Доминик

      — Здравствуй, Доминик. — Опрятный мужчина в белом халате и круглых очках поздоровался с парнем, стоящим на пороге его кабинета. Стараясь быть как можно добродушнее, психиатр снял очки и поднялся с кресла. — Проходи, присаживайся.       Каждый раз реакция одна и та же: Доминик не войдёт до тех пор, пока его настойчиво не пригласят внутрь. Первый раз попытались санитары по указке сверху, но чужая помощь на этом закончилась. Психиатр нарочито медленно подошёл и остановился напротив своего пациента. Тот выглядел очень замкнутым и нерешительным. Доктор посмотрел на привлекательное лицо, улыбнувшись, чтобы расположить молодого человека к себе и заодно подтолкнуть к откровенному разговору.       Минута ожидания не привела ни к каким результатам: последние две недели Доминик упорно игнорировал всё новое окружение. Психиатр, забывшись, попробовал взять юношу за руку, но тот мгновенно отдёрнул её и насупил брови, продемонстрировав своё недовольство. Он не позволит никому касаться себя.       Доктор, увидев негативную реакцию, тут же отстранился и спрятал руки за спину, дав Доминику свободу пройти в кабинет самому, без какой-либо помощи и лишних физических контактов. Психиатр не забывал о том, что пациент, находясь в его кабинете, должен чувствовать себя комфортно, располагаясь к беседе без малейшего ощущения допроса.       Доминик поплёлся в сторону бежевого кожаного кресла, чтобы наконец-то сесть и, главное, утонуть в нём, потеряться и больше никогда не существовать ни в этом, ни в любом другом мире. Врач взглянул на прошедшего в помещение парня и, тяжело вздохнув, закрыл дверь. Затем подошёл к столу, прихватив папку с личным делом Доминика Егорова.       — Итак, как ты себя чувствуешь? — задал первый вопрос доктор в надежде, что парень всё-таки начнёт говорить и наконец поделится своими мыслями и мечтами или тем, о чём больше не хочет ни думать, ни мечтать.       Доминик слишком устал и уже не знал, как продолжать жить там, за высоким забором психиатрической клиники. Он не двигался и молчал, только смотрел на свои ладони. Ему не хотелось ни с кем говорить, не было больше ни малейшего желания смотреть в глаза тому, кто заставлял отвечать на нудные вопросы, не интересуясь, по его мнению, ответами.       — Какая разница? — пробормотал себе под нос Доминик со знанием того, что доктор, не расслышав ответа, спросит вновь. Но ответ уже прозвучал, а повторяться он не любил, как и его дядя.       Егоров-старший сделал всё необходимое для любимого племянника: поместил в клинику, а не в тюрьму, где было бы плохо его любимому мальчику. Иван не собирался делиться своей красивой нежной игрушкой с другими. Он был слишком эгоистичен, и если что-то по праву принадлежало ему, то он никому не позволял это отнять, будь то должность, цель или человек.       Доминик — его собственность по крови и тайное запретное желание. Иван не был геем, но разве при виде этого худощавого светловолосого юнца с блестящими серыми, словно серебро, глазами можно было устоять? И он не смог, а главное — защищал, спасал, вытаскивал своего мальчика из каждой кучи дерьма, в которую тот случайно или специально попадал. Егоров протягивал Доминику руку каждый раз и надеялся, что он вцепится в неё и даст вытянуть себя, что он не будет противостоять дяде, а станет единым с ним и телом, и душой.       Доктор закончил читать историю болезни пациента и обратился к нему:       — Доминик, если ты не будешь идти на контакт, то вынудишь меня позвать твоего дядю.       От слов психиатра Доминика передёрнуло — он машинально сорвал часть ногтя с большого пальца, поморщившись, но не от боли, а от угрозы безалаберности специалиста. Парень поднял на него глаза, в которых виднелись тоска и разочарование, и сжал кулак, пожелав уже почувствовать мужскую силу на себе, но никак не в себе, как это было всегда. Наверное, нужно было родиться девочкой: слабой, беззащитной, ранимой и совсем беспомощной перед по-настоящему властным родственником.       — Он и так придёт, — произнёс Доминик чуть громче. Рука с одним обломанным ногтем потянулась к запястью второй и небрежно надавила на вену. Надеялся, что сможет почувствовать боль и, может, даже порадоваться, что всё ещё в состоянии что-то чувствовать. — Вы же не думаете, что он приходит тогда, когда его зовут?       Психиатра и пациента разделяли дубовый стол, солнечные лучи, мелькающие со стороны частично скрытого плотной занавесью окна, и взаимное чувство непонимания. Однако Доминик искренне сомневался, что тот на самом деле не понимал произошедшего, просто его роль, видимо, стоила очень дорого.       Юноша вздёрнул голову и продолжил вдавливать отросшие ногти в тонкую кожу. Порой ощущать физическую боль приятно, ведь она иногда затмевает душевную. Он усмехнулся словам врача. Ивана звать не надо: ему не нужен повод, чтобы навестить племянника, оказаться рядом, подмять под себя и быть с ним настолько близко, насколько возможно.       — Тебе будет легче, если ты расскажешь всё, что произошло тем вечером при Иване Дмитриевиче? — мягким тоном спросил психиатр, таким убаюкивающим, что Доминику захотелось провалиться в сон, чтобы больше не слышать ни вопросов, ни имени дяди. Он прикрыл глаза и тут же распахнул их, не дав мыслям и шанса вновь вернуться к воспоминаниям о том злополучном вечере.       — Я же сказал, что мне всё равно.       Доминик заторможенно пожал плечами. Его слова прозвучали нарочито холодно. На этот раз рука скользнула немного выше к локтю, содрав кожу и оставив после ногтей наливающиеся кровью полосы. Понимая, что этим он добьётся лишь увеличения дежурных уколов сильнодействующих успокоительных, Доминик откинулся на спинку кресла и в очередной раз попытался расслабиться. Опять неудачно.       — Зачем Вам знать о том, на что явно наплевать? — теперь он задавал вопросы, сжав ладонь в кулак.       — Я хочу помочь тебе разобраться в своих мыслях и найти ответы на вопросы. Почему ты, воспитанный, прилежный, застенчивый парень, пошёл на преступление? Что тобой двигало в тот момент, о чём ты думал и знал ли вообще, что совершаешь насилие над бедной девушкой? — Доктор терпеливо начал говорить с Домиником о том, что якобы его интересовало. Парень знал, что психиатру плевать: ему платил дядя за содержание племянника в клинике и «за помощь по восстановлению повреждённой психики».       — Вы все наши разговоры передаёте Егорову, да? — предостерегающе спросил он, склонив голову набок, безо всякого желания отвечать на вопросы доктора. Доминик задал свой вопрос, и пускай этот лысый очкарик в белоснежном халате отвечает, выдав очередную порцию лжи.       — Нет, не передаю, — вздохнув и поняв, что это тяжёлый случай, доктор закинул ногу за ногу, отложил ручку в сторону и сомкнул пальцы, мысленно приготовившись к нелёгкому диалогу. — Передавать нечего, ты же ничего не рассказываешь, — отчасти честно ответил он, не упомянув о своём договоре с Иваном и о поручении докладывать о каждом слове, вылетевшем из уст племянника, и даже о его жутких криках по ночам, когда тот просыпался в холодном поту от кошмаров. — Ты находишься под моим наблюдением уже вторую неделю и в основном или молчишь, или огрызаешься.       