salt-n-pepper

это какой-то ужас. не прошло и двух минут с момента, как они отчалили от станции, а тилл за это время успел не только проникнуться атмосферой спешащих на работу клерков-леммингов в медицинских масках, а еще и прочувствовать на себе все прелести жизни жевательно-сминательной игрушки для собак. личные границы тилла жестки как вычерченная желтая линия перед рельсами – не переступай за неё, убьешься – а иван переступает из раза в раз, как будто бы он из фильма «клуб самоубийц». а не из научной фантастики про айдолов. эти жесткие личные границы были переступлены столько раз, сколько у кошек не хватит жизней – почему иван не указал в портфолио, что он такой плюющий на просьбы фрик?  – дай мне продохнуть, – тилл колет локтем его под ребра, отодвигает от себя. дистанция, дистанция, не потому что стыдно, а просто это как-то ну /неприлично/, как-то не по-людски. у них есть закрытые двери сразу двух квартир и перерывы на сьёмочной площадке, их вагончик для отдыха. вот чего ивану сейчас не терпится и неймется? /душный, вонючий, забитый битком вагон, наполненный извращенцами/, но самый великий извращенец среди всех топчется совсем рядом и склоняется то и дело, чтоб обтереться щекой об волосы, куснуть ухо, ойкнуть что-то в очень неподходящем /тоне/. – стой ровно, мы людям мешаем.  – а может это люди мешают мне, не подумал? – он такой всегда, и в жизни и в роли. тихий но едкий, язвительный, стоит лишь разбить его скорлупу. тилл стал бы ему перечить и огрызаться, будь он в образе, но тилл за гранью образа слишком устал для детских перепалок. полтора часа сна были рекордом этого года, обычно все сводилось хотя бы к четырём. он забыл принять мелатонин, наверное. его сонного иван тискает как только может, не взирая на пресловутые границы, словно они мелом черчены и подошвой стёрты.   «пусть играется» – думает тилл, его веки сладко слипаются, будто мёдом намазаны. он, стоя, впадает в какую-то неглубокую фазу сна, намертво вцепившись в поручень над башкой. просто так играться ивану скучно и дело начинает пахнуть жареным очень скоро,– женский голос в динамике объявляет станцию, находящуюся всего в двух от той, на которой тилл позволил себе погрузиться в дрёму, а иван уже лезет ему в передний карман на джинсах и кончиками пальцев тычет в… о, боже.  тилл весь дергается, как поджаренный на электростуле.  – блять, – шипит через зубы. – люди.  у ивана на лице ни стыда, ни совести, ни единой мысли, которую могли бы всосать через черные дыры зрачков глаза, чтоб обработать в крохотном мозгу размером с грецкий орех. за что это наказание. самая худшая часть – тилл прекрасно знает, что сам ломается. рамки приличий рядом с этим фриком трещат как косточки футболистов. самая ебанутая вещь, произошедшая за последние годы – но тиллу как будто даже хочется /жить/, а не попросту дотянуть до дома, сладко заливаясь в мечтах об отдыхе черным кофе в прикуску с сигаретой.  – ну и что тебе люди, а? что-то скажут? выгонят? – проезжается холодным носом по красному от духоты уху, выдыхает пар. везде горячо, конденсат на окнах, а людей больше и больше, как редек в бочке, сдавливаются тушами будто бы в брикет спама. – ты главное будь потише. уши везде, санбэ, единственная проблема. это же тебе так стыдно, да?  это не то слово «стыдно», не подходящее. тилл давно разучился испытывать стыд, в издержку своей профессии – его лицо не краснело, о нервном смехе или плаче можно было и не мечтать. он даже не разучился, а попросту забыл – и вот ему напомнили, что так можно. это чувство действительно притупляется, когда за год ты сотни раз целуешься и имитируешь секс с людьми, никак тебе не близкими в личной жизни, на глазах у десятков таких же не связанных с тобой в личной жизни людей, чтоб на это потом глядели миллионы /ну вот вообще/ не связанных с тобой в личной жизни людей.  хорошо. столкновение с диким неугомонным выблядком без тормозов сильно отличается от написанных кем-то другим выверенных сценариев сладких доррам. разительно отличается. в конце-концов, толпа оттесняет их к стенке, когда у тилла из потной руки выскальзывает поручень – они с иваном погребаются в людском море и их прибивает к берегу. видимо, судьба смиловалась над тиллом в какой-то степени – вальсирование по вагону и перепихивание с человеческой массой в час пик привело к тому, что у стенки зажало ивана. вот так удача, можно забыть о – наглая ложь – досадном инциденте. зажатый иван скребется щенком, в попытках отодрать себя от стены и вдохнуть микробную углекислую духоту во все лёгкие. тилл помогает ему, двигая спиной кого-то позади на пару спасительных сантиметров.  – это всё ещё лучше, чем пробки терпеть? – спрашивает тилл, и иван любит когда у него такая издевательская улыбка, кивает, почти не слушая. он бы на всё кивнул, что тилл ему говорит. одержимый.  – зато это редкая возможность, когда ты трогаешь меня на людях.  