Границы инстинкта

Они не шли по одной стороне. Никогда.   Ханма раздражал Доракена своей ухмылкой, своей расхлябанной походкой, тем, как, казалось, ему плевать на правила. А Доракен бесил Ханму своей серьезностью, своей силой, которая не требовала показухи. Они оба знали, что оба альфы — и что между ними рано или поздно что-то сломается.   Доракен всегда был для Ханмы как якорь раздражения. Большой, спокойный, уверенный — и это бесило. Потому что рядом с ним Ханма чувствовал, насколько сам он раскален, разболтан, нестабилен.   Это случилось после столкновения банд. Неофициальная встреча. Ни драк, ни угроз. Только разговор. Но по итогу в комнате осталось слишком много феромонов. И слишком мало кислорода.   Ханма заявился в квартиру Кена, словно они близкие друзья, которые вместе сейчас обсудят какие-нибудь проблемы и после под хороший боевик вместе разделят ужин из доставки.   — И какого хрена ты здесь забыл? — возмутился Рюгуджи, когда открыл дверь незваному гостю.   — Уже нельзя к тебе вломиться? — усмехнулся Шуджи, обходя Доракена, чтобы пройти в квартиру. — Всего лишь хотел сказать, что босс хочет встретиться с Майки, чтобы сгладить углы.   — А причем здесь я?   — Потому что ты его заместитель, — все с той же усмешкой произнес Ханма, усаживаясь на диван.   Доракен стоял в проходе, уставившись на него с прищуром. Было в голосе Ханмы что-то издевательское… но не совсем. Как будто за этой ухмылкой пряталось другое — то, о чем оба молчали уже давно.   — Ты пришел об этом сказать? Или опять затеял какие-то игры?   Шуджи ухмыльнулся еще шире, вытянул из кармана зажигалку, пощелкал ею и остановился, взглянув на Кена снизу вверх.   — А если я просто соскучился?   Тишина зависла в воздухе. Доракен не ответил сразу. Прошел вперед, остановившись перед диваном.   Они смотрели друг на друга долго, слишком пристально, слишком внимательно. Взгляд Ханмы медленно соскользнул с глаз на губы. И больше не поднялся.   Это началось как обычно. С насмешки. С фирменной полуулыбки Ханмы, в которой всегда было больше агрессии, чем веселья.   — Ты бесишь меня, — тихо выдохнул Рюгуджи.   — А ты… — Шуджи не договорил. Просто потянулся вперед. Легко, почти играючи.   И все же, когда его пальцы коснулись подбородка Доракена, тот не отпрянул. Не ударил и не оттолкнул.   — Ты скучный, Доракен, — сказал Ханма, снова откинувшись на спинку дивана, раскинув руки по спинке. — Такой правильный. Прямой. Бетон в человеческом обличии.   — Хочешь, чтобы я тебе врезал? — фыркнул тот, не поворачивая головы.   — Я хочу, чтобы ты сдвинулся с места, — протянул Ханма, наклоняясь ближе. Его феромоны уже подбирались к нему змейкой — резкие, возбуждающие, с примесью вызова. — Интересно, сколько нужно на тебя давить, чтобы ты треснул.   И он это сделал — треснул, когда Ханма, не дожидаясь, пересек расстояние между ними и прижался губами. Не аккуратно. Не просительно. Грязно. С нажимом. Язык сразу прошел внутрь, как кляп, как вызов.   Удар был не в лицо, а в грудную клетку — разогнанное сердце, стиснутые зубы. Кен сжал плечо Ханмы, собираясь оттолкнуть. Но в нем было слишком много злости и слишком много желания.   — Ты понятия не имеешь, с кем играешь, — прошипел он, отрываясь от губ.   — Тогда покажи, — выдох Ханмы был горячим. Он уже опустился на колени, руки — на поясе Доракена, движения уверенные, ловкие. — Научи.   