Доминик выслушал комментарии о своём недостойном поведении и нахмурился, вновь опустив взгляд на свой сжатый кулак. Нестерпимо хотелось всадить его в раздражающее лицо врача. Парень желал доказать, что он тоже силён и может избавиться от обидчиков и защитить не только себя, но и других. Ему нужно было доказать дяде, что он тоже на многое способен, особенно управлять судьбами людей, но вот только не своей и, видимо, не дядиной.       — Задаёте мне одни и те же вопросы. Вам их задать, как сказать «доброе утро», — раздражённо процедил Доминик, вслушавшись в скрежет сильно сжатых зубов.       — У меня такая работа — задавать вопросы, — ответил спокойно доктор, пока в то же время наблюдал за реакцией тела пациента, — и помогать находить ответы на них. — Психиатр встал с кресла и направился к музыкальному центру, включив спокойную, умиротворяющую музыку. — Давай ты попытаешься расслабиться, — добавил он, уменьшив громкость колонок, чтобы мелодия воспринималась без дискомфорта, не раздражая.       Доминик облизнул пересохшие и обкусанные губы. Их любил кусать и сам Иван. Он пробовал на вкус сначала нижнюю губу, следом плавно переходя к верхней. Егоров любил их целовать всегда вне зависимости от возраста племянника: будь он ребёнком, подростком или уже вполне себе взрослым — безвольным, мягким, слабым, но всё же мужчиной.       Когда отца не стало, Доминику было двенадцать. Маленькому мальчику и его матери было очень больно потерять родного человека. Мать целыми днями просиживала в запертой в их общей с супругом комнате и долго после смерти мужа не рассказывала сыну, что произошло на самом деле. Только не пускала на порог Ивана, брата её покойного возлюбленного, кричала на него достаточно громко, чтобы это слышал и сидящий в своей комнате ребёнок.       Только со временем Доминик догадался подслушать их разговор, где в основном говорила только мать. Услышанное шокировало мальчика: она обвиняла Ивана, считала что именно он убил своего брата. Если бы тогда Доминик знал, что случится с ним в будущем, то поддержал бы мать. Только со временем и та умерла.       Когда в шестнадцать родной дядя зажал его в углу, парень отплевался, но вспомнил слова матери и стал складывать причинно-следственные связи. Покойный ныне отец при жизни делил бизнес со своим братом, а с учётом характера Ивана тот вполне мог воткнуть ему нож в спину. Спустя четыре года мамины слова начали обретать смысл, а после ещё одного изнасилования и её смерть казалась не такой уж и случайной.       — Это Ваши вопросы, и Вы не поможете мне найти ответы, которых не существует, — спокойно проговорил Доминик, отвернувшись от доктора, и прислушался к приятной музыке. Она разносилась по всей комнате, наполняя спокойствием пространство, но не его самого. Не было у юноши спокойствия: оно давно испарилось.       Психиатр был доволен тем, что Доминик наконец перестал повторять свою любимую фразу «Мне всё равно» или отвечать вопросом на вопрос. Он улыбнулся.       — Ну, как же не существует? На каждый вопрос есть ответ, как и у любого входа есть выход, который всякий желающий может найти или принять помощь в его поисках. В нашем же случае это — ответ на вопрос, — пройдясь по кабинету, проговорил доктор, затем снова сел за стол и продолжил разглядывать сидящего напротив пациента.       — А чем помогут мои ответы той девушке, а? Они вернут её в прошлое и спасут от меня,? Она не станет моей жертвой и сможет убежать?! Ей удастся найти выход и избежать насилия, так?!       Доминик вскочил с кресла и опёрся руками о поверхность стола. Он выкрикивал каждое слово, всё больше злясь на недалёкого врача. Все ведь знали, что девушке уже не помочь, не спасти, и на её вопросы тоже никто не ответит, никто ни о чём даже не спросит.       «Почему именно она?» Доминик сам не раз задавался вопросом: «Почему именно он?», обращаясь куда-то в темноту, что царила в специально отведённой для него палате и проникала в сознание. Он не понимал, как дядя мог так поступать с родным человеком, ещё таким маленьким и наивным. Иван приходил по ночам, когда родители Доминика спали и были ещё живы. Ложился рядом с ним в кровать и прижимал его хрупкое тело к себе настолько сильно, что ещё мгновение, — и маленький мальчик, казалось, задохнётся в объятьях крепких рук дяди. Но Егоров знал, когда нужно ослабить хватку: он не смел перебарщивать, хоть и очень этого хотел.       Доминик жаждал ответов. Если бы он получил их, то с радостью поделился бы ими и с мёртвой девушкой. Раскопал бы её могилу, вытащил из заточения холодного деревянного гроба и дал бы ответ на каждый вопрос. Доминик смотрел бы ей в лицо, на синие обескровленные губы, надеясь, что та оживёт, откроет глаза, и он снова увидит в них свет. Она посмотрит на него без страха и ненависти, будет ему благодарна… Но нет, этому никогда не бывать!       — Что, нет у Вас ответов, да? — уже спокойно спросил Доминик, хаотично нанеся несколько ударов кулаком по лакированной поверхности из красного дерева.       Парень склонился ближе к столу, нависнув над доктором, схватил за халат и притянул к себе, чтобы увидеть в его глазах тот же страх, что видел и сам в глазах своих жертв. Доминик сам слишком часто демонстрировал собственный страх Ивану, а тот этим пользовался, питался ужасом, который делал старшего Егорова сильнее, а младший же, наоборот, слабел, когда находился рядом с дядей или когда был под ним.       — Не нужно мне говорить того, чего нет! Выхода нет, это всё выдумка!       Молодой человек отпустил психиатра и схватил со стола стакан с карандашами, швырнув в стену. Тот от сильного удара разлетелся на мелкие кусочки и рассыпался по полу вместе с содержимым.       Доминик кричал об освобождении, одним резким движением смахнув со стола оставшиеся вещи. Документы белыми веерами разлетелись по комнате, а доктор только ошарашенно наблюдал за происходящим. Только после этого юноша смог отступить на шаг, после чего упал на колени, прижался лицом к полу, обхватил голову руками и начал тихо плакать, иногда всхлипывая.       Психиатр судорожно сглотнул слюну и поднялся, когда заметил, что плечи Доминика дрожали, а затем пациент свернулся в позу эмбриона, будто хотел спрятаться от всего мира. Телом он вырос, однако внутри остался маленьким мальчиком и не понимал, почему дядя пихал ему в рот член, заставляя удовлетворять его. Почему Доминик позволял делать это с собой? Почему не просил помощи и защиты? Почему боялся, не понимал презрения со стороны других людей, которые ничего не знали?       — Выхода нет, нет… Если только умру, то круг разомкнётся, — перестав плакать, произнёс Доминик и, подняв голову, начал разглядывать доктора. Психиатр не решался подойти к нему и тем более трогать, зная, что тот не любил чужих прикосновений.       — Разреши помочь тебе. — Врач опустился на колени перед Домиником и протянул бумажный платок, но парень лишь с презрением смотрел на попытки создать иллюзию заботы от того, кто беспрекословно выполнит все условия дяди.       — Не нужно мне помогать, — встав на ноги, произнёс юноша и сел обратно в кресло, спрятав лицо в ладонях. Доминик старался не закрывать глаза, чтобы не видеть довольную физиономию Ивана, сменяющуюся плачущим лицом девушки, которой он решил доказать свою силу. Психиатр выпрямился, налил минеральную воду и протянул стакан пациенту.       — Тебе нужно рассказать детально, без утайки, обо всём, что ты чувствовал. Тебе ведь не хотел насиловать девушку? Не ты пошёл на преступление, а кто-то подтолкнул тебя к этому, заставил?       Доминик отнял руки от лица и задрал голову вверх, устремив потерянный взгляд к доктору. Он взял протянутый мужчиной стакан и осушил полностью, не оставив ни капли, а затем отдал обратно и снова поднял покрасневшие глаза вверх уже без эмоций: они опять исчезли, ушли на время. Или навсегда. Доминик не был в этом уверен.       — Поделись… со мной, — запнулся доктор, чуть не сказав «с нами», ведь сейчас за ними наблюдал Иван Егоров. Тот сидел за зеркалом, и было видно, а главное, слышно всё, что происходило в кабинете, но наблюдателя не видел никто.       Тишина на долю секунды повисла мёртвым грузом в воздухе. Доминик по-птичьи склонил голову и проницательно смотрел доктору в глаза, когда, видимо, пришёл к какому-то выводу.       — Он здесь, да? — тихо, даже не спросив, а для себя подтвердив, начал он и нервно вскочил с кресла. Заметался по комнате в поисках места, где Иван смог спрятаться и наблюдать за ним, ждать признания. — Где ты?! Выходи, я найду тебя, дьявол!       Парень почувствовал, как гнев новой волной накрывал сознание; он сжал руки в кулаки и начал лупить по стенам в поисках потаённых мест. Когда Доминик увидел себя в отражении зеркала, то стал приглядываться, всматриваться в стекло, силясь увидеть кого-то, кроме себя. Прозвучала трель телефонного звонка, но это не отвлекло Доминика: нужно было найти этого ублюдка и порвать в клочья, как и любого своего обидчика. Как того, кто уничтожил его как мужчину, сделав последней шлюхой.       — Усмирить! — услышал доктор приказ в динамике телефона от того, кто управлял всем.       — Да, сэр, — ответил психиатр едва слышно и быстро положил трубку, направившись к двери и подозвав санитаров. Двое мужчин оказались в кабинете, подошли к Доминику и скрутили, надев смирительную рубашку и завязав рукава у того за спиной.       Егоров сидел на удобном диване, пил кофе и наслаждался зрелищем за односторонним стеклом. Он любил своего мальчика, но не наказывать не мог, иначе тот совсем отбился бы от рук.       Доминик сделал попытку вырваться, но безуспешно, впрочем, как всегда. Санитары усадили его в кресло и вышли за дверь по просьбе доктора, который уже удобно расположился за столом и, кажется, успокоился. Доминика разрешили усмирить, и это означало одно: пока что всё будет спокойно.       — Это же был он, да? Это он сидит за стеклом и отдаёт вам приказы? — утвердительно прорычал молодой человек, сдвинув на пару сантиметров своим пинком стол.       Тяжело давался каждый вздох, злость пылала в груди страшным пожаром, но юноша не решался смотреть в сторону зеркала: не хотел встречаться с глазами того же цвета, как и у него. Потускневшее серебро — глаза дяди, сгоревший пепел — Доминика.       — Нет, Доминик, тут, кроме нас, никого нет, — спокойно ответил психиатр, поставив стол на место. Надел очки, тяжело вздохнул, мельком покосившись на зеркало, и тут же вернул взгляд к Егорову-младшему. — Расскажи мне обо всём, прошу тебя, — попросил мужчина, который старался не терять ровный и мягкий тон в голосе.       Доминик посмотрел на специалиста исподлобья и, повернувшись снова к зеркалу, демонстративно прошёлся языком по нижней губе. Юноше было известно, как дядю заводил этот жест, но вот только сейчас он ничего не мог ему сделать. Ему никак нельзя было проявлять себя. Нельзя было выходить из укрытия, целовать эти губы, сжимая волосы на затылке в кулаке, и держать Доминика подле себя, наслаждаясь пустотой в глазах. Уголок его губ дёрнулся в лёгкой усмешке, и парень сел удобнее в кресло, наконец предприняв попытку расслабить плечи и кисти рук.       Иван знал, что мелкий сучёныш намеренно провоцировал его. Злился, что не может наказать мальчишку прямо сейчас, сунуть в красивый, притягательный рот член, а затем проникнуть в тугое эрогенное кольцо упругой задницы. Егоров сглотнул слюну вместе с горьким кофе и продолжил наблюдать, слушая признания племянника.       — Что рассказать, а? Какие вопросы Вам приказал задать Иван? Что он хочет узнать? — стал закидывать вопросами Доминик врача, больше не шевелясь в кресле.       Парень смотрел в одну точку перед собой и видел её, видел тот же образ. Она пришла к нему или за ним? Доминик медленно перевёл взгляд на психиатра, но краем глаза наблюдал за ней. Она всё ещё звала к себе.       — Рассказать обо всём, что находится в твоей голове: твои мысли, чувства, страхи.       — Вам не понравится то, что я могу рассказать, и ему тоже, — кивнул в сторону зеркала головой Доминик, даже не взглянув туда.       — Это не важно, кому и что понравится или нет, главное — ты поможешь себе.       — Вы серьёзно?! — Доминик засмеялся не сдерживаясь. Он старался смеяться так, чтобы потом не хотелось снова плакать и не сойти с ума окончательно. — Честно? Помогу себе? Уверены?! — зазвучал новый вопрос, и молодой человек почувствовал, как смех уже перерос в злобный крик.       Затих. Громкий голос больше походил на рычание, на звериный рык раненого дикого животного, оставаясь немым для других и эхом раздаваясь лишь в нём самом.       — Да, я думаю, тебе это поможет, — произнёс осторожно доктор, чтобы не спровоцировать очередную неадекватную реакцию.       — Хорошо, я расскажу. Иван Дмитриевич всё равно не оставит меня в покое и узнает правду по-хорошему или под пытками.       Доминик ядовито усмехнулся. Он старался не смотреть в зеркало, зная, что для Егорова пытать племянничка — одно из самых увлекательных занятий.       — Её звали Вероника. Она любила виски с колой. Рядом с ней я забывался и даже становился сильнее. Мне нужно было доказать себе и всем остальным мою мужскую силу, что я тоже могу пользоваться ею, как тот, другой, мной, — начал свой монолог Доминик спокойным и ровным голосом и только на последних словах притих, но так и не сводил взгляда с паркета под ногами.       Доктор слушал, не смея перебивать. Он добился откровений со стороны Доминика, и теперь нельзя было его спугнуть. Иван так же внимательно слушал своего племянника, продолжая пить кофе и жалея, что в пластиковом стаканчике был не алкоголь.       — В ночном клубе «Шик» Вероника пила коктейль и много смеялась. Следом были танцы передо мной. Она извивалась в такт музыке, соблазняла меня, и я знал это, чувствовал. Язык стройного тела убедил меня в том, что эта девушка — моя, и мне можно пользоваться ею, как только вздумается, поэтому решил проверить, насколько правильно понял этот невербальный намёк. Схватив за руку, я потащил Веронику на улицу, на задний двор клуба, куда в основном выходил курить персонал. Тогда там было пусто, безлюдно, и ей никто не смог бы помочь, а главное, помешать мне. Она не успевала за мной, но мне было похрен: я не должен был отпускать её. Вероника цеплялась каблуками о поверхность асфальта и падала, а я хватал за плечи, поднимал на ноги и снова тащил. Наконец-то мы были на месте; остановились под мостом, где ходили поезда. Мне нравилось слышать звук проходящего состава, стук металлических колёс по стальным рельсам.       Доминик взглянул внимательно на следившего за ним доктора, который сложил руки на груди и не смел мешать. Парень отвернулся: стало противно от того, что он должен поведать всё в деталях ему и человеку по другую сторону стекла. Он покосился на зеркало и, уже не отвернувшись от него, продолжил рассказ. Доминик видел вместо своего отражения Ивана.       — Она стала кричать и даже пыталась убежать. Глупая девочка не знала, что это меня только заводило, и все попытки скрыться были тщетными. Мне нравилось то, что я был сильнее. Наконец-то, понимаешь? Я… я сильный! Не ты! — крикнул Доминик зеркалу.       Вновь замолчав, юноша не отвернулся. Ждал, когда там, за стелком, дядя встанет, и станет виден силуэт: огромный, мощный, с большими кулаками и сильными ударами. Доминик чувствовал горячие слёзы, бегущие по лицу: он понимал, что те лишь обнажают его слабость, делая в глазах других жалким безжалостным ублюдком.       — Я ударил её, она упала. Длинные каштановые волосы рассыпались по земле, глаза были закрыты. Наконец-то перестала верещать, заткнулась, но главное — никак не сопротивлялась. Я разглядывал её в свете луны и фонарей. Она была прекрасна. У меня было много девушек до неё, но Вероника будто была особенной, совсем другой. Я хотел её попробовать, знал, что она будет отличаться от остальных.       Доминик снова замолчал. Сделал перерыв. Он прекрасно понимал, что должен говорить дальше, но от осознания совершённого вдруг стало мерзко. Тогда ему было всё равно: Доминик поддался зверю внутри себя. «Бери её, насилуй, кусай, оставляй следы, делай, что хочешь! — кричал в нём «зверь» голосом Ивана. — Покажи мне силу! Сделай так, чтобы и я боялся тебя!» — продолжал звучать в его голове знакомый с детства голос.       — Вероника была без сознания. Я опустился на колени, быстрым движением стащил с неё куртку, и тогда моя рука проникла под футболку с пайетками. Я ощутил тёплую кожу под своей ладонью. Пройдясь по плоскому животу, поднялся выше к груди, сжимал пальцами то одну, то другую. Мне нужно было увидеть то, как мои пальцы соприкасаются с полной мягкой грудью. Я порвал футболку — блестящие пайетки разлетелись в разные стороны, — затем бюстгальтер и обнажил то, что видел регулярно, когда дядя не пользовался мной. Мне хотелось попробовать их на вкус и как можно сильнее укусить, но не для того, чтобы причинить боль, нет, а чтобы доставить удовольствие.       Доминик глубоко вздохнул. Ему требовалось немало усилий, чтобы снова не умолкнуть.       — Вероника стала приходить в себя, пыталась открыть глаза. Ей было холодно, я знал и это: её кожа покрылась мурашками. Мне же было плевать; я продолжал рвать на ней плотную ткань джинсов, ведь сил у меня было полно, чтобы справиться с любым препятствием! Когда она окончательно очнулась, то начала брыкаться. «Значит, язык твоего тела лгал мне, ввёл в заблуждение!» — прошипел я Веронике тогда в лицо, как только зажал её ноги между своими и схватил запястья, сдавив их пальцами и подняв над головой. Я злился от того, что ошибался: она становилась ещё прекраснее, когда была напугана, и этот страх заводил всё сильнее. Я начал целовать Веронику, проникнув языком глубже в рот и став терзать её язык. Мне нужно было кончить, потому что ещё немного, и эрекция разорвал бы молнию на джинсах. Я расстегнул штаны, вытащил член наружу и заодно сорвал с Вероники последнюю ненужную чёрную ткань на бёдрах. Она была обнажена полностью, в задницу впивались мелкие камни и щекотала трава, но мне было похуй. Я добился подчинения, подчинения не от меня, а для меня!       Доминик, зажмурился и часто заморгал: венка под нижним веком левого глаза пульсировала настолько сильно, что, казалось, готова была разорвать кожу. Он чувствовал грёбаное напряжение. Его челюсть сжималась, мышцы под смирительной рубашкой напряглись, чувствовалось, что ещё немного, и ткань разойдётся по швам.       Иван, встав с места, подошёл к стеклу. Он расслабил узел галстука, расстегнул две верхние пуговицы рубашки и снял пиджак. Нужно было ещё немного послушать признание племянника.       Психиатр лишь сменил положение тела: чтобы размяться, он встал и медленным шагом приблизился к окну, сложив руки за спиной. Врач знал, что будет дальше, но должен был услышать всё из уст насильника. Поэтому он повернулся к Доминику, и тот, увидев в глазах доктора застывшее «продолжай», вновь заговорил:       — Зверь по имени Иван рвался из моей плоти наружу. Я рычал Веронике в губы и кусал их до крови, а затем слизывал алые капли и кусал снова. Она кричала, рыдала, слёзы градом катились по её щекам. Прозрачные капли смывали красные, солёный и металлический привкус смешались воедино. Я наслаждался, чувствовал себя как-то по-особому. Скоро меня порядком заебали вопли Вероники, и я ударил её вновь. Она застонала громче и стала ещё громче орать. Я заткнул ей рот рукой, раздвинул ноги и коснулся членом вагины, того самого прекрасного женского органа, который скрывал в себе что-то тайное, неопознанное и даже чудесное… Я резко вошёл в мягкие неподатливые ткани, но она не пускала меня внутрь себя, сука! Это я исправил быстро и ударил ещё раз с целью показать, что всё-таки нужно расслабиться! Пустить туда, куда стремился попасть каждый желающий, а особенно, я.       Доминик закрыл глаза, чтобы всплыла та самая картина. Он услышал её стон и крики и вспомнил, как тело двигалось под ним, извиваясь и умоляя прекратить. Парень запрокинул голову вверх, издав нервный смешок: он снова хотел кончить, как и тогда. Тысяча мегабайт оргазма и, как всегда, никакого удовольствия… Открыв глаза, Доминик опустил голову вниз. Светлые длинные волосы, доходящие до острых скул, заслонили лицо.       — Я хотел любить Веронику, хотел, чтобы та стонала от удовольствия под моим натиском, но она молчала. Сквозь закрытые веки продолжали сочиться слёзы, с ресниц капала кровь, словно моя, когда Егоров рвал меня сзади, пытаясь проникнуть внутрь. Я двигался в ней быстро, каждый раз проникая вглубь сухих и упругих тканей. Было и сопротивление: она всё ещё пыталась отстраниться, не желая чувствовать член в себе.       