saying i'm in cellophane

      У него есть идея. Настолько хорошая, что он не может поделиться ей ни с кем. Они обязательно найдут изъяны в его логике и испортят всё веселье, или даже, может быть, кто-то попытается украсть эту идею и выдать за собственную.              Нет, она слишком хороша для этого. Джуён убедится, что все лавры достануться именно ему.              С наступлением темноты Гониль и Чонсу уходят куда-то вместе. Хёнджун видит десятый сон у себя дома хоть в кой-то веке, а Сынмин Бог знает где и занимается Бог знает чем. Джуён не задаёт вопросов: всё, что ему нужно, это пустой дом.              Он мысленно извиняется перед Гонилем, прежде чем распахнуть холодильник. У них много крови животных — она не самая лучшая, но сойдёт для его идеи. Джуён хватает шесть пакетиков.              Ещё есть запас человеческой от анонимных добровольцев из центра питания. Однако, самое особенное — кровь Хёнджуна. Не то чтобы она как-то отличалась по вкусу, но Джуён знает и любит Хёнджуна, и эта привязанность делает её немного слаще.              Поэтому он жадничает и забирает две пинты Хёнджуна. И одного случайного человека, чтобы наверняка.              Склонившись над раковиной, Джуён осушает пакет за пакетом. Этого так много, что ему становится плохо, и накатывает чувство фантомной тошноты. Пролитая жидкость приземляется сгустками и быстро сворачивается, омерзительная и бесполезная.              Когда он допивает последний пакет, то замирает, сгорбленный над стойкой, и ждёт. Крови требуется несколько минут, чтобы пройти по его телу, проникнуть в каждый капилляр: пальцы на его ногах начинает покалывать. Они никогда так не пьют. Они пьют, чтобы жить, чтобы заглушать боль, а Джуён — раскрасневшийся от обжорства и тёплый изнутри впервые с тех пор, как его обратили.              Честно говоря, он мог бы выпить больше. Будучи диким и не стараясь изо всех сил придерживаться некого приличия, он чувствует, что мог бы продолжить. Пировать бесконечно, пока не лопнет, пока кровь не начнёт сочится через его поры.              Но он не является собственным приоритетом. Его пиоритет — наверху, зарывшийся под грязные простыни и гораздо более голодный, чем Джуён когда-либо.              Джуёну повезло: они нашли его, когда он ещё был человеком, хоть и слишком раненым, чтобы остаться в живых. Гониль спас его, заботился о нём. Его нянчили, по-настоящему баловали и лечили. Ему никогда не позволяли стать таким же диким, как Джисок — постоянно кормили кровью, и хёны давали ему всё, что он просил.              У Джисока есть такая же возможность, но он кажется не хочет пользоваться ею. Он ненавидит всё это: Джуён не знает, что произошло с Джисоком между укусом и встречей с Гонилем, но это однозначно было что-то малоприятное.              Его шаги по лестнице громкие, их невозможно скрыть, поэтому Джисок заранее предупреждён о его приходе. Он также должен чувствовать запах Джуёна, но никак не реагирует, пока Джуён не прокрадывается в комнату и не прыгает на него, сотрясая матрас.              — Чего ты хочешь? — ворчит Джисок.              Уже почти полночь, самое время для их бурной активности, но Джисок спит почти целыми днями. Он такой бледный, такой слабый, с практически прозрачной кожей.              — Я принёс тебе обед, — Джуён не может не усмехнуться. Он думает, что это хорошая идея. Что Гониль будет гордиться им. Что Джисоку понравится.              Поморщившись, Джисок приподнимается и лишь говорит:              — Ага, спасибо.              Он всегда выпивает ровно столько, на сколько согласился — самый минимум. Все пытались принести ему больше в надежде, что искушение сломит упрямство Джисока, но это не увенчивалось успехом.              Вчера Гониль беспокоился о том, стоит ли позволить Хёнджуну пересекаться с Джисоком. Джисок всегда здесь, и Хёнджун не приходил с момента его появления. Джуён в своё время познакомился с Хёнджуном гораздо раньше, но Гониль убеждён, что Джисок до сих пор слишком непредсказуем. Отказывается удовлетворять собственный голод... Кто знает, что он сделает, если Хёнджун подставит ему свою шею?              Этот план намного безопаснее. Тело Джуёна быстро регенерируется и не такое хрупкое, как человеческое.              — Вот, — Джуён похлопывает себя по груди там, где раньше билось сердце.              Джисок, уже привыкший к кружке или пакету с кровью, тупо уставляется на Джуёна. Даже его глаза тусклее, безжизненнее, чем у любого другого мертвеца, которого встречал Джуён.              Но Джисок явно не понимает, поэтому Джуён фыркает и пускается в объяснения:              — Я выпил кровь. Много. Ты можешь меня укусить.              — Нет, — обрывает Джисок, даже не давая ему закончить предложение. — Я не могу кого-то кусать. Нет.              — Джисок-и.              — Нет! — он звучит раздражённо, но выглядит больше напуганным, чем когда-либо.              — Ты не можешь навредить мне, — уверяет его Джуён. — Я обещаю. Ты не убьёшь меня.              Ноздри Джисока раздуваются, и он издаёт невнятный жалобный звук, качая головой.              Гониль очень переживает, но Джуён поражается сдержанности Джисока. Если бы кто-нибудь предложил ему то же самое в первые недели после обращения, Джуёна напал бы за считанные секунды.              На самом деле, они не слишком хорошо знают друг друга. Джуён вытаскивает Джисока из его раздумий так часто, насколько может, и заставляет смотреть киномарафоны, пить пинты крови, от которых Джисок пытается отказаться. В те ночи, когда это не срабатывает, Джуён ложится рядом с ним на кровать. Они не разговаривают, но Джисок хотя бы не гонит его. Факты, которые Джуён знает о Джисоке, весьма скудны, но он всё равно заботиться о нём. Джуён хочет, чтобы с Джисоком всё было в порядке. Чтобы тот не только влачил жизнь в страданиях на грани выживания.              — Ну же, давай, — уговаривает Джуён.              Он протягивает руку, и его запястье зависает в воздухе между ними; ссхошиеся ранее вены окрасились в свежий голубоватый цвет.              Джисок снова скажет нет. По его лицу видно, что он не передумает и не сделает этого.              Однако именно поэтому они оба вздрагивают, когда Джисок движется в одно мгновение и хватает предплечье Джуёна обеими руками, тянет к своему рту и вонзает зубы в холодную плоть.              Джуёна нельзя всьерьёз ранить из-за регенерации, но до этого момента он не осозновал, что боль всё ещё будет ощущаться. Он вскрикивает, и в глазах Джисока копится влага: кажется, будто он хочет отстраниться, но не может.              Так делают все новообращённые: едят и поглощают, рвут и терзают, не задумываясь. Клыки Джисока острые, более длинные, чем у Джуёна, и они вонзаются в него плавно-плавно. Кровь пузыриться, струится по руке Джуёна и капает на кровать, когда Джисок не успевает её слизать. Её так много, и он так голоден — прошли недели с тех пор, как он делал это в первый и последний раз.              Излишки марают губы Джисока, его подбородок, окрашивая зубы и клыки в алый и размазываясь по всему, чего он касается. Его руки скользкие от крови, когда он умудряется оторваться — только затем, чтобы укусить вновь выше, в сгиб локтя Джуёна. Первый укус начинает заживать, а второй приносит ещё большие муки.              Джуён сдерживает стон боли. Он не может оттолкнуть Джисока, не тогда, когда тот наконец-то нормально питается.              — Мне жаль, — бормочет Джисок, отстраняясь, чтобы облизать раны. Он не может сдерживаться, и его язык то и дело скользит меж губ. — Мне так жаль, Джуён.              