Падение

1

Я люблю тебя. Я смотрел на него через пелену злости и неприязни к той, что сидела рядом с ним. И думал. Я люблю тебя. Он обнимал девушку одной рукой за талию, пока её длинные волосы небрежно лежали на его плече. Я помню, как меня окатило волной желания взять ножницы и обезобразить её дорогую стрижку. Помню, как смотрел на него и на Кэйт и думал только о том, как жалко выглядела она со стороны, пока смотрела на него такими глазами. Это унизительно. Так любить — унизительно. Он говорил с ней, она смеялась, как дурочка, не сводя влюблённых глаз, пока он прожигал дыру во мне, так и не взглянув на неё саму. Она этого долго ждала, но в упор не замечала, что его внимание занято мной. Это смешило, я подавлял в себе улыбку. Зажмурив глаза и поникнув головой, стал прислушиваться к своему сердцу: оно невольно забилось быстрее под гнётом ненависти. Чонгук, люби меня. Люби меня. Люби меня. Я помню, как сидел за барной стойкой в нескольких столиках от них, и на фоне всех моих уродливых мыслей о Кэйт крутилась другая — о том, что виновата не она. Чонгук, просто люби меня. Я был готов ринуться с острием на неё, а не на него. Даже если злодей — не подруга, а он. Люблю тебя. Я знаю и тогда знал, что она думала так же. Знал, что в ней таилась непреклонная нежность к нему, без презрения и без любых других негативных чувств. Я знал, что она была гораздо милосерднее меня и считала его достойным тех жертв, которые ради него приносила. Я считал наоборот. Считал, что полюбить его было величайшей ошибкой, которая постоянно преследовала меня. Ошибкой, которая стала моим нескончаемым страданием, парализующим веществом, что выплёскивал из себя Чонгук. Я помню, что меня начало тошнить от музыки, долбившей по ушам в тёмном баре, и от запаха сигарет, которые курили глупые студенты за такими же глупыми разговорами. Я помню, как в последний раз посмотрел на Чонгука и Кэйт, встал и ушёл прочь. С того вечера я больше ничего не помню. В воспоминание о нём у меня остался только небольшой шрам на щеке и сердце, которое не переставало гореть от мысли о нём. В тот вечер, проехавшись лицом по краю барной стойки, я свалился в обморок. Позже это ощущалось пощёчиной от руки Чонгука, на пальце которой всегда был серебряный старый перстень. Ему было лет 70, и мне он часто снился. Когда это происходило, я просыпался в горячем поту с возбуждением в штанах. Я успокаивал себя в такие ночи, вспоминая о тех, которые проводил с ним, и плакал. Плакал от отчаяния и от тоски, от неумолимого удовольствия. От того, как эмоции накрывали друг друга своими противоречиями. Я плакал с тех пор, как Кэйт своими влюблённостью и страданиями обрекла меня на точно такую же участь. Или с тех пор, как Чонгук обрёк нас с ней на неё.

