брусничное варенье

      Лес для Джисона — дом.              Мрачный, холодный, порой жестокий, но всё же — дом.              Джисон живёт в нём столько, сколько себя помнит. Порой в памяти всплывают отрывки прошлой жизни — те, где он, ещё мальчишкой, носился с друзьями по широким улицам их деревни, распугивая соседских кур и убегая от гусей, но все они такие расплывчатые, такие эфемерные, что Джисону порой кажется, что всё это — лишь выдумка.              Игра его собственного воображения.              Джисону хорошо и в лесу. Он обратно совсем не хочет.              Людей он видит редко, лишь тогда, когда выбирается в ближайшую деревню за чем-нибудь, чего самому не достать, и тогда люди на него косятся, шепчутся, морщатся при виде него.              Как лицемерно.              Сами же к нему и идут, когда беда стучится в двери. Просят и зелье от простуды, и порошок для того, чтобы раны залечить. Лебезят, улыбаются, предлагают сребреники.              А Джисону что? Он помогает. Ему не сложно, да и жить же надо на что-то. Одежду покупать. Иногда — сладости. Вот только каждый раз, когда люди приходят и он соглашается помочь, слухи о нём лишь сильнее разносятся по округе.              Их приносит с собой ветер, мрачным, хриплым голосом в уши.              Ты не нужен им.              Ты не нужен им.              Колдун.              Зло.              Джисон тогда запирается в своём доме, скукоживается под одеялом, грызёт ногти (дурацкая привычка) и старается не заплакать; он привык к одиночеству, но смириться с тем, что тебя ненавидят — всё ещё тяжело. Не будь Канхо таким… А впрочем… Это всё в прошлом.              И Джисон совсем не скучает.              

