я слышу едкий запах — это мёртвые цветы

«Лет в десять, когда родители только-только вводят тебя в курс ебаненьких дел, ты еще тешишь надежды найти родственную душу, с которой проживешь рука об руку до глубокой беспечной старости.

В пятнадцать в лучших нигилистических традициях начинаешь отрицать любовь как явление и мечтаешь попасть в клуб "двадцать семь".

В двадцать пять ты объебанная мефом догорающая рэп-звезда, дрочащая на фотку лучшего друга и блюющая по ночам кустарниками вонючих георгинов, до смешного даже не надеющаяся попасть в тусовку любимых народом обоссаных наркоманов-неудачников.

Потому что прожить еще два года с кровоточащими легкими — слишком уж радужная перспектива для такого позорища как ты. Такие дела.»

По правде говоря, вести дневник девочки-подростка ему посоветовал не мудрый психолог, а голос в башке после порции марок, настойчиво задвигающий телегу по типу: «не, братан, либо так, либо мы вообще ебанемся». — Ебанемся, — ответил тогда ртом Андрей, для убедительности еще и кивнул. — Так мы уже, солнышко, — вклинился во внутренний диалог Серафим, искрящийся весельем и бензиновыми разводами, которые почти стопроцентно были кислотным трипом. И голос, он тоже был. Почти стопроцентно. Но мысль Андрей все-таки взял на карандашик — почти как с музыкой. Терапия не в рифму, можно и попробовать, хоть заметки в телефоне вести, раз уж к специалисту показываться не спешит. И вот он пробует. И щеки едва жаром не опаляет, и думается как-то со скрипом, хуевенько, но это лучше. Лучше многого. Лучше, чем залипнуть во вчерашний стрим Сидорина, например, и часами пялиться на длинные узловатые пальцы, которые в рот хочется до самых костяшек. Вылизать. Складывает пополам. Кашлем, рвотой, любовью. Повезло, что не на ноут. Приходится убираться, ползать на карачках под столом, матерясь, собирать тряпкой мокрые от слюны и крови бутоны. Горло дерет нещадно. В интернете рекомендовали содой прополоскать. И вскрыться пораньше, чем ебала эта дойдет до внутренних органов. Андрей решил превентивные меры отложить на попозже, позволить себе страдать пока страдается. Глядишь, альбом успеет закончить, грустный такой, но пока застрял на «аморе-аморе». Телефон рядом с ковриком для мыши напоминает о себе короткой вибрацией. Андрей, пизданувшись об угол столешницы темечком, вылезает наверх, читает Серафимово «ща буду», несется с тряпкой в ванную. Подумав, выкидывает вместе с салфетками в мусорное ведро под раковиной. Оставшихся пяти минут хватает на умыться и почистить зубы. Сидорин открывает своими запасками, сталкивается с ним в дверях, скептически оценивает зубную щетку, торчащую за щекой. — Ебать. Доброе утро? — косится на время. Шесть вечера. — Чем воняет? — А, — моргает Андрей, отвисая. — Освежитель новый. Накидывает небрежности в позу для убедительности, продолжает чистить зубы. — Хозяюшка, — стебется Сима, вынимая из кармана кожанки волшебный зиплок. — Я с подарками. Андрей и не сомневался. Не чаи гонять же приперся. То, что из всей своей шайки припудренных дружков Серафим выбирает именно его — льстит. Андрей снова закашливается, бежит сплевывать в раковину. Приехали. Серафим на кухне лезет в пустой холодос, загружает маленькие детские бутылочки «короны экстра» охлаждаться, щедро высыпает на каменную столешницу грамм, делит на четыре, разнюхивается. Андрей, закончив полоскать больное горло, следом полощет еще и нос. Уже порошком. Тело тут же окутывается мягеньким пледом из любви ко всему сущему. Хочется попиздеть, попить, покурить и потрахаться. Как и всегда, в общем-то, но с особым чувством понимания момента. Андрей поджигает сижку прямо на кухне, хотя в доме курить зарекся после очередного выноса мозга арендодателем. — Надо бросать, — говорит, прикуривая. Речь совсем не о сигаретах, и Серафим внезапно его понимает. Достает из холодильника «корону», призывно шипит сорванной крышкой, делает пару глотков, потягивается. — Надо, — кивает. — Но сейчас же охуенно? Охуенно. И когда тот с влажными поцелуями в обе щеки лезет — тоже охуенно. По-уютному так, по-домашнему. Хотелось бы попробовать. Без наркоты и предлогов, вот так же, полез бы? Наверняка нет. Потому что Андрей знает — ласковым Сидорин бывает только под кайфом, в остальное время шуткует да клоунит, как и любой человек в тяжелой депрессии. Им обоим в этом хуево чуточку хорошо. Андрею — вместе. Серафиму — наверняка и порознь, он с «подарками» приползает часто на отходах, и засос на шее багровеющий однозначно так намекает, что и вчера любви его было где-то попизже. Андрей туда, повыше ключиц, старается не смотреть вовсе, да только Серафим так вырядился, будто только вопросов и ждет. Нахуя — непонятно. Федорович все равно не спрашивает. Рубятся в плойку до ночи, пиздят без умолку, тексты друг другу зачитывают. Потом — по разным комнатам запираются писать свежее, потому что Андрея приторкнуло, а Серафим за компанию. У него тоже альбом на носу, грязный и темный, про хуевое. Про хорошее отчаянно не пишется два года как. Пишется про смерть — легко и задорно, она — родна и приятна как мать. К утру дергают еще по дороге и разбредаются. Сима — к себе, Андрей — кашлять в обнимку с толчком.

Запись в дневнике от третьего числа:

«Часов пятнадцать чувствовал себя живым. Понравилось».

— Дюх, ну еб твою мать. Голос знакомый до скрежета. Так и хочется в рифму ответить, вот только коноебит так, что сил даже на бок к проходу перевернуться не находится. Поэтому он только философски булькает кровавой юшкой у рта, мол, так и живем, и плотнее укутывается во влажную от пота простыню. Федя суетится на фоне, тащит уксусные тряпки для протирания, в хате по мелочи прибирается, отмывая навороченной шваброй розоватые разводы на паркете. Падает рядом на краешек, тряпку на лоб укладывает, вытирая взмокшую, посеревшую рожу. — Ты как… тут? — хрипит Андрей, недоговаривая, но Федя понимает с полуслова. — Сидорин ключи отдал, перед отъездом еще. Сказал на всякий. Вот он и всякий, блядь. Андрей возмущенно закашливается. Не дом, а проходной, сука, двор. Перехватывает тряпку, вяленько, из остатка сил. — Сам… — Посамкай мне тут, — цокает Букер, стряхивая липкие прохладные пальцы со своих. — Георгины, да? Он в курсе? Горло сжимает удушливым спазмом. Выворачивает снова: лепестками, отчаянием. Это пройдет. Пройдет обязательно, ему бы только Симу с тура дождаться, и все образуется. Станет полегче, а знать ему не обязательно. Федя все это в глазах слезящихся читает, а слышит только хрустнувшее гортанью: — Неа. Отъебывается, с советами не лезет, с угрозами тоже. Только тряпку обратно в тазик кидает и с кровати поднимается. Возвращается с горстью таблеток, бессовестно сует ее во влажный от крови рот. Говорит: — Сдохнешь — на отпевание не приду.

Запись в дневнике от шестнадцатого числа:

«Дружба — это чудо».

Палится до стыдного тупо даже по собственным меркам. Это конец месяца, тусовка в честь закрытия тура, народу в Серафимовой хате до опизденения. Андрей, вероятно, в говно. Сидорин, душа сердобольная, под белы рученьки ведет в толчок проблеваться. От девчонки своей новой-очередной отлипает, а у Андрея перед глазами только гало и голодные не-его-поцелуи. Рвет качественно некачественной алкашкой и целыми, блядь, бутонами, которые в горле застревают так, что Сима на измену за секунду проседает. — Это цветы? — глупым полушепотом спрашивает, поглаживая по подрагивающей спине. — Ты ел цветы? Андрей, были бы силы, рассмеялся. Получается только ебало в бочок уткнуть и выдохнуть. Хрипло, устало: — Сим. Краем глаза видит, как тот в лице меняется моментально, страшно. — Ими пахло. Все время. Я, дебил, на парфюм думал. Андрей досадливо морщится, ползет до умывальника не без помощи. В желудке — пусто, в груди — несоизмеримо хуево. — Ерунда, — кидается блекло. — И правда, блядь, мелочи. Ты охуел? — за шкирку встряхивают до ушного звона. — Ты где… в кого? Андрей слезы смаргивает, за раковину пальцами худыми цепляется и на растерянный, разгневанный, обиженный почти взгляд улыбается до больного дурно. — В Букера. — Я тебе всеку щас. — В тебя. — Андрей, я серьезно. Из груди вместе с кашлем вырывается клокочущий красный смех.

Запись в дневнике от тридцатого числа:

«Господи, храни дураков».

Допытываться Сидорин, в общем-то, не прекращает ни через сутки, ни через неделю. Семенит везде рядом, в хате день через день ошивается, и дышать от этого вроде бы легче, но вместе с тем до охуевания сложнее. — Это Стэд, да? Блядь, Андрей, я же ебало ему разнесу, — шипит, тучей грозовой виснет, страху нагоняет. Андрею смешно и сладко-сладко в груди — переживает. Серьезности в Серафиме в последние дни на максимум, такой вот — отродясь не видел. Видимо, что-то да значит. Шанса себе не дает, о шансах, каких бы там ни было, призрачных, думать страшно. Ошибиться страшно. Страшнее мучительной смерти. Любить вот так, близко, на расстоянии вытянутой руки намного приятнее. Особенно когда Серафим в своей послекайфовой нежности, которой много стало за последние дни, лезет с братскими объятиями, носом как псина в шею тычется. За такое и умереть — дело плевое. За такое хоть в бой грудью на амбразуры, да только вот даже не кашляется. Цветы притаскивает нахера-то. Ромашки. Пахнут вкусно, домом, солнечным июлем, немножко — самим Серафимом, но это напускное. Потому что Андрей знает, прекрасно знает, что любовь к нему на вкус как кроваво-красные георгины. Андрей пахнет так же. Но ромашки сегодня перебивают. — Красивые, — ломается в улыбке Андрей. — Как ты, солнышко, — отвечает Сидорин отчего-то фальшиво, натянуто. — Мне не дари больше, — берет себя в руки, и улыбка тускнеет до горечи. — У тебя есть кому. — Хуйню не неси. Неси вазу. Он ведь и тоже букеты дарит. Только Серафим не знает. Цветы засыхают ко вторнику. Блюющим в ночи находит в сливе не свой лепесток. Ромашку. И смеется снова. Сквозь слезы, до икоты, до коликов. — Ромашка, а, ромашка. Любит — не любит? Сидорин в дверях смотрит как на ебанутого. На кафель леденючий сползает, голову на колени укладывает. Пальцем с губ снимает алое. — Георгины, да? Сука.

Запись в дневнике от восьмого числа:

«— Любит».