2

— Тэхен, не говори, что ты не идёшь на пару, я молю тебя, — просила Кэйт. — Античная философия убьёт меня своей скукой, и ты обязан прикрыть меня своей сексуальной грудью. Греческие качки меня не привлекают. Это было раннее солнечное утро, которое сопровождалось кокетливым смехом девушки. После этого я больше не видел солнца — или, точнее, не замечал его. Для меня оно истратило своё значение. Странно, что в классической литературе о первых мгновениях влюблённости авторы часто писали, как это чувство прекрасно и какие чудесные моменты оно приносит в жизнь, но для меня оно с первого до последнего дня казалось чем-то тёмным и мрачным. Возможно, оттого, что Чонгук сам никогда не подразумевал под собой кого-то хорошего. И я понял это сразу. Я увидел это в его глазах. — Новые лица, — Кэйт толкнула меня локтем в бок и заставила отвлечься от переписки с Юнги. Я поднял голову и сразу заметил его. Чонгук шёл слишком пафосно, но именно так, как следовало ходить по коридорам Колумбийского университета. С умным видом, высокомерным взглядом. Я не успел до конца проанализировать его внешние черты, как он свернул в нашу с Кэйт сторону. — Этот корпус настолько древний, что на дверях не держатся таблички с номерами, — он сказал это больше для себя, мысли вслух. Чонгук снял очки, и я в первый раз увидел такие глаза. Насквозь пропитанные самолюбием и жестокостью. Непосредственным смирением в чаще бунта. Бунт ради бунта, а не ради результата. Он взглянул на Кэйт и, повернувшись всем корпусом ко мне, спросил: — Кореец? — улыбка. Его искусственная, до скрипа пластика, улыбка. — Где сейчас проходит пара античности? Я указал ему рукой на приоткрытую дверь, из которой выходили студенты после окончания занятия, а после смотрел на его спину, когда он уходил от нас, так и не поблагодарив за помощь. Я хотел уже повернуться к подруге и посплетничать о невоспитанности незнакомца, сказать, что этот, как оказалось, тоже кореец позорит наш менталитет, но Кэйт стояла с разинутым ртом, и перед её лицом пришлось помахать, чтобы она пришла в чувство. — Что это было? — спросил я. — Вот именно, Тэхен. Что это было? — это был риторический вопрос, после которого она взяла меня под руку и повела в сторону аудитории. Прежде я никогда не видел, чтобы она так спешила на ненавистный ей предмет. Эмоции на лице девушки не предвещали ничего хорошего. Кэйт не пришлось ничего объяснять, я не спрашивал. Просто наблюдал за подругой и затем размышлял, почему хороших девочек всегда тянет к плохим парням? В чём заключалось истинное влечение к таким людям, как Чонгук? Я понимал, в чём их сила: в харизме, красоте и интеллекте. Понимал, что скверные составляющие этих характеристик не отрицают их шарма. Я понимал, что Чонгук привлекателен, но не понимал, почему люди добровольно кладут головы под такие руки, зная, что их не погладят, а отсекут. Не понимал, почему это сделала Кэйт. Ещё больше не понимал, почему сделал я. Чонгук всем своим видом кричал о том, что к нему лучше не приближаться, лучше не общаться и не дружить, о любви я и вовсе молчу. Возможно, Кэйт в глубине души была мазохисткой, которая видела красоту в страданиях и получала удовольствие от бесконечных скитаний в поисках внимания Чонгука. Я уверен в том, что это была её первая влюблённость такого уровня. Я молча наблюдал за тем, как она поддавалась сильному влиянию. Как из самостоятельной и умной девушки Кэйт превращалась в рабыню своих чувств и чужого мнения. Было больно, тяжело. Я бесконечно ненавидел Чонгука, но в первые месяцы не решался мешать их связи. Боялся разрушить её возможное счастье, порой корил себя за безосновательные обвинения в сторону её парня. Их отношения стали для меня сношением эмпатии и эгоизма. Последнее совокупилось с первым не сразу. — Тэхен, прости, что так неожиданно, — проговорила она, почти задыхаясь. Бежала ко мне, предупредив всего за пять минут до прихода. Я пустил её в квартиру, провёл вглубь. Она сама редко рассказывала о каких-то мелочах. О красивых мелочах, романтических поступках, никогда не упоминала ни о чём плохом, но я знал, что этому было место. С таким, как Чонгук, этого просто не могло не быть. Я часто замечал её подавленность, но сам не интересовался. Я не был тем другом, который лез бы с вопросами. Достоинство ли это или позор — решать не мне, но, честно, я волновался за неё и внимательно следил за Чонгуком. Порой бессознательно, забывая о том, что это ради безопасности Кэйт. — Мне срочно нужны твои записи по Камю. Ты же уже дочитал «Падение»? — она выглядела тревожной, оглядывая комнату беглым взглядом. Будто не знала, куда присесть, хотя обожала мягкое кресло в моей спальне. Клялась украсть его, пока я спал. — По Камю? Зачем? Ты же... — я не успел договорить о том, что она сделала всё раньше меня, как она перебила. — Мне очень нужно, Тэ. Мои не подходят, — она смотрела глазами, полными какого-то непонятного страха. На тот момент в последний раз я видел её такой… никогда. Я подошёл к столу, взял ещё незаконченный письменный анализ произведения и протянул Кэйт листы вместе с книгой. — На страницах есть всякие заметки, они могут быть полезны. Она выдохнула и всё-таки присела на кровать. На всегда незаправленную кровать, которую я делил с гаджетами и книгами, фантиками от конфет и прочим барахлом. — Хватит жить как свинья, — она вытащила из-под себя ручку и кинула её в меня с доброй улыбкой. Я увернулся и в любой другой день посмеялся бы, сказав, что это творческий беспорядок, но тогда меня безумно напрягало её настроение. Я видел, что что-то не так. И решился в первый раз спросить, в чём дело. — Для чего не подходит твой анализ? — я подошёл ближе, стараясь посмотреть в глаза подруги, которые она сразу опустила на исписанные мною листы, будто собираясь читать. — Ты уже сдала его, получила обратно с оценкой. Могу напомнить про высокий балл. — Слушай, Тэ, спасибо большое. Я завтра верну его, хорошо? Ты и так запоздал со сдачей, — она встала с кровати и уже собиралась удирать из комнаты, но я остановил её, схватив за локоть, надеясь на то, что не сделал больно. — Что с тобой? — Ничего, — она улыбнулась. Я почти поверил, но уголок её рта дрогнул. — Я просто хочу посмотреть. Я же всегда читаю то, что ты пишешь. Я отпустил её. Я не из тