том, от чего. Он сохранял лицо пустым и расслабленным, но ногти впились в ладони, а костяшки побелели. Голос Достоевского на протяжении всего его монолога был тихим, темп речи – размеренным. Сам он, казалось, разговаривал либо сам с собой, либо обращался к богу, какому – черт его знает. Не то чтобы Дазая вообще это волновало. — Бога нет, – резко сказал Дазай. – Если бы он был, нас с тобой бы не существовало. Мы – все мерзкое, подлое и грязное, на что вообще способно человечество. Вся твоя религия – социальный конструкт, чтобы пудрить людям мозги и их контролировать, и гроша ломаного не стоит. Типично, большие дяденьки играют во власть и пытаются заманивать мифическим очищением, потому что страх неизведанного – а именно того, что будет после смерти – является естественным. Кто ж не хотел бы покрыть все выходы и заранее раскаяться, чтобы не попасть в несуществующий ад? Вечные мучения? – иронично улыбнулся Осаму. Его глаза оставались пустыми и холодными. Достоевский молча позволил ему говорить и любовался. Он тихо сидел несколько минут, после чего прикрыл глаза и выдохнул. — Боюсь, я снова согрешил, Дазай-кун. — Господи! Это никогда не закончится! – взвыл Дазай. — Не упоминай имя Господа всуе. — Да пошли вы к черту! Оба! – закрыл руками лицо Осаму. Достоевский лишь любовно улыбнулся. — Боюсь, я никогда оттуда и не уходил.