Он расстегнул молнию медленно, с особым удовольствием, глядя снизу вверх. Доракен не шевелился — только дышал чаще. Когда Ханма вытащил его член, он провел языком по венке сбоку — тот дернулся в его руке.   Он начал с головки — медленно, обводя кругами языком, прежде чем полностью втянуть в рот. Было влажно, горячо и с нужной долей давления. Он сосал не как тот, кто «сдается», а как тот, кто контролирует — пока не получил в ответ резкий толчок вглубь.   — Глубже, — хрипло произнес Доракен.   И он пошел глубже. Горло сжалось, челюсть расслабилась. Шуджи не отвел взгляда. Смотрел вверх, как будто наслаждался тем, как Доракен начинает терять себя.   Он сосал, как будто голодал, как будто хотел уничтожить границы. Его язык, его губы, даже горло — все работало, чтобы свести с ума.   Рука легла на затылок. Движения стали резче. Минет превратился в ритм — влажный, хлюпающий, без стыда. Каждый толчок — чуть дальше, чуть грубее.   Когда Доракен оттолкнул его, Ханма вытер губы тыльной стороной руки и ухмыльнулся.   — Ну? Достаточно треснул?   Ответом было — как он его схватил, как развернул, как швырнул на диван. Ханма лишь усмехнулся, перекинул ногу, подался на спине, широко раздвинув бедра, с видом полного, наглого согласия.   Рюгуджи не спрашивал. Он просто взял смазку с тумбочки — неожиданно предусмотрительный — и засунул в него два пальца сразу. Без подготовки, но с точностью. Ханма выгнулся, зашипел, сжал простыню.   — Думал, ты будешь грубее, — прохрипел он.   — Это только начало.   Он вошел резко — одним сильным, точным толчком. Ханма задохнулся, дернулся под ним, но не отодвинулся. Только глубже вогнулся, принимая каждый миллиметр. В нем было туго, горячо, сопротивление — не физическое, а психологическое. И именно это заводило их обоих.   Движения были быстрые, тяжелые, с глухими ударами тела о тело. Звуки — удары, стоны, хриплое дыхание. Пот стекал по спинам, простыня сбивалась, воздух дрожал от феромонов.   Ханма стонал с каждым толчком, не сдерживая себя. Он терялся в ощущениях, в боли, в удовольствии — и в том, что именно этот альфа в нем.   — Ты идешь глубже, чем любой до тебя, — прошептал он с надрывом. — Потому что ты не трахаешь тело. Ты ломаешь меня изнутри.   И Доракен продолжал — пока Ханма не закричал, выгнувшись, кончая между ними, пока сам не сорвался сдержанным рыком, заливая его изнутри, до самой последней капли.   Они лежали, телами слипшиеся, дыхание тяжелое. Ханма первый заговорил, голос был осипший:   — Теперь ты знаешь, каково это — подчинить другого альфу.   Доракен посмотрел на него и ответил:   — Это не подчинение. Это… взаимное уничтожение.   Первая ночь — когда грани стираются, когда разум отступает, а тело требует еще, и еще, и снова. Где нет "достаточно". Есть только все. Это не про нежность. Это про инстинкт, одержимость, звенящий на грани срыв. И каждое касание — как удар в самое нутро.   Они не спали.   После первого — жесткого, хриплого, в кромешной тишине — не пришло облегчение. Только странная пустота, которую захотелось снова заполнить. Ханма лежал на животе, дыхание сбивчивое, руки под головой. По спине тек пот, феромоны наполняли воздух — тяжелые, как перед грозой. Доракен сидел рядом, смотрел. Пальцы на бедрах Ханмы все еще дрожали.   — Не думал, что ты правда поддашься, — выдохнул он, но голос звучал глухо. Почти виновато.   — Я не поддался, — хрипло усмехнулся Ханма, поворачивая голову. — Я выбрал тебя. А это страшнее, да?   