***

      Лес для Джисона — дом, и дом этот гостей не любит.              Новость о том, что в его землях — чужак, приносит ветер. Играет в волосах Джисона, пока тот собирает травы для отвара, путает пряди, и шепчет на ухо «чужак, чужак, чужак», а затем затихает в еловых ветвях.              Джисон хмурится, прислушиваясь.              Лес дышит.              Едва слышно, так просто не заметишь, но Джисон здесь так, так долго… Он замечает. Слышит, как вдалеке ступает человек, и сердце его тревожно бьётся. И слышит Джисон, как лес от этого дышит тяжелее, напрягаясь всей своей сущностью, ибо чужаки ему не нравятся.              Он играет с ними, путает тропинки, заводит в болота, ведёт к погибели. Не каждый деревенский, что к Джисону ходил, до него дошёл. Если лес захочет — так и сгинешь средь густой травы, распугав предсмертным криком стаю птиц на ветвях, и будут тебя оплакивать родные, и будут проклинать и лес, и Джисона, и всё сущее, да только ничего уже не поделать.              Лес — своенравный.              Джисон ему обычно не мешает. Да и не в его это силах, если так подумать. Каждый раз у него сердце болит, когда он слышит, как где-то среди деревьев плутает человек, вот только пойти на помощь — задачка трудная. Он в этом лесу и хозяин, и заложник. Захочешь спасти — и сам пропадёшь. Джисону от этого горько до слёз, но таковы условия.              И он бы и в этот раз сделал вид, будто ничего не слышит, да только сердце человеческое бьётся сильно, гулко, и Джисон понимает — зла в нём нет, сердце болит и плачет, ищет помощи, и Джисон знает, у кого.              У него.              Человеческое сердце молит его о спасении.              И Джисон, бросив на землю корзину, шепчет:              — Проведи к нему. Или сам пойду. Умру, но пойду.              Лес ворчит, но отступает. Джисон кидается вглубь, позабыв и о травах, и о том, что хотел сделать; спешит на стук чужого сердца. Трава под ногами шуршит — лес почти весь пожелтел, под ногами — разноцветный ковёр. Джисон раскидывает в сторону листву, спотыкается о палки, но темпа не сбавляет; лес в любой момент может передумать, и тогда и он, и человек — оба погибнут.              Умирать Джисону не хочется.              Стук всё ближе и ближе, вот-вот встретятся; Джисон замирает, прислушиваясь, и бежит к поляне. Летом на ней — самая сладкая земляника. Сейчас — растерянный парень.              Замер, бедный, озирается кругом, понять не может, куда пришёл. Джисон его понимает. Шёл, поди, по тропинке, все места, кажется, знакомые, а надо же — заплутал. Но не его это вина. Если б Джисон не попросил, если б не откликнулся на зов сердца, так бы парень и пропал.              — Эй! — Джисон окликает его, замирая у края поляны, и парень испуганно оборачивается.              Красивый. Не удивительно, почему лес взъелся.              Парень молча смотрит на него, всё ещё напуганный, но старается держаться уверенно. Джисону смешно с того, как он плечи расправляет, словно пытается сделаться больше, мощнее. Глаза у него — чёрные, кошачьи. А губы… В деревне, небось, все венки в воду для него пускают, надеятся, что он подберёт, да принесёт. Но Джисон видит, чувствует — не занято его сердце, и от этого осознания дрожь пробегает у него по спине.              Венки, гадания, чужие пальцы, смявшие цветы…              Он качает головой, прогоняя воспоминания, и осторожно ступает вперёд.              — Ты деревенский?              Парень кивает, и Джисон слышит, как сердце его успокаивается. Видимо, понял, что нашёл того, кого искал.              — С чем пришёл?              — Мой брат… — парень говорит тихо, опускает голову вниз, на секунду, и Джисон видит, как он сжимает кулаки, пытаясь сдержать слёзы. — Мой брат заболел. Говорят, ты любой недуг вылечить можешь. Вот, пришёл о помощи просить.              — Как тебя хоть зовут?              — Минхо.              — А я Джисон, — Джисон улыбается. — Ну, пойдём. Найдём для твоего брата лекарство.              Минхо спешит за ним вглубь леса, следует по пятам. Джисон слышит его шаги — неуклюжие, человеческие, и лишь улыбается про себя. Такие эти люди забавные.              Но ты же тоже человек.              Лес шепчет ехидно и дерзко, словно издеваясь, и Джисон отмахивается. Может, человек, а может, как говорят — чудовище, да какая уж разница, если он здесь навсегда и пути обратно у него нет; в лесу плевать, кто ты, и Джисона это устраивает. Он ведёт Минхо туда, где оставил корзину, забирает её с собой, а затем, приведя в дом, кивает на один из стульев, достаёт из шкафа кружки, снимает чайник с печи, и спрашивает:              — Ну, что там с братом твоим?              — Заболел, — Минхо шмыгает носом и осматривается вокруг.              Дом у Джисона — не царские хоромы, да и к гостям он не то чтобы привык; под потолком — вязанки с травами сушатся, на полу — пыль, которую он всё никак не выметет, потому что дел много. Осень такое время, что забот полно: надо и к зиме подготовиться, набрать трав полезных, и припасы заготовить, и с хандрой как-то справиться. Джисон в это время рано утром уходит и возвращается лишь под вечер, сил никаких нет, но теперь, когда Минхо сидит и глазами по сторонам лупит, жалеет, что отложил уборку.              Вот же.              — Ты случайно не юродивый? — он фыркает, разливая по кружкам чай.              — Что?              — Ещё и со слухом проблемы, — Джисон вздыхает и закатывает глаза. — Я спросил, что с твоим братом случилось. То, что заболел, это я и так понял.              — А, — Минхо обхватывает пузатую кружку ладонями, делает глоток и морщится, — Кашляет. С носа течёт. Жар. Деревенские знахари не помогают, сказали, что тут только… Ну, это поможет.              Это.              Джисон усмехается, качая головой.              Сколько живут рядом, а они всё слово «колдовство» произносить боятся, словно оно проклятое.              Ну ладно, не ему их судить.              — Понял. Жди.              Джисон напевает под нос, пока готовит порошки и отвары, заворачивает всё в ткань, укладывает в маленькую корзинку. Готовит с запасом, чтобы Минхо не таскался за добавкой; он накладывает чары, чтобы не испортилось ничего, поворачивается к Минхо спиной, чтобы тот не видел колдовства, потому что знает — магия людей пугает. Тянет и пугает одновременно. Такая красивая, такая завораживающая, дающая власть и отбирающая жизнь, беспощадная и не прощающая ошибок.              Уж Джисон-то знает.              Он провожает Минхо до кромки леса, туда, откуда виднеются огни деревни.              Вечер вступает в свою силу, солнце стремительно катится за горизонт, ещё немного — и наступит ночь, и Джисон, передав Минхо корзинку, говорит:              — Деньги твои мне не нужны. Для меня платой будет то, что твой брат поправится.              — Но как же… — Минхо хмурится, мнёт в руках маленький мешочек, в котором гремят монеты, и Джисон взмахивает ладонью.              — Разговор окончен. И да. Больше так глубоко в лес не таскайся. Ты ему не по нраву.              Он смотрит, как Минхо, быстро кивнув, удаляется. Слышит детский смех, разговоры людей, и сердце его до боли сжимается, вспоминая всё то, что было раньше, но прошлого — не вернуть, а Джисону и в лесу хорошо.              Скрываясь за деревьями, он не видит, как чёрные глаза человека внимательно за ним следят.              