Теперь Доминик плакал и сам, вспоминая, что он тоже пытался освободиться, не дать проникнуть в своё тело. Юноша повернулся в сторону зеркала, где стоял он, его насильник, зная, что тот насмехался над ним, может, даже разглядывал племянника и возбуждался от его слабости и одержимости.       — Это он лишил меня счастья, а я лишал счастья других. Я просил прощения, но ей это не нужно было. Сжал сильнее запястья Вероники и вогнал член до упора. Прорычал ещё раз слова раскаяния в её ухо и укусил за хрящ, прокусив и буквально оторвав. Мне хотелось кусать Веронику дальше и слушать тихое мычание из уст. Я целовал губы, когда освободил её рот от руки и она задышала. Ненадолго я поделился с ней её же вкусом, высасывая всё живое. Душил и двигался… Снова душил, сильнее проникая. Она теряла сознание, задыхаясь. Даже когда она обмякла, я не остановился, продолжал двигаться, не ощущая больше сопротивления. А после отпустил, но не вышел: не мог лишить член тёпла влагалища. После оргазма моя сперма сочилась из приятной влажной дырочки, стекая по притягательным бёдрам, которых я коснулся языком, проходясь по той самой дорожке, где было моё — слышишь? — моё семя! Был привкус крови и всё той же знакомой уже мне вязкой мутной жидкости…       Доминик замолчал и прикусил нижнюю губу, ощутив вдруг фантомный вкус дядиной спермы во рту. Снова, снова этот дьявол даже мысленно побывал в нём. Юноша покосился в сторону зеркала, увидев в нём себя, слишком уж жалкого, мерзкого ублюдка.       — Я просил Веронику заснуть навсегда за себя и за меня. Наши сны стали бы общими. Мне не хотелось, чтобы она жила с этим и страдала, мучилась от вопросов, почему и зачем. Я лишил её жизни как физической, так и духовной. Я продолжал целовать уже более нежно, как мне показалось, поднимаясь вверх по хрупкому неподвижному телу. «Открой глаза, смотри на меня!» — приказывал я, но она не реагировала на мои слова: ей было уже всё равно. Впрочем, как и мне.       Доминик поставил точку в своём монологе и помотал головой в разные стороны в попытке смахнуть волосы с лица.       — Ты убил Веронику? — спросил вдруг психиатр, приподняв бровь вверх.       — Я отучил её дышать, — чётко проговорил Доминик, сделав глубокий вздох, жалея. Он жалел, что и сам не упал замертво тогда рядом с ней. Не убил себя, просто не успел. Он, как трус, сбежал, оставив девушку там, на сырой земле. — Ненавижу насилие. Я презираю людей, которые добиваются всего через свою силу! Ненавижу этих людей, ненавижу себя! Ненавижу тебя! — закричал Доминик. — Мне больно, слишком больно… Кажется, я родился с этой болью, она кричит во мне!       Доминик поднялся на ноги и подбежал к зеркалу, увидев наконец-то перед собой реального дядю. Егоров смотрел в такие же серые, что и у него, глаза и продолжал любить их. Парень пытался разнести стекло вдребезги, нанося удары по поверхности плечами и головой.       Доктор решил снова позвать на помощь и вышел за дверь, однако вместо санитаров на пороге возник Егоров. Подойдя к племяннику, схватил за плечи, впечатал со всей силы в стену. Теперь они стояли друг перед другом. Доминик тяжело дышал. Чувствовал, что под тяжёлым взглядом дяди терял сознание… Или это просто он так сильно ударился затылком о твёрдую поверхность стены? Егоров держал парня крепко в своих руках, впрочем, как и всегда.       — Хватит! — прорычал Иван, но решил отпустить его, напоследок встряхнув и поставив ровно на ноги.       — Я не буду больше подчиняться тебе, — прошептал Доминик в злые глаза дяди. Иван был настолько уверен в себе и твёрд в своих намерениях, что развязал смирительную рубашку за спиной племянника, освободив затёкшие руки.       — Будешь! Ты будешь слушаться, иначе окажешься в тюрьме за свои проступки и ответишь за них уже там, а не в этих условиях, почти курортных, — процедив каждое слово, Иван приблизил лицо к Доминику, к его губам, понимая, что слишком долго не ощущал их. Ему нужно было впиться в них и вспомнить, каково это — целовать мужские губы. Однако за спиной всё так же стоял доктор, поэтому Егоров не мог позволить спровоцировать себя и потерять голову перед этим наглым, но желанным мальчишкой.       — Угрожаешь мне, дядя? — спросил Доминик, ощутив его горячее дыхание и ещё больше вжавшись в стену.       Ещё мгновение, — и их губы могли бы соприкоснуться, но в этот раз будет так, как хочет младший. Доминик оттолкнул дядю от себя и быстро рванул к выходу, наткнувшись на доктора. Он умолял выпустить из кабинета, хотел запереться в своей палате. Нужно было успеть сбежать до того момента, пока дядины руки не сомкнулись на нём стальным капканом.       — Вернись! — приказал Иван, сунув руки в карманы брюк, чтобы не искушать себя и не схватить Доминика на чужих глазах. — Сядь и угомонись, — уже намного более тихий приказ послышался за спиной, но голос сохранял такую же чёткость и твёрдость, — или я сам свяжу тебя.       Иван подошёл ближе. Теперь он обжигал дыханием шею Доминика, который опустил голову вниз, потому что уже понимал: доктор ничего не сможет решить или сделать. Он не его защитник, он — жалкая шавка у ног дяди. Парень был обречён не жить, а существовать так, как скажет Егоров. Оставалось только повернуться к дяде и посмотреть исподлобья, а затем пройти к своему месту и сесть в кресло.       — Оставьте нас наедине, — кинул приказ Егоров доктору, на что психиатр лишь кивнул и вышел за дверь.       Иван быстро закрыл дверь на ключ и, взяв стул, сел напротив племянника. Доминик смотрел на него с осторожностью, пытаясь замаскировать страх под презрение и высокомерие, но не вышло. Всё было именно так, как и требовалось Ивану Дмитриевичу. Мужчина лишь усмехнулся, протянув к юноше руки и коснувшись красивого, такого нежного, словно у девушки, лица.       — Тебе и правда надо было родиться в женском теле, — произнёс Егоров, продолжив разглядывать нежные черты, выразительные глаза и тонкие губы. Грубые пальцы ласкали бархатистую кожу щёк, приятную на ощупь. Его мальчик с виду был слишком невинным, вот только острые шипы внутри невозможно было игнорировать.       — Мне вообще не нужно было рождаться, — прошипел вслух Доминик и попытался увернуться от руки, что не вышло и в этот раз. Иван улыбнулся, перестав трогать лицо и взяв его руки в свои.       — Я хочу помочь тебе, Доминик, — произнёс он, когда коснулся кистей племянника и стал гладить их своими широкими ладонями.       — Мне не нужна помощь. Я хочу быть свободным от тебя и от этого существования, от твоих благих поступков и, главное, от твоей ложной любви, — с шипением в голосе произнёс Доминик, сглотнув горячие слёзы, которые почему-то текли по внутренней стороне гортани и не выходили наружу. Он глотал их вместе со словами.       — Ты же понимаешь, что это невозможно. Ты своими руками совершил преступление, и я просто помогаю тебе не жить в худших условиях.       — Если бы не то, что ты сделал со мной в детстве, я бы жил, как все. Но ты почему-то решил, что можешь контролировать мою судьбу! — воскликнул Доминик и скинул его руки со своих, отпихнув стул вместе с дядей от себя. Тот даже не пошевелился. Злость возвращалась к Ивану — тот поднялся, скрипнув зубами, и навис над племянником, прижав его к спинке мягкого кресла.       — Я не враг тебе, я люблю тебя! Если бы ты не был таким строптивым и принимал то, что тебе дают, то всё было бы по-другому! — рыкнул он в лицо Доминику.       Иван схватил племянника за горло и сильно сдавил так, чтобы этот мелкий сучёныш начал задыхаться и почувствовал, каково лишаться кислорода, когда любишь настолько, что готов задохнуться. Доминик не мешал: он желал, чтобы извращенец его придушил. Пора было и ему разучиться дышать.       Вскоре Егоров отпустил парня и поднял его на ноги. Доминик дышал часто, хватал воздух ртом, чтобы заполнить кислородом лёгкие.       — Что, передумал, да? Ещё не до конца мной наигрался? — забрасывал вопросы Доминик, пытаясь отступить от агрессора хотя бы на шаг, отойти от опасности, потому что знал: если не спасёт себя сам, то и никто не придёт ему на помощь, как и тогда Веронике.       — Я не играюсь! Я дышу одним тобой, грёбаный ты сукин сын! — прорычал Иван, став надвигаться на него.       Доминику признавались в чувствах, но о каких чувствах может идти речь, когда вокруг было сплошное унижение, угнетение и подавление его как личности, как смелого, сильного мужчины?! Он сглотнул всё, застрявшее мерзким комом в горле, начав отходить дальше, опять к стене, где проводил большую часть времени благодаря Егорову. Именно там ублюдок его держал и затем загонял в угол, заставляя сидеть тихо.       — Ты ведь тоже любишь меня, ведь так? — задал вопрос Иван. Он знал, что не любит: племянник ненавидел его всеми фибрами своей души.       — Я не умею любить. Ты лишил меня этого чувства, этой возможности.       Доминик сдвинулся в сторону и наткнулся на дверной проём. Нащупал дверной замок и, как ему показалось, незаметно сделал оборот ключом. Оставалось только распахнуть дверь и сбежать по коридору, найти спасение у санитаров… которые тоже были заодно с Егоровым. Чёрт! Дьявол!       — Ты… Глупый мальчишка! — крикнул Иван вдогонку, как только племянник ловко увернулся от чужих рук и дёрнул дверь на себя, выбежав. Егоров-старший быстро шёл следом, зная, что торопиться ни к чему: он и так догонит, или кто-нибудь приведёт беглеца обратно к нему.       Доминик забежал в палату, запер её на замок и на всякий случай подпёр ручку двери спинкой стула. В лучших традициях драматических фильмов хотелось прислониться к стене и съехать по ней вниз, закрыв заплаканное лицо истерзанными руками. Только это бы означало, что он сдался. Как говорил доктор, выход есть всегда, да? Доминик встал посреди палаты и покосился на белую кровать со спрятанными в ней жёсткими фиксаторами для особо буйных, затем перевёл взгляд на потолок, прерывисто дыша. Кажется, он полностью осознал, что выход из его ситуации всё же был.       На негнущихся Доминик ногах подошёл к окну и распахнул его, ощутив, как порыв ветра пытался обнять его и унести с собой. Он обернулся в сторону хлипкой двери и, отбросив раздумия, забрался на подоконник. Юноша смотрел с пятиэтажной высоты вниз, разглядывая зелёную траву и разноцветные клумбы с цветами. Хотелось бы ему, чтобы в новом «доме» было так же красиво и ярко, как там, под ним. Доминик надеялся, что этой высоты было достаточно для завершения его никчёмной, тусклой жизни. Он готовился прыгнуть вниз и приземлиться, как можно скорее избавив от своего общества людей, а главное — избавить себя от дьявола. Иван уже стоял за дверью, выкрикивал угрозы в адрес нерадивого племянника, но Доминику было плевать: он поставит статус «Завершено», и тогда порочный круг, неправильный, унизительный, разорвётся, показав выход.       В дверь продолжал требовательно стучать Иван. Он дёргал ручку и уже готовился сломать её, лишь бы оказаться в комнате. Доминик обернулся и показал средний палец, заодно и беззвучно послав дядю. Он взглянул ещё раз туда, где ждали яркие краски, в надежде поскорее заполнить себя ими. Парень уже готов был лететь головой вниз и разбиться, раскрасив зелёную траву в алый цвет. Доминик улыбнулся, закрыл глаза и втянул носом как можно глубже прохладный воздух. Он чувствовал себя свободным и независимым. Наконец-то! Навсегда! Смерть — это свобода, не так ли? Она подарит вечность и освободит от разума и чувств. Ты забудешься в её объятиях. Тебе станет спокойнее: забвение поглотит с головой.       — Не смей делать этого! — Сломав дверь, Иван ворвался в комнату. — Я тебя и после смерти не оставлю в покое, буду насиловать твой труп, так что не делай глупостей! Быстро слезай!       Доминик от услышанной угрозы усмехнулся и посмотрел на дядю в последний раз.       — Мне будет уже всё равно, дядя.       Доминик шагнул вперёд. Не успел только опомниться, как цепкие пальцы дяди впились в руку племянника, не дав сорваться вниз и разбиться.       — Отпусти! — закричал парень, пытаясь освободиться, и упирался, но, видимо, железная хватка на то и была железной, чтобы не отпускать.       — Ты останешься со мной! — кричал Иван и тянул Доминика на себя, затаскивая обратно в помещение.       Когда они оба повалились на пол, мужчина тяжело дышал, пытался расслабить мышцы. Он больше не злился на мальчишку, но руку не отпускал; он чувствовал, как дрожат собственные пальцы. Наконец, расслабившись, отпустил Доминика и поднялся на ноги. Пока тот приходил в себя, Иван закрыл окно, задвинув жалюзи.       — Обойдёшься, дядя.       Сев на пол и подтянув колени к груди, Доминик закрыл руками лицо, больше не издав ни звука. До его слуха донеслись чужие шаги: в палату вбежали санитары и доктор. Иван разговаривал с ними о чём-то, но юноше было всё равно: он продолжил прятаться как от всех вокруг, так и от себя самого.       — Вставай, — приказал Егоров. Доминик поднял голову и встал, но всё так же не желал видеть своего «спасителя». — Я заберу Доминика, — обратился Иван к психиатру, интонацией дав понять, что это не обсуждается: настолько был твёрд и непоколебим в своих действиях. — Утром верну его обратно, — добавил он и, натянуто улыбнувшись, стал ожидать, когда слова дойдут до доктора и тот хоть что-нибудь скажет, пускай это и было не важно. Психиатр утвердительно кивнул и вышел, потому что перечить бывшему разведчику КГБ явно не собирался. Теперь мужчина в белом халате был уверен, что именно так выглядел дьявол.       Иван проводил пронзительным взглядом всех тех, кто решил помочь его мальчику, и отвернулся, ведь закрывать было нечего: двери не было, поэтому нужно было вести себя с Домиником скромнее. Егоров-старший подошёл к нему, положив ладони на плечи племянника. От прикосновений сильных рук тот зажмурился и уже хотел дёрнуться, стряхнуть их, но Иван почувствовал сопротивление и прижал сильнее к себе.       — Оденься, на улице холодно, — прошептал на ухо слова, что должны были говорить Доминику о заботе за его здоровье.       Доминик сглотнул, стиснул зубы и кулаки: ему хотелось остановить происходящее. Иван отпустил и стал наблюдать за тем, как Доминик переодевался и натягивал куртку. Не спеша, словно специально тянул время.       — Мне нельзя покидать больницу.       Парень чувствовал дрожь во всём теле. Молния никак не хотела сходиться на кожаной куртке, и Доминик психанул, бросив эту затею. Когда он скрылся за остатками выломанной двери, Егоров пошёл следом, явно радуясь, что бежать куда-либо уже не требовалось.       — Со мной можно, — пробурчал Иван и, взяв племянника под локоть, потащил за собой к выходу, ускорив шаг.       Вскоре оказавшись у автомобиля, мужчина распахнул дверь и коротко приказал:       — В машину!       Егоров подтолкнул Доминика сесть в салон. Юноша тяжело вздохнул и забрался внутрь. Он всё ещё надеялся, что выход ему больше не понадобится. Иван, который тут же оказался в бронированном джипе с тёмными стёклами, сел за руль, быстро завёл двигатель и вывел машину на дорогу.

***

      Иномарка заехала во двор. Иван стал парковаться рядом с многоэтажным домом, где жил сам и где проводил детство и юность племянник и другие, кто принадлежал семье Егоровых.       — Давай, пошли, — потребовал мужчина и вышел из машины.       Вместе с тем Егоров, конечно же, ожидал, когда следом за ним выберется наружу Доминик, который тут же молча открыл дверь и вышел. «И вот я опять в логове льва, дьявол, мать его!» — подумал он, взглянув на окна многоэтажного дома, где не горел свет так же, как и в нём больше ничего не горело. Всё давно уже всё истлело, от чего тошнило, и осталось только дождаться, когда его вырвет. Иван поставил джип на сигнализацию и подтолкнул племянника.       — Шагай! — прикрикнул он.       Доминик знал, что его ждёт в тех самых четырёх стенах, поэтому не особо торопился идти дальше.       Зайдя в квартиру, Егоров быстро запер дверь, включил свет и сдёрнул с плеч племянника куртку. Доминик даже не шелохнулся от такого резкого действия дяди и просто прошёл всё по той же огромной гостиной в сдержанных тёмных тонах.       — Хочешь есть или выпить чего-нибудь? — поинтересовался Егоров, расправив плечи и расстегнув надоевшую ему чёрную рубашку.       — Ты знаешь, чего я хочу, — ответил Доминик. Парень надеялся, что сможет расслабиться хотя бы на секунду, но напряжение не покидало тело, пока рядом ходил он, наматывая круги и проявляя лживую заботу.       — Прекрати, Доминик, — уже не требовал, а просил племянника дядя, который не желал ни слышать, ни видеть его глупостей.       Иван налил виски, кинул в стакан три кубика льда и сделал глоток, испытав наслаждение от горькой прохлады крепкого напитка. Второй стакан с тем же количеством льда и коричневой жидкостью протянул Доминику.       — На, расслабься, хватит трястись уже, — рявкнул Иван, насильно всунув ему в руку стакан. Юноша взял его и, сделав два глотка, отправился к дивану.       — Ты притащил меня сюда, чтобы трахнуть? — открыто, безо всякого стеснения задал вопрос Доминик, который уже знал ответ. Нахер его вообще спрашивать? Да просто так.       Иван усмехнулся и сел рядом с племянником. Он держал в широкой ладони стакан, который сжимал точно так же, как обычно и шею этого мелкого гадёныша, не желавшего подчиняться и быть счастливым рядом с ним.       — Чтобы ты сменил обстановку, а твою красивую голову покинули дурацкие мысли, что ты не должен жить, и всё такое, — ответил Иван предельно честно и дёрнул плечами, как только встретился взглядами с племянником. Всё-таки они были одинаковыми, одним целым.       — Я не гей, дядя. Я люблю женщин. Тебе похрен, да? — задал вопрос Доминик, скривив лицо и поджав губы, от чего они стали казаться тоньше.       — Может, для тебя это будет новостью, но я тоже люблю женский пол, что не мешает мне наслаждаться тобой.       Иван поставил стакан на стеклянный столик и притянул племянника к себе. Собрав его волосы в кулак и больно сжав их на затылке, мужчина впился в губы Доминика. Его язык блуждал в чужом рту, пытаясь ощутить до дурмана знакомый вкус. Доминик не отвечал: он лишь позволял себя целовать, не закрывая глаз; наблюдал за тем, с каким вожделением дядя высасывает остатки всего, что оставалось в нём от мужчины. Иван тоже открыл глаза; встретившись с серыми глазами Доминика, он усмехнулся, не прервав поцелуй.       — Ты не умеешь обращаться с женщинами. Насилуешь их и потом убиваешь, — прошептал Егоров в желанные губы племянника и прикусил нижнюю, оттянув её и начав посасывать, когда снова прильнул к нему.       — Ты не дал мне возможности научиться.       Доминик пытался прекратить издевательства над своим телом. Иван отстранился от него, стащил футболку с парня и одним резким движением уложил его на спину, нависнув и кончиком носа проведя по смазливому лицу, словно старался повторить черты.       — Ты и не просил, — ответил Иван нагло и снова поцеловал его губы, затем бегло спустился к подбородку и укусил, причинив боль. Доминик поморщился, упёршись руками в обнажённую мускулистую грудь. — Не сопротивляйся. Ты же знаешь, что я сильнее, а может быть, хуже, — прорычал Иван от непокорности племянника и захватил его руки своими, больно сдавив.       В глазах Доминика промелькнул страх. Сейчас он был на месте Вероники и знал, что в Егорове просыпался собственный зверь, просыпался так же, как и в нём самом когда-то. Иван целовал шею и старался не оставлять на нём заметных засосов, но как избежать этого, когда хотелось сожрать слабого?       Егоров ослабил хватку, выпустил руки Доминика и стал расстёгивать брюки, снимая и кидая в сторону, а после приподнял племянника, дав ему возможность сесть. Иван встал перед ним так, чтобы пах находился напротив лица юноши. Так было всегда и сейчас не являлось исключением. Доминик чувствовал мужской запах, видел твёрдый член дяди.       Одной рукой Егоров схватил его за запястья, лишив всякой возможности вырваться, а другая, как всегда, прошлась по светлым волосам парня, приблизив голову к уже влажной головке члена. Доминик до ощутимой боли стиснул зубы: он не желал подчиняться.       — Это неизбежно. — Иван видел, как его слабый мальчик не хотел удовлетворять похоть более сильного самца, на что только сильнее сжал светлые пряди. — Раскрой свой привлекательный ротик и впусти меня, — потребовал он.       Мужчина переместил руку с затылка и грубо надавил пальцами на челюсть парня. Ощутив боль, тот подчинился, а снова или опять — это уже не важно, ведь так? Иван тут же вогнал член в манящий поганый рот. Головка упёрлась в нёбо, он стал проникать дальше, от чего Доминик закашлялся и снова начал брыкаться, пытаясь освободить рот. Вот только старший решил снова действовать по-своему и не стал обращать внимание на жалкие попытки сопротивления. Он продолжал двигаться, несмотря на попытки дать отпор, недовольное мычание и уж тем более на слёзы, стекавшие по щекам юноши.       Губы сильно сжимали член, потому если в ход пойдут зубы, то Доминик непременно получит по лицу. Он надеялся, что хоть так у него получится причинить такую же боль, какую дядя причинял ему уже много лет.       