тилл почти прирыкивает в отчаянии, понижает голос до усталого злого шёпота, чеканя каждое слово в ухо ивана напрямую. – я и так трогаю тебя на людях. просто ты хочешь слишком /личных/ прикосновений на людях. ты будто на улице вырос.  – а если и вырос, тогда оправдан?  – не оправдан. ты просто дикий, – он дикий, в точку. дикий, как пахнущий мясом цветок, приманивающий своим запахом насекомых. тилл всегда отрицает, но никогда не сопротивляется. возможно, ему хочется научить чему-то, будто на съемочной площадке. вбить в голову установки, которые нарушает сам, поддавшись чужой бесстыжести.  он едет крышей и съезжает теплыми пальцами по горке выпирающей бедренной кости ивана под его длинным худи и не слишком туго затянутым ремнем. он помнит, что где-то над левой косточкой у ивана остался синяк от слишком сильной хватки. это же как надо его сжать…  – тихо? – иван смотрит через плечо, обе ладони все ещё прижаты к стене, словно он преступник. у него непроглядные глаза, как в японских хороррах про не-мертвых. – моя очередь вести себя тихо, тилл?  – ты сам это сказал, – тилл мямлит в его капюшон и в этот момент парочка новых людей запихивает себя кваситься в бочку под завязку забитого вагона, и тилла вдавливает в ивана с такой силой, что перед глазами красное. может, просто воздуха не хватает. нет, серьезно, в метро пора ввести ограничения. /жесткие/ ограничения, а не как у тилла с этим бесом.  – читал страшилку про семью блинчиков? – выдыхает задушенный иван, его потная челка липнет ко лбу, глаза выглядят даже тупее прежнего. – вот мы сейчас в похожей ситуации, как под гидравлическим прессом. зато санбэ от меня больше не отлепится никогда.   – господи упаси, это твоя отличительная черта. иван икает парой смешков. его кожа за ушами пахнет лимонным мылом и выпечкой – какой-то пробник гурманских духов, так вкусно, что надо бы подогнать ему полноразмерную версию как-нибудь в скором времени, если он до этого времени не проест тиллу плешь на темечке. остановившиеся было на секунду пальцы возобновляют спуск к содержимому черных трусов и согнутый большой палец тилла /так хорошо/ надавливает на клитор, что иван глотает задушенный визг, испугавшись чужого взгляда. типа держит себя в руках, не надо читать нотации, когда будут наедине. «да не буду грязными пальцами после метро лезть внутрь, господи, когда уже успел стать таким же ебанутым. руки хотя бы надо помыть» – тилл выдыхает неозвученные мысли. его свели с ума в прямом эфире – сухие факты. под всевидящим оком камеры иван дёрнул его за рукав и свалил в вечно возбужденное помешательство. тилл даже думает, удастся ли выкроить время, выбежать из метро на следующей, закрыться где-то в кабинке мака и надрочить ивану на его тупое, бесячее лицо, всегда готовое принять на себя его сперму и ленивые, сонные поцелуи в виски и щёки. отлизать ему жадными мазками языка и выдернуть из кабинки сразу после оргазма, пока у ивана дрожат ноги и он нелепо подтаскивает не затянутые поясом джинсы вверх.  это будет так освежающе – тилл фантазирует об иване, пока его сочащийся слюной рот прижат к плечу ивана – не слишком ли много ебаного ивана на один квадратный сантиметр жизни тилла? иван растекается из-за нехитрых прикосновений, пытается держать каждый свой всхлип в себе, жмурится как от вспышки. тилл сходит с ума, ему нужно что-то сильнее мелатонина, раз он считает этого помешанного, извращенного фрика милым и радуется его присутствию рядом, так рядом, что почти кишки лезут через рот.  если честно, по ощущениям ему скоро раздавит член об эту худую жопу, но он трется с отчаянием не стерилизованного щенка, почти выпадая из мира, забирая с собой лишь ивана, давит ему на отдающий тягучей как патока болью синяк на талии, и почти умоляет «выйдем на следующей, пожалуйста». можно даже не в макдональдсе, можно в туалете метро – тилл не делал такого с первого курса университета, у него наверное действительно отрубился мозг от кислородного голодания в этой бане – и он вдыхает как рыба, попавшая на сушу, когда они проезжают какую-то станцию, на которой выходит чуть ли не половина всего вагона, и заходит всего несколько человек. человеческая масса выдавлена из тюбика открывающихся дверей. становится просторнее. становится страннее быть прижатыми друг к другу вплотную. тилл аккуратно /он надеется аккуратно/, вытаскивает руки из под чужой одежды и поправляет ивану толстовку, отодвигается от него и иван наконец-то в состоянии повернуться лицом к лицу.  забытое чувство, когда в глотке пересыхает, а сердце колотится быстро-быстро, скачет по грудной клетке как кузнечик и падает в желудок. иван смотрит на него, довольно улыбаясь, как будто поевший сметаны кот.  – прерванный половой акт. зато не забеременею от пальчика.  – да заткнись, – тилл закатывает глаза и тащится на освободившееся сидение. ему нужно прикрыть промежность учебной сумкой, которую он таскает на работу уже года четыре. ему нужно посидеть тут две их оставшиеся остановки, потому что ноги его не держат.  и конечно же этот фрик иван идет за ним как хвостик, приземляя себя на сидение по соседству.