***

             Минхо — это какая-то напасть на джисонову голову.              Наказание за грехи, не иначе.              Он таскается в лес, блудит среди деревьев, и Джисон, ох, Джисон честно старался на его зов не отвечать, но не выходит. Тянет к нему, как магнитом, и Джисон не знает, что же с этим делать.              Сначала Минхо просто у опушки болтался. Лес принёс Джисону новость об этом, издеваясь, и Джисон, испугавшись, что лес Минхо к себе заманит, поспешил к нему. Тот стоял с корзиной в руках, тяжёлой и большой, и увидев Джисона, смущённо вздохнул:              — Вот, еды принёс. Ну, в благодарность. Ёнбок-и поправился. Спасибо.              Наверное, ошибкой было эту еду брать, но пахло от корзинки так вкусно, так аппетитно, что Джисон не удержался; он хоть и жил один долгие годы, а с готовкой так и не подружился, а Минхо притащил и пирожки, и мясо… Что ж, у всех есть свои слабости. У Джисона вот еда.              Он умял пару пирожков на той же опушке, усевшись на холодную землю, пока Минхо тёрся рядом, вздыхая и потирая руки, и Джисон не выдержал. Зыркнул на него, надеясь, что выглядит угрожающе (судя по смешку, слетевшему с чужих губ — ни капли), и спросил:              — Ну, чего хочешь?              — Да ничего, — Минхо пожал плечами, глядя куда-то в сторону, и пробубнил: — Просто интересно…              — Что интересно?              — А ты как колдовать научился?              Джисон в ответ лишь рассмеялся.              Научился.              Слово такое смешное, будто колдовать — то же, что супы варить.              С этим родиться нужно. Магия кого попало не выбирает, но и у неё случаются осечки, и Джисон, как ему кажется, одна из них. Но изгнать из себя магию невозможно, и приходится жить. Мириться с ней. Пытаться подружиться. Взрослеть. И принимать решения, всегда помня о том, кто ты такой.              Однажды Джисон забыл…              Лес за окном недовольно шумит.              Минхо снова пришёл.              Обмануть лес — задача непростая, но Джисон, после того, как Минхо, в попытке найти его, снова начал среди деревьев плутать, пытаясь отыскать заветную тропинку к его дому, наложил на него чары, чтобы тот не терялся, и лес, хоть и старался его заманить в болота, утопить, погубить, сделать этого не мог. Однако Джисон знает, что однажды, если Минхо не прекратит, у него получится. Чары сильны, но и лес — не слабак, а Минхо ему ой как не нравится, так что однажды…              — Я тебе что говорил? — он выходит из дома, недовольно глядя на Минхо, мнущегося у порога. — Ты зачем сюда ходишь?              А то ты не знаешь, Джисон. К тебе, к тебе мальчишка ходит. Прям как ты ко мне когда-то. Помнишь?              Сердце у Джисона тревожно колотится, когда слышит он не просто шёпот, а голос — давно знакомый, но почти позабытый. Злой, отчаянный голос, напоминающий об ошибках и сулящий лишь неприятности. Отмахивается от него, как от мухи, и старается не показывать, как сильно испугался.              Прошлое всё настойчивей стучит в двери.              — Зима скоро, — Минхо чешет затылок, а на щеках — румянец.              И Джисону плохо от этого, и хорошо одновременно, потому что он и сам краснеет, идёт весь маковым цветом, когда видит, что Минхо с собой тулуп притащил, а к нему — кушак. Сердце у него снова бьётся, только не от тревоги, от радости. Минхо решил, что Джисону зимой носить нечего.              Одежду принёс.              Позаботился.              Джисон от этой мысли весь красными пятнами идёт, румянец не только щёки греет, всё тело словно жаром обдало.              Глупый, глупый деревенский мальчишка, а Джисон — ещё больший глупец. Не надо было позволять Минхо приходить, и чар накладывать не надо было, потерялся бы, да и чёрт с ним, но Джисон так не может.              Приходил и встречал, показывал места разные, тайнами делился. Слушал, как в деревне дела. И ловил на себе взгляды горячие, как румянец на щеках, и дарил такие же в ответ. Потому что от Минхо, от голоса его, от его взглядов, даже от дыхания — всё в Джисоне замирало в ожидании.              Только ждать ничего не нужно было.              Нельзя.              Лес для Джисона — дом, а для Минхо дом — деревня, и они не должны сходиться, не должны встречаться. Минхо среди деревьев делать нечего, разве что дичь ловить, да по птицам из лука стрелять, в попытке поймать, что посытнее, а не сбегать к колдуну в его дом. И Джисон хочет его оттолкнуть. Хочет накричать, разозлиться, сказать, чтобы ноги Минхо больше рядом с ним не было, да только не может он.              До боли в груди его терзает мысль о том, что они не увидятся больше, и он подпускает Минхо всё ближе и ближе. Наливает чай, угощается принесёнными пирожками, меряет тулуп, подвязывая его кушаком, и сердце его обливается кровью, когда ведёт он по неровным стяжкам вышитых узоров, а затем видит пальцы Минхо — всё в уколах от иголки. Тот прячет их, поджимает, но у Джисона глаз зоркий, и он знает, что Минхо ночами не спал, вышивая, занимаясь «девичьим» делом для того, чтобы порадовать, и от этого ещё тяжелее.              — Спасибо, — он шепчет едва слышно, пряча глаза. — Очень красиво. Мне нравится.              Минхо в ответ улыбается, пожимает плечами, словно говорит «да пустяки», только это не пустяк совсем.              Это ухаживание.              И Джисону с этим нужно что-то делать, пока не пропали они в этом оба, пока лес, разъярившись, не сгубил их. На себя Джисону плевать — значит, такова судьба, может, ему уже пора на покой уйти, воссоединиться с землёй, попасть в вечный мрак, да так там и остаться, но Минхо…              У Минхо вся жизнь ещё впереди.              И Джисон её отнимать не намерен.              Хватит с него этого.              