Они снова столкнулись взглядами. И все в груди у Кена сжалось. Так не должно было быть. Альфа — альфе. Не так. Но что-то в том, как Ханма смотрел снизу вверх — с вызовом, с лукавством и... открытостью — ломало все установки.   Он снова лег на него. Прижался. Не торопился. Член — твердый, горячий, скользил между ягодиц, вжимаясь в разогретую кожу. Ханма подался назад, ловя трение, задыхаясь.   — Мы не остановимся, да? — прошептал. — Ни ты, ни я.   — Я не хочу останавливаться, — честно. Шепотом. Как признание. Как провал.   И он снова вошел.   На этот раз — медленно. С натиском, но не грубостью. Как будто все внимание было внутри него, каждый миллиметр, каждое движение — будто хотел остаться там навсегда.   Ханма выгибался. Двигался в ответ. Его тело говорило да, даже когда мозг шипел стоп. Но мозг давно потерял власть. Остался только ритм. Только тяжелое дыхание. Только Доракен внутри него.   Они не трахались. Они выживали.   Раз за разом. Позиция за позицией. Пот на полу, на их телах, на подушке. Следы зубов на ключицах. Синяки на бедрах. И где-то между третьим и четвертым разом — Доракен понял, что ему хочется не просто движения. Ему хочется остаться в этом теле.   А Ханма — он впервые не смеялся. Лежал на боку, глаза полуприкрыты, губы опухшие от поцелуев. Он зацепил пальцами грудь Кена и прошептал:   — Если ты хоть раз скажешь, что это было "по инстинктам", — я уйду. Даже если мне будет хотеться умереть от желания.   Доракен закрыл глаза. Прижался лбом к его плечу. Он не мог ответить. Не мог соврать — и не мог сказать правду.   А потом снова вошел в разгоряченное нутро. Потому что молчание между ними всегда прерывалось телом.   Потому что легче снова войти, снова двигаться, чем признаться, что ты запал.   Кен проснулся рано. Ханмы уже не было.   Пахло табаком, сексом и его одеколоном — терпким, наглымм, как сам Ханма. Доракен сел, не торопясь. Тело отзывалось глухой болью — от усталости, от повторений, от того, что они не спали почти до рассвета. Он провел рукой по шее — на пальцах остался след укуса. И на губах — привкус.   В комнате было тихо. Слишком.   Он встал, прошелся босиком по полу. Остановился у окна. Смотрел, как за горизонтом расползается утро, медленное, как похмелье. Не физическое — эмоциональное.   Он всегда был альфой, который держал себя в руках. Командный, четкий, целеустремленный. Секс был — да. Но не такой. Не ночи, после которых тишина обжигает больше, чем любой крик. Не моменты, когда ты стоишь у окна и чувствуешь себя... опустошенным. Не потому что потерял — а потому что отдал.   Он вспомнил, как Ханма смотрел на него, лежа на животе, вспотевший, в следах поцелуев, с усмешкой и... искренностью, которая не укладывалась в привычную картину.   Вспомнил, как сам двигался внутри него, и это было не просто актом. Это было чем-то близким к зависанию над пропастью. Там, где хочется прыгнуть — и страшно до рвоты.   "Не говори, что это просто инстинкт..."   Эти слова застряли в голове. Доракен провел пальцами по подоконнику. Уперся лбом в стекло и закрыл глаза.   Он ушел первым. Или нет — он остался последним.   И вот теперь — стоял в пустой комнате, все еще ощущая его запах. Слепо. Слишком сильно. Слишком глубоко.   Кен сжал кулаки. И впервые за долгое время подумал:   "Мне нужен он снова. И я не знаю, как с этим жить."   Ханма умеет исчезать. Это его навык, его щит. Он не прощается — он уходит. Так проще. Так безопаснее. Особенно когда внутри пульсирует не только удовлетворение, но и страх. Когда то, что должно было быть просто игрой, случайностью, разрядкой между двумя альфами, стало чем-то, что цепляет изнутри.   