Джуён всегда считал Джисока красивым. Красивее всех, кого он когда-либо видел. Но прямо сейчас — Джисок самый привлекательный, и это глупо, потому что он кажется одичавшим и грязным, вот так вот пьющим чужую кровь из вен Джуёна. Однако Джисок выглядит живым, его глаза сияют, а кровь поблескивает на бледной коже. Он снова извиняется и кусет. Опять.              Джисок сжимает бицепс Джуёна так сильно, что он не может сдержать болезненный вопль, сдавленный и слишком громкий.              — Всё в порядке, — спешит уверить Джуён. — Со мной всё нормально.              Простыни, которые когда-то были белыми, замараны. Футболка Джисока, одолженная у Чонсу и слишком большая для него, въедливо окрашивается в ржаво-коричневый цвет. Чёрные шорты Джуёна, скорее всего, не пострадают, но позже ему всё равно придётся принять душ, чтобы смыть засохшие брызги крови с ног.              Его рука изуродована: она зажила, рана затянулась без следа, но кожа вся скользкая от крови, начиная с плеча и заканчивая кончиками пальцев. Следов от клыков нет — только остаточные улики.              Джисок снова отстраняется, тяжело дыша, его щёки раскраснелись.              — Уходи, — настаивает Джисок, пытаясь сдержать себя: сжимает простыни, покачиваясь вперёд и назад.              — Всё в порядке, — повторяет Джуён. — Раны затянулись. Видишь?              Он протягивает руку, показывая Джисоку чистую кожу.              Джисок выглядит так, как будто не верит Джуёну.              Возможно, Гониль бы так не поступил, и Чонсу бы такого не посоветовал. Но они позволили Джисоку истощаться от голода на протяжении нескольких недель, и только Джуён нашёл решение. Поэтому он думает, что вправе довериться своим инстинктам.              Он тянется своей окровавленной рукой и хватает Джисока за предплечье, притягивая ближе. Это несложно: Джисок не сопротивляется и легко поддаётся, заползая Джуёну на колени и нависая над ним.              Джуён наклоняет голову вбок. Обнажает шею, и волосы спадают за спину. На секунду он ощущает страх: над ним возвышается хищник с обнажёнными зубами, а он даже не может убежать, потому что сам предложил это.              Когда Джисок впивается в его шею, это кажется самым болезненным: Джуён сильно вздрагивает, охает и хватается за талию Джисока обеими руками, не давая ему отстраниться.              Нет биения сердца и пульса, что не так уж и отличается от обычного приёма крови из пакета. Но это такое уязвимое место, такое личное. Джуён слышит каждое движение чужого кадыка при глотании, каждый удовлетворённый звук, который издаёт Джисок. Острые клыки прорезают кожу Джуёна так, будто бы он сделан из бумаги, а когда Джисок отдаляется, раны моментально заживают.              Джисок пьёт до тех пор, пока Джуён снова не чувствует себя иссушённым и пустым.              Несмотря на пролитую мимо кровь, Джисок сам по себе небольшой, и выпитого достаточно, чтобы он раскраснелся и потеплел на коленях у Джуёна. Такой красивый.              — Тебе стало лучше, да?              Джисок кивает и тянется к шее Джуёна, тот снова стонет от боли. Никаких следов нет, но он может указать место каждой затянувшейся раны от укуса, которые оставили после себя нежное покалывание.              В последний раз, когда Джисок остраняется, струйки крови не следует. Он осушил Джуёна как пластиковый пакет, слизывая последние капли. И Джуён не должен возбуждаться от этого, но он всё равно возбуждаён и ничего не может с собой поделать: у него на коленях никогда не сидел кто-то, кто нравился бы ему так же сильно, как Джисок. Кто смотрел бы на него с таким желанием, даже если оно вызвано лишь тем, что Джуён подставил ему свою шею. Всё в порядке.              Это была его идея. И Джисоку она понравилась.