***

      Поцелуи сладкие и терпкие одновременно.              Минхо прижимается к Джисону, держит его руки в своих, и целует; Джисон слышит, как колотится его сердце, или это его собственное?              Да какая разница.              Он скользит кончиками пальцев по чужим щекам, потерявшись; колени едва ли не подгибаются от того, как всё это сладко и запретно, и как же сильно он этого ждал, как надеялся, как хотел и мечтал. У Джисона в голове вихрем кружатся мысли, скачет пульс и сбивается дыхание, ещё немного — и он сгорит на месте от лихорадочного огня, текущего по венам.              Губы у Минхо — поцелуйные. Нежные, мягкие, сладкие и вместе с тем с кислым привкусом брусничного варенья, которое он сам же Джисону и принёс.              Они пили чай, и Джисон всё думал о том, как сказать Минхо, что приходить не нужно; он это сделать пытается вот уж как несколько месяцев, уж зима на дворе, и леса не нужно, чтобы заплутать — тропки под слоем снега скрыты, так и не поймёшь, куда идти, а Минхо всё таскается и таскается, и Джисон его, если честно, ждёт. Ждёт так сильно, что самому дурно становится.              Забрал Минхо его сердце и сам того не знает.              Чай закончился, Джисон отошёл, чтобы новый налить, а Минхо поймал его. Прижался со спины, губы свои опустил на шею, выцеловывая нежную кожу, и зашептал:              — Ты мне нравишься. Нравишься, Джисон. Я места без тебя не нахожу. Знаю, что ты меня прогнать пытаешься, только я не ходить не могу, я без тебя не могу.              Сердце Джисона плачет, ревёт внутри. Он разворачивается, глядя Минхо в глаза — чёрные, но если присмотреться, то внутри там целое звёздное небо, и Джисон в них проваливается. Проваливается в эту темноту, даёт волю чувствам, и жмётся губами к губам, всхлипывая; он мечтал о поцелуях с Минхо, думал и гадал, как же это будет.              Оказалось: терпко и сладко, с привкусом брусничного варенья, и до боли в сердце приятно.              Он цепляется за руки Минхо, прижимается поцелуями к костяшкам, едва ли не плачет, потому что знает — им нельзя.              Как бы не хотелось, как бы сердце не болело — нельзя, и всё тут.              Лес за окном воет страшно, злой, разъярённый; ветер гудит у него в ветвях, и Джисону страшно. Не за себя. За Минхо. Он отталкивает его от себя, чувствует, как сжимается горло, предвещая слёзы, и шепчет:              — Уходи. Уходи и не возвращайся. Не хочу тебя видеть.              Минхо смотрит на него едва ли не плача, пытается что-то сказать, но Джисон непреклонен — выталкивает его за порог, всучивает его тулуп, и когда Минхо, сгорбившись, исчезает за деревьями, умоляет:              — Пожалуйста, проведи его до деревни. Я прошу тебя. Больше не буду с ним видеться, только пусть он живой останется.              Сердце у него замирает, ожидая ответа, и когда лес уступчиво гудит, соглашаясь, Джисон выдыхает.              Пусть с разбитым сердцем, но Минхо вернётся домой живым.              А большего Джисону и не надо.              