Иван снова схватил племянника за волосы и потянул назад, заставив запрокинуть голову, затем вынул член и встал перед ним на колени, пройдясь губами по шее и кадыку, в который и впился зубами, резко пожелав выгрызть ещё один признак мужчины. Доминик от боли вскрикнул и, воспользовавшись моментом, освободил руки. Оттолкнув дядю, он обхватил ладонью чуть было не прокушенное место.       — Всё-таки сопротивляешься!       Иван грозно прорычал, резко подняв Доминика на ноги. Он развернул племянника к себе спиной, толкнул вперёд так, чтобы он успел упереться руками в спинку дивана и выпятил зад, прогнувшись в пояснице. Иван стащил джинсы вместе с нижним бельём, увидев то, что хотел, а затем нанёс сильный удар по ягодицам. Доминик не стал кричать, а лишь, скривившись, подался вперёд, лишь бы спастись от очередного удара. Кожа пылала красным.       — Как можно быть настолько красивым, а? — с придыханием шептал Егоров-старший, касаясь анального отверстия головкой члена. Знал, что племянник не готов был принять его: неприятно насухую ни ему проникать, ни молодому мужчине принимать. Иван склонился ближе, обдав чужое ухо горячим дыханием. — Если попробуешь сбежать, будет гораздо больнее. Я обещаю.       Иван улыбнулся и отстранился, отправившись за смазкой. У Доминика не было шансов выбраться отсюда и до этого случая, а сейчас всё, что он мог — это безвольно опустить затёкшие руки и отплеваться от противного солоноватого вкуса на языке. Он зажмурился до светлых пятен перед глазами, чтобы не видеть ни воображаемую картинку чужого члена у себя во рту, ни узор обивки дивана, который тут же прогнулся под весом дяди.       Выдавив в ладонь горошину геля, Иван смазал анус юноши пальцем, проникнув им внутрь и затем введя ещё один. Доминик прогнулся в попытке отодвинуться от однозначно неприятных ощущений и невольно застонал от боли. Он рычал, ему не нравилось; было противно от такого унижения. Все решения его дядя по-прежнему принимал сам: продолжал терзать пальцами, целуя спину и проходясь языком вдоль позвоночника.       — Ты — лучшее, что у меня есть, Доминик, — добавил Егоров и вынул пальцы, тут же вставив член, чтобы стенки ануса не смогли закрыться и не препятствовали проникновению. Теперь он там, где и должен быть. Иван начал медленно делать возвратно-поступательные движения. Ему хотелось бесконечно наслаждаться теплотой, теснотой и внутренней мягкостью. — Ты такой узкий, — шептал дядя на ухо племяннику, всё глубже проникая в него.       Доминик закрыл глаза, упал на локти и тяжело задышал: всё-таки его задница не могла привыкнуть к размеру члена дьявола. Перед глазами плыли разноцветные разводы, и он жалел о том, что не успел выпрыгнуть из окна прежде, чем его схватили за руку. Слишком долго тянул! Доминик не кричал — он лишь вцепился зубами в мягкую обивку дивана и драл её, словно щенок.       Иван начал двигаться в нём и набирать скорость, контролировал темп, положив ладонь тому на затылок и сжав волосы между пальцев. Сейчас племянник был его сучкой, которую он имел с удовольствием, как и остальных, но здесь было нечто иное, что нужно было просто почувствовать. Иван улыбнулся своим ощущениям.       Доминик сжимался и не желал расслабляться. Он был на месте своей жертвы, рычал от отчаяния и жмурился. Парень решил абстрагироваться и вспомнить что-нибудь приятное из детства, но, блять, если ничего не было, то что вспоминать-то тогда? Доминик заплакал. Тоска заполнила сердце, ему просто хотелось выть. Вместо этого приходилось удовлетворять желание дяди, прогибаясь под его властной и тяжёлой ладонью. Он ненавидел себя и даже родителей, решивших, что ДДоминик должен жить, и не спросивших, хочет ли он этого. Что за эгоистичный поступок?       Иван продолжал двигаться и насаживать задницу племянника на член. Ещё немного, — и он бы скоро кончил с сожалением, что не может провести в нём всю вечность. Затем он обнял бы Доминика и поцеловал, прижав к себе, и тот бы уснул в его объятиях, как и раньше. Иван обязательно позаботится о своём сокровище.       Егоров прорычал что-то нечленораздельное и снова вцепился зубами парню в плечо. Доминик вскинул голову, и тогда у Ивана появилась возможность коснуться рта племянника. Оставляя сперму внутри, он целовал своего мальчика с нескрываемой нежностью. Семя стекало по ногам, и Доминик радовался лишь одному: дядя наконец оставит его в покое. Разве это не счастье?..       Егоров упал, придавив собой юношу, чтобы тот никуда не сбежал, пока он будет отдыхать и набираться новых сил для следующего соития. Доминик затих, осторожно вытер слёзы и услышал мирное сопение над своим ухом. Поняв, что нужно выбираться, пока есть возможность, стал потихоньку выползать из-под тяжёлого тела. Пара попыток, — и он на свободе. Парень спустился на пол не в силах удержаться на ногах. Болела задница, и хотелось унять боль, которая явно останется с ним навсегда.       Доминик прополз в ванную комнату, залез в душ и включил тёплую воду, которая начала смывать всё, что обозначало присутствие дяди. Вскоре, надев пижамные штаны и майку на всё ещё влажное тело, он еле доковылял до кабинета. Нужно было завершить начатое, ведь настоящий мужчина всегда шёл до конца в своих намерениях.       Доминик начал рыться в ящиках комода, где было навалено много всякой всячины, и… Есть! Юноша улыбнулся своей находке, радовался, словно безумец, и даже громко засмеялся, но, тут же испугавшись, что его услышит дядя, придёт и спасёт снова, замолчал. Он провёл пальцами по тяжёлому матово-чёрному стволу. «Какой же замечательный», — подумал Доминик, передёрнув затвор. На лице расползлась улыбка Джокера, его любимого с детства персонажа. Парень очень хотел бы походить на него, ведь Джокеру ничего не было страшно: он ничего и никого не боялся и точно не дал бы трахать себя всякой нечисти, а трахал бы её сам!       Доминик сделал вдох и с маниакальной улыбкой поднёс пистолет ко рту, облизав дуло кончиком языка и затем всем языком, чтобы ощутить всю вкусовую гамму. Он знал на вкус член дяди, а теперь знает и вкус его оружия. Доминик бы с удовольствием всадил пулю в голову Ивана, чтобы та лопнула словно воздушный шарик, проткнутый иголкой его ненависти.       Егоров-младший зажал дуло губами и закрыл глаза. Он знал, что пуля продырявит горло, вылетит через затылок, разнеся к ебеням половину черепа. Но это уже было не важно. Этого он не увидит. Юноша улыбнулся в последний раз своим мыслям и попрощался со своей нелепой и жалкой жизнью.       Доминик нажал на курок. Прогремел выстрел.       Каждому началу в этом мире было уготовано завершиться. Не важно, что Иван примчится на шум в кабинет, встанет на колени перед мёртвым телом племянника, будет снова пытаться спасти… Будет проклинать за слабость и грозиться соединиться с ним и на том свете. Да и это уже не важно. К счастью, каждой истории рано или поздно суждено закончиться.