Он смеется. Всегда. Даже когда больно. Даже когда хочется остаться. Особенно — тогда.   Шуджи встал первым. Хотя тело ныло, будто его выжали. Хотелось остаться. Полежать ещё минуту, еще секунду рядом с тяжелым, ровным дыханием Доракена. Снова вдохнуть его запах — густой, чистого альфы, теперь уже впитавшийся в кожу Ханмы.   Но он знал: если останется — будет слишком.   Он сел на край кровати. Провел пальцами по своему бедру — там все еще ощущалось давление рук Доракена. Следы на шее, на спине. Внутри.   "Блять." Он тихо выдохнул и усмехнулся. Сам себе. Своей глупости.   — Кто же знал, что ты будешь вот таким, — сказал вслух, глядя на спящего альфу. На того, кто прошлой ночью трахал его не просто телом. А всем нутром. Как будто хотел забрать с собой.   И ведь Ханма чувствовал. На каждом толчке. На каждом поцелуе. В том, как Доракен держал его за талию, вжимая глубже, будто боялся отпустить. Как смотрел — не просто на него, а внутрь. Это было страшнее, чем любые клыки.   Поэтому он оделся молча. Не стал курить — чтобы не разбудить. Не стал шуметь. Просто смотрел пару секунд на его лицо, нахмуренное даже во сне.   Пальцы сами потянулись — хотели коснуться. Остановился.   "Если я прикоснусь — не уйду."   Он развернулся. Вышел. Не оставил ни слова, ни записки. Только запах. Только тепло на простыне, которое исчезнет к утру.   А в груди пульсировала мысль: "Он думает, что я играю. А я просто не знаю, как оставаться."     С тех пор прошло два дня. Ни один из этих двух альф не давал о себе знать, но оба думали только друг о друге и о той ночи, которую провели вдвоем.   Признавать поражение всегда дается сложно — чувствуешь слабость перед другим, не хочешь быть пойманным. Но в обоих случаях были не другие, а альфы — сильные, доминантные самцы, которые предпочли омегам друг друга.   Наверное, было логично утолить эти чувства в алкоголе.   Клуб был густо пропитан потом, дымом и чужими феромонами, но даже среди десятков альф, бет и немногочисленных омег, запах его — был первым, кого Ханма учуял.   Он стоял у барной стойки, мощный, как всегда, будто вырезанный из железа и ярости. Доракен. Его феромоны обволакивали окружающих, не давая подойти ближе. Альфа, которого инстинктивно боялись. Но только не Ханма.   Он появился из толпы, зрачки расширены, движения расслабленные, но внутри — дикая энергия, готовая прорваться. Подошел вплотную, не дожидаясь взгляда.   — Ты воняешь собственничеством, — сказал Шуджи в ухо, не дожидаясь разрешения. — Как будто уже кто-то твой. Это про меня?   Доракен не повернулся. Просто отпил из бокала. Медленно. Намеренно. Потом поставил его и выдохнул:   — Это предупреждение. Не провоцируй, если не готов.   — Я никогда не бываю готов, — ухмыльнулся Ханма. — Я просто лезу.   Он впился в губы Доракена прямо у стойки — без предупреждения. Грубый, голодный поцелуй, больше похожий на укус. Язык пробрался внутрь, как кража, как вторжение.   И Доракен ответил. Вцепился в затылок, оттолкнул от стойки, развернул. Поцелуй стал битвой. Альфа против альфы. Зрители расступались, кто-то смотрел, кто-то отворачивался.   — Туалет, — процедил Кен, схватив его за запястье. — Сейчас.   Они влетели в кабинку как два сгустка ярости. Доракен прижал Ханму к стене, рванул штаны вниз, без подготовки, без слов — только запах возбужденного альфы, только биение пульса.   — Если хочешь, чтобы я тебя взял прямо здесь — на четвереньках, как течную омегу — просто скажи.   Ханма повернул голову, глаза пульсировали от дикого желания.   — Не скажу. Покажи, на что ты способен.   Доракен схватил его за шею, опустил вниз. Колени ударились о кафель. Он развел ему ягодицы, провел языком по щели — неожиданно, резко, жадно. Лизнул снова — и снова, пока Ханма не выругался, не подался назад, выдыхая сдавленно.   — Ты выглядишь как готовый, — выдохнул он. — Альфа, а дрожишь, будто впервые собрался трахаться.   — Потому что я тебя чувствую, — процедил Доракен сквозь зубы. — Потому что твой запах делает из меня гребаное животное.   Он вошел. Без церемоний, но точно. Его член вошел полностью, до конца, до удара в глубину. Ханма зашипел, пальцы впились в стену, мышцы напряглись.   Движения были жесткие. Дикие. Без ритма — сплошной натиск. Он трахал его так, как будто пытался стереть границы. Шлепки плоти, стоны, крики, грохот стены — все смешалось в пульсирующий, грязный экстаз.   — Хочешь, чтобы я тебя размазал? — выдохнул Доракен, глядя на то, как его член исчезает в нем снова и снова. — Чтобы потом в зеркало не смог смотреть, не вспоминая, кто это с тобой сделал?   — Уже поздно, — прохрипел Ханма. — Я уже дрочу на тебя даже во сне.   Это сорвало Доракена с цепи. Он схватил его за волосы, выгнул, трахая с удвоенной силой, пока Ханма не начал задыхаться от крика. Пространство заполнилось только звуками их тел, влажными ударами, запахом секса.   — Ты мой, — рычал Доракен, каждый удар подчеркивал слова. — Каждый чертов раз, как ты меня дразнишь — я тебя забираю.   — Забери глубже, — прохрипел Ханма, выгибаясь, и сперма хлынула между ними, по бедру, по полу. — Сделай так, чтобы никто, кроме тебя, не мог ко мне прикоснуться.   Ханма дрожал, член пульсировал — он не касался его, но был готов взорваться. Он чувствовал, как Доракен дышит ему в ухо, как горячая сперма заливает его глубоко внутри, как ритм не прекращается даже после.   Доракен вбивался до предела, пока сам не кончил — с рыком, зарывшись зубами в плечо. Их запахи пропитали все помещение, даже через шум клуба можно было услышать их дыхание.   В клубе, где было слишком громко, чтобы слышать свои мысли, они слышали друг друга. Потому что иногда связь между двумя альфами — не борьба за власть, а признание в том, что никто другой не может удержать.   Сейчас они за дверью кабинки. Дыхание только начало выравниваться. Пот все еще стекал по спинам. Внутри глухо стучало: "это было не просто сексом".   Свет мигал. Музыка давила сквозь стены, но внутри — тишина. Ритм был у них под кожей, в сердцах, в пальцах, которые все еще были вцеплены в одежду друг друга.   Ханма прижался лбом к плечу Доракена, который был все еще внутри него. Руки сжаты в кулаки, ногти оставляют следы на его груди. Дышал тяжело, неровно. Не потому что устал. Потому что зашло глубже, чем рассчитывал.   — Черт... — хрипло произнес Шуджи. — Это должно было быть просто. Почему с тобой никогда не бывает просто?   Доракен не отвечает сразу. Ладонь скользит по спине Ханмы, не грубо. Не как у альфы, который взял. А как у того, кто задержался. Остался дольше, чем надо было.   — Потому что ты не просто играешь, — наконец выдохнул он. — Ты ищешь. И знаешь, что я тебя вижу.   Ханма горько усмехнулся.   — Ты меня слишком хорошо видишь. Это раздражает.   — Знаю.   