***

      На летнее солнцестояние девушки плетут венки, бросают в воду.              Джисон смотрит на них издалека, улыбается и щурится, когда Соён подходит ближе, тянет к себе: пойдём, пойдём с нами. Джисону это не нужно, суженую или суженого искать он не хочет, но в общем веселье, разрумянившийся и счастливый, окружённый искристым смехом и уговорами, бросает венок и смотрит — тот плывёт вдоль по реке, а затем…              Канхо ловит его венок.              Тянет на себя, склонившись над водой, и сердце Джисона бьётся быстрее. У Канхо чёрные, как ночь, волосы и добрая улыбка — он для Джисона как старший брат, да только чувства к нему у Джисона совсем не братские.              Джисон о них и думать не смеет, корит и ругает себя всякий раз, когда взгляд на губах парня задерживается, и всё же тает весь изнутри, когда Канхо зовёт его с собой на охоту или прогуляться. Он к нему ластится, как котёнок, едва ли не в рот заглядывает, и Канхо наверняка заметил, и от этого стыдно-стыдно, но если он не говорит ничего, то может…              — Ну, чей же я суженый? — Канхо подходит ближе, держа венок в руке, и девушки выталкивают Джисона вперёд, под всеобщее хихиканье.              — Это… Глупость просто, — он неловко трёт шею, отводя взгляд, и краснеет от смущения.              — Ну почему глупость. Раз венок твой подобрал, значит твой я суженый. Пойдёшь со мной через костёр прыгать?              Сердце Джисона замирает, а затем трепещет от радости.              Вспышки костра, рука об руку, песни до рассвета и неловкие поцелуи — Джисону казалось, что он всё это забыл, а нет, память его не подводит. Не забыл он, как сильно был влюблён, и как больно ему было, когда любовь его растоптали. Как болело в груди и слёзы жгли глаза, когда увидел он Канхо с Соён — целовались на виду у всех, позабыв про стыд, и как закричал Джисон от злости, и проклял.              Ненавижу тебя. Ненавижу. Всегда со мной будешь, предатель, привяжу так, что не отвяжешься.              И упал Канхо на землю, и люди вокруг посмотрели на Джисона так, словно не жил он все эти годы с ними — смотрели на него, как на чудовище, диковинку, и Джисон сбежал в лес. Один, без ничего, убежал, прячась, да так там и остался.              Казалось бы, в одиночестве. А нет.              Канхо был с ним. Привязал Джисон его дух к себе, и с тех пор Канхо шумел в ветвях деревьев древнего леса, пугал заблудших по грибы, уводил в болота и всё напоминал Джисону о том, что он сделал.              Джисон пытался забыть. И тогда Канхо напоминал очередным предсмертным криком заблудшего путника.              Сам Джисон виноват в том, как живёт, и в том, что любви ему теперь — не видать. Только лес и одиночество.              

