Ещё один глоток саке

— Постойте. Прежде, чем Шишидо задвинул сёдзи, Миямото поднялся вслед за ним. Пальцы Ёшино, сжимавшие веер, подрагивали; на гостя она всё ещё смотрела настороженно, с испугом, который она тщательно прятала в глубине прекрасных глаз — и всё же даже многолетними тренировками взрощенная выдержка гейши не спасала её. Миямото не слишком хорошо умел считывать настроение комнаты, однако перемены в настроении Ёшино было сложно не заметить. Повернувшись к господину, который привёл Шишидо в Гийон, он учтиво предложил: — Мне тоже не помешает проветриться. Я составлю компанию моему другу, так что вы могли бы насладиться обществом дамы без нашего назойливого присутствия. — Ой, что вы, — господин благодушно улыбнулся. — Ваша компания совсем не обременительна… Хотя, пожалуй, нам с красавицей и правда найдётся, о чём поболтать, — он перевёл взгляд на Ёшино; та, сумев придать лицу невозмутимое выражение, присела перед ним, складывая руки на коленях и расправляя рукава богато расшитого кимоно. Она не произнесла ни слова, покуда Миямото не удалился вслед за вышедшим Шишидо; закрывая створки, он увидел, как она берёт сосуд с саке, чтобы наполнить чашу господина. Почувствовав на себе взгляд, Ёшино на пару мгновений подняла глаза и кивнула ему, поджав губы. Нужно непременно расспросить её, как только она освободится — почему её так встревожило появление Шишидо. Может, наконец удастся вывести её на откровенный разговор о прошлом — не зря все ниточки, соединяясь воедино, раз за разом приводили Миямото в одну и ту же точку, к одним и тем же лицам. Только вот никто из тех, кто мог бы открыть ему глаза на правду, не желали — или не могли — о ней поведать. Догнав Шишидо, Миямото положил руку ему на плечо. — Не нужно выходить на улицу. Поднимемся на второй этаж — здесь есть хорошее место, где нам никто не помешает. — Было бы чему мешать, — криво усмехнулся Шишидо, всё ещё одолеваемый какими-то мыслями, однако пошёл за Миямото, который поманил его за собой. На лестнице их встретила парочка майко, однако они тут же пропустили мужчин, узнав Миямото. Пройдя по коридору до самого конца, тот отодвинул сёдзи, приглашая Шишидо зайти в небольшую комнату под самой крышей — косой потолок нависал над их головами так низко, что им пришлось пригнуться. — Я же хотел проветриться, а ты куда меня привёл? — пробурчал Шишидо, садясь на татами и скрещивая ноги. Миямото сдвинул створку бокового окна, и в душную комнатушку ворвался свежий вечерний воздух. — Это помещение для работников борделя, — объяснил он. — Когда они устают от посетителей, то приходят сюда отдохнуть, — в ответ на скептически приподнятную бровь Шишидо он заверил его: — Сейчас ещё совсем рано. А вот после полуночи здесь становится тесно. — Так уверенно говоришь, будто сам здесь работаешь, Кирю-чан, — осклабился Шишидо, пока Миямото доставал из корзины в углу отёко и наливал в кувшин саке из непочатой бутылки, которые всегда были тут припасены в достатке — пойло дешевле, чем то, что наливают гостям, зато пить можно сколько угодно и условно-бесплатно. Пожал плечами: — Я правда здесь работаю. В этом квартале. В награду за спасение от особо буйных клиентов девушки делятся со мной секретами, когда нет денег для оплаты. — Хм-м-м, а я уж думал, ты из тех, кто берёт натурой. Покачав головой и хмыкнув, Миямото сел рядом с ним. Он мог бы — видел, как майко порой засматриваются на него и шепчутся о том, что вот такому клиенту они бы точно сделали скидку, однако он был заинтересован лишь в деньгах — и иногда в ценной информации. В Гийоне только деньги и информация имели ценность, а остальное продавалось и покупалось за них. Шишидо взялся за токкури.       — Ты не стал пить его саке, но от моего ведь не откажешься?       Помедлив, Миямото подставляет свою чашку под горлышко кувшина, которое крепко сжимает солдат, сидящий справа от него. Тот ухмыляется в усы и, щедро плеснув саке, довольно тянет:       — Какой же ты послушный, — ставит токкури на столик и, выпрямляясь, наблюдает, как Миямото подносит отёко к губам. — Пока ты молод, лучше всего слушаться тех, кто сильнее тебя. Ну, пей, малой.       — Мусаши.       — А?       — Меня зовут Миямото Мусаши. А не «малой».       Сказав это, он раздражённо выплёскивает саке из чашки на солдата; оно стекает по его скривившемуся лицу, пачкая доспех и вымачивая его разом обвисшие усы. Налив себе и Миямото, Шишидо опрокинул в себя порцию саке и шумно выдохнул, расслабляясь. — А-ах, вот поэтому мне больше нравится выпивать в мужской компании, — протянул он. — С женщинами приходится слишком много церемониться. — Да, — выдохнул Миямото в ответ, делая глоток. Добавил, внимательно наблюдая за реакцией Шишидо: — Я раньше служил в армии, и перед сражениями наш отряд собирался, чтобы выпить напоследок. Вот такая атмосфера мне была по душе. Он надеялся, что похожая обстановка, и саке, и его слова смогут пробудить память Шишидо — и тот вспомнит о том, что раньше его звали иначе. Вспомнит, как выпивал с Миямото, как они вдвоём ворвались в дом Токугавы и как потом ждали в заброшенном храме соратников, но дождались лишь приговора. Вспомнит, как отдал свою катану Миямото. И всё расскажет — об Укиё, о Ёшино и о том, как так вышло, что эти двое так похожи, однако пути их разошлись так кардинально. А ещё назовёт Миямото его настоящим именем. Убедится, что ни орды преследователей, ни превратности судьбы, ни сама смерть не может разлучить их надолго. Что они словно бы обречены встречаться снова и снова. Может быть, даже не оттолкнёт, когда Миямото заключит его в объятия.       — Му… Мусаши-чан… Меня не хватит надолго…       Миямото поправляет руку Маджимы на своём плече, упрямо тащит дальше, отказывается его слушать. Спасение буквально в паре шагов — длинный мост над пропастью; оборвать его — и никто не сможет догнать их. Маджима кряхтит, и Миямото останавливается на минутку, чтобы дать ему передохнуть.       Он не позволит погибнуть человеку, с которым разделил преступление — и предательство. Он не позволит сгинуть тому, кто без колебаний бросился защищать его, хотя едва мог держать меч в руках. Глядя на вымокшую в крови повязку на глазу, Миямото думает, что непременно спасёт его.       На середине моста ноги Маджимы подкашиваются, и он оседает на доски; Миямото склоняется над ним, приобнимая и держа его ладонь в своей. Бросает грозный взгляд на солдат в красном, которые выскочили им наперерез.       И отпускает Маджиму, заткнув за пояс отданную катану. Выпив ещё, Шишидо покачнулся, и Миямото инстинктивно подхватил его, помогая удержаться. Тот глянул удивлённо, растянул насмешливый оскал: — О, спасибо. Чёрт, сколько же я выпил… — Всего-то ничего, — вздохнул Миямото. Осушил свою чашку и отставил в сторону; Шишидо привалился к его плечу, что-то неразборчиво пробормотав. — Что? — А? Да так, ерунда в голову лезет… — по строгому взгляду Миямото он понял, что такая отговорка не прокатит. Закатил глаз и признался: — Да я подумал, что обхождение у тебя очень уж внимательное. Будто ты и впрямь, ну… работаешь здесь, — он подмигнул здоровым глазом, хихикнув. — Хорошо, ты выпил достаточно, — усмехнулся вслед за ним Миямото. Не спешил отпускать; его ладонь покоилась на поясе Шишидо, надёжно удерживая подле себя. Близко и крепко. Чтобы не остался больше один на мосту. Чтобы не сорвался в пропасть вместе с преследующим их отрядом. Чтобы не сгинул, оставив лишь катану и просьбу позаботиться о «сестре». Сново протяжно вздохнув, Шишидо стянул с головы повязку; волосы беспорядочно рассыпались, больше напоминая воронье гнездо. Прежде, чем Миямото успел осознать, что он делает, он с лёгкой улыбкой пригладил их, замечая, как они успели отрасти. Замер, когда Шишидо глянул на него с ещё большим изумлением, чем прежде, но в следующую секунду взгляд у того смягчился, и он, бессовестно скалясь, прилёг, устраивая голову на колени Миямото и позволяя ему перебирать непослушные пряди. — Страшно представить, что бы ты мог сделать, если бы я тебе ещё и заплатил, — протянул он многозначительно, сощурив единственный глаз. Слегка массируя кожу его головы — и получая в ответ довольное урчание, словно бы он кота гладил, а не воина, что шёл путём меча, — Миямото словно желал нащупать ту части памяти Шишидо, где он ещё не был главой бандитов, а звали его не иначе как «Убийца Горохати». Где они были братьями по оружию, которых скрепили несколько глотков саке и миссия, что должна была уничтожить их обоих.       — Это слова человека, одержимого убийствами, — Маджима хмурится. Ему совершенно не нравится, с каким воодушевлением Миямото говорит о том, что нашёл своё предназначение. — Как только человек решает, что он годится только для того, чтобы убивать других… он превращается в тень себя прошлого, — отводит взгляд. — В кого-то вроде меня.       Миямото сбит с толку; Маджима — первоклассный солдат, они только что пробились сквозь охрану поместья и остались живы, и горечь, с которой он говорит, не вяжется с его безжалостностью на поле боя — но она настолько пронзительная и искренняя, что Миямото, вложив меч в ножны, делает шаг ему навстречу.       Они похожи больше, чем он мог себе представить. Маджима уже идёт путём меча — и не желает, чтобы Миямото следовал за ним. Маджима хочет его спасти — однако Миямото не понимает, от чего.       Он ловит печальный взгляд Маджимы, и его неумолимо тянет прикоснуться к нему. Однако Миямото вовремя себя останавливает и усмиряет мысли. — Тебе платить не нужно. Шишидо приподнялся на локте, выгибая острую бровь; Миямото склонился над ним так низко, что кончики их носов едва не соприкоснулись. Ощутил чужое горячее, пахнущее саке дыхание на своих губах — и, закрывая глаза, отдался далёким, неозвученным и никогда не воплощённым в жизнь желаниям. Чужие губы были грубыми, ещё влажными от алкоголя — и отвечали на его поцелуй взаимностью. Когда Миямото отстранился, Шишидо ошалело встряхнул головой. — Та-ак, — он потянулся за токкури. — Всё-таки недостаточно. И ты хлебни-ка тоже, Кирю-чан. — Да, — отозвался он, дожидаясь, когда ему передадут наполовину опустевший сосуд, и делая ещё один глоток саке прямо из горлышка. Оно придаст ему храбрости и сил, чтобы не остановиться — и решиться на то, о чём он непростительно часто думал после «смерти» Маджимы. Если они обречены встречаться снова и снова, преступно игнорировать настолько явные знаки судьбы.