Они замолкают. Кен все еще внутри. Ханма не двигается — не потому что устал, а потому что не хочет, чтобы момент заканчивался. Чтобы после этого снова были стены, клубы, маски, фальшивые улыбки.   — Ты сейчас уйдешь? — тихо спросил Доракен.   Ханма поднял голову, всматриваясь в глаза.   — А если я скажу, что не хочу?   И это, на самом деле, самое честное, что он когда-либо говорил.   Кен только смотрел в ответ. Глаза медленно смягчались. Его рука оставалась на спине Ханмы. Сердце стучало — не от адреналина, не от возбуждения. От страха. От желания. От того, что впереди — не просто ночи. А что-то, где можно раствориться.   — Тогда останься.   Музыка все еще гремела за стенами кабинки. Но внутри — больше не было шума.   Только два тела. Два альфы. И одно понимание: больше не получится делать вид, что это было "просто сексом".   — Пойдем отсюда, — тихо произнес Кен, смотря на Ханму уже по-другому, слишком мягко.     Дверь захлопнулась за их спинами с глухим стуком.   Они не успели толком войти — уже целовались. Захлебываясь. Зубами. Языками. Руками, которые рвали одежду, не заботясь, куда она падает. Куртки, футболки, все — на пол. Обувь была сброшена на ходу. Они врезались в стену в прихожей, дыхание — хриплое, неровное.   Ханма первым повалил Доракена на диван. На этот раз не сбежит. Не даст сбежать. Его движения — резкие, резонансные, как у хищника, наконец дождавшегося момента.   — Ты довел меня, — прошипел Шуджи, оседлав его бедра. — Я не могу перестать.   Доракен зарычал в ответ. Это не был смех. Это было что-то древнее, почти звериное. Инстинкт. Ответ на вызов. Он схватил Ханму за шею, притянул ближе, прошептал прямо в губы:   — Тогда не сдерживайся.   И Ханма не сдержался. Склонившись над ним, он двигался, терся, ища все больше контакта, пока стоны не стали их общим голосом. Пальцы крепко сжали талию Доракена, бедра двигались в едином, нарастающем ритме. Это было больше, чем голод. Это была одержимость, всепоглощающая потребность.   Они переместились в спальню, запнувшись по пути. Там было темно — и это только усиливало все чувства. Свет не мешал инстинктам. Он подчеркивал. Каждый укус. Каждый поцелуй, оставленный на внутренней стороне бедра, на груди, на шее.   Ханма снова оказался снизу. Но это не было подчинением — это было приглашением. Он выгибался, двигался навстречу, хватал Доракена за волосы, прижимая ближе. А Доракен, нависший над ним, был не просто альфой. Он был его. И в каждом толчке это чувствовалось.   — Глубже, — прошипел Ханма. — Я хочу, чтобы ты сломал меня этой ночью.   — Я не сломаю, — хрипло от возбуждения произнес Кен. — Я выжгу тебя изнутри, чтобы никто другой даже не посмел коснуться.   Движения стали резкими. Глубокими. Цепкими. В каждом — сдерживаемая нежность, запакованная в одержимость. В каждом — обещание: ты теперь не один.   Они не говорили больше. Только звуки. Кожа по коже. Вкус на губах. Стон в горле. Пот на спинах. Магия между телами — не волшебная, а человеческая. Примитивная. Чистая.   И когда они дошли до пика — это было вместе. В точности. Как будто их тела синхронизировались навсегда.   После они лежали — без сил, но ближе, чем когда-либо. Доракен провел пальцами по пояснице Ханмы, задержался на ключице. А Ханма впервые не закрылся. Не отшатнулся. Просто остался.   — Ты не просто трахнул меня, — прошептал он. — Ты... будто знаешь, кто я, без слов.   — Потому что ты — мой, — ответил Кен. — И я твой. Хоть убей.   И это уже не были инстинкты. Это была связь. Альфа к альфе.