***

      Джисон просыпается ночью в холодном поту.              Что-то не так.              Что-то случилось.              Он садится на кровати, оглядываясь вокруг сонно, и прислушивается: в доме тихо, как и за окном, да только беспокойство внутри закручивается тугим комом, так, что больно становится, и тогда он понимает.              Сердце человеческое в лесу бьётся и плачет. Ищет его. Зовёт.              Минхо.              Минхо в лесу.              Джисон наспех вдевает ноги в бурки и спешит на улицу. Лес спокоен. Ему кажется, что все звуки пропали — ноги тонут в снегу, а шума нет, и Джисон понимает: Канхо его к Минхо не пропустит, не даст спасти, не пожалеет его, и Минхо заплутает, замёрзнет, и погибнет. Может, найдёт он его по весне, а может и нет — растерзают его дикие звери, и останется Минхо лишь в его воспоминаниях.              Тошно. Джисону тошно думать об этом, не может он смириться с тем, что не услышит больше его смеха, не коснётся тёплой кожи, не посмотрит ему в глаза; месяц после того, как прогнал его, прошёл, а каждую ночь Минхо ему снился, и сердце ныло, и хотелось к нему, да только Джисон обещал, что не свидятся они больше, и обещание собирался сдержать, вот только…              Только Минхо, видимо, разлуки не вынес.              Слёзы жгут глаза, и он шепчет умоляюще:              — Всё что хочешь проси, только не убивай его. Я прошу тебя. Канхо, я прошу тебя, дай мне его спасти.              Лес молчит, и Джисон рыдает, потому что в тишине этой — ясный ответ. Не пройти ему к Минхо, не забрать, не отогреть.              Он рыщет среди деревьев в надежде, что наткнётся на след, услышит вновь, как сердце Минхо зовёт его, но в ответ — молчание, и Джисон умоляет вновь и вновь; губы от холода сводит, но он повторяет как заведённый, и лес… Нет, Канхо, всё же доносит до него свой шёпот.              Отпусти меня.              Джисон хочет сказать, что не держит совсем, только это — ложь. Обида, казалось позабытая, всё ещё жжёт сердце чёрным огнём, разъедает изнутри. Джисон не прощал, держал у себя с мрачной мыслью о том, что никто из них счастлив не будет, и раз страдает он, то и Канхо страдать будет, да разве есть в этом смысл?              Канхо предал его любовь. А Джисон его проклял.              Победивших нет.              Лишь пострадавшие.              Израненные, убитые горем и запертые в ловушке. Оба.              Он прижимается щекой к дереву, дышит тяжело и часто, и мягко шепчет:              — Я не хотел. Так любил тебя, только знал, что это всё ненадолго. Разозлился и на тебя, и на себя. Прости меня. Я больше не хочу быть несчастным и не хочу, чтобы ты был несчастен. Прости. Надеюсь, ты найдёшь своё место. И своё сердце. Дай мне найти своё.              Ветер шумит в ветвях вековых дубов, и Джисон понимает, что один. Канхо рядом нет. Больше нет.              Он слышит сердце Минхо как никогда чётко — оно стучит быстро, испуганно, и Джисон спешит к нему, прорываясь через залежи снега. Щёки кусает мороз, но Джисону всё равно.              Он бежит к своему сердцу с душой, открытой для любви.              Без обид и зла.              Чтобы снова почувствовать привкус брусники на чужих губах.              

***

      На день летнего солнцестояния Джисон плетёт венок, опуская его на голову Минхо и мягко смеётся, когда тот морщится от травинки, щекочущей нос.              В лесу тихо и спокойно, пахнет травой, влажной землёй и сладкой земляникой.              Минхо ушёл из деревни, и хотя Джисон говорил, что не надо — всё равно пришёл к нему, да так и остался. Порой Минхо был упрямым, как осёл, но наверное, это Джисону нравилось.              Все болтали, что Джисон его околдовал, да только колдовства никакого не было, потому что ни любовь, ни признание, ни верность, никакой магией не заполучить. Уж это Джисон знает как никто другой.              От Канхо вестей не было, да только Ёнбок как-то принёс им новость о том, что парень какой-то, чьи родители уехали с ним ещё давно из деревни, проснулся от беспробудного сна, и сердце Джисона быстро забилось — не убил, Господи, не убил он Канхо, лишь забрал его дух, а теперь вернул, и этого было достаточно для того, чтобы он успокоился. Разве что ночью поплакал немного — от облегчения. Всё время думал, что душегубом стал, а нет. Минхо его гладил по спине и шептал нежные слова, прижимая к себе, и Джисон взмолился, чтобы всё у Канхо было хорошо. Чтобы нашёл он того, кого предавать не захочет.              Может быть, это был не самый лучший поступок, да только искупил он его сполна, и Джисон это знает.              И знает, что не ему судьбы вершить.              И если Канхо оступится, пусть судьба решит, как он жить будет.              А Джисон будет жить свою жизнь.              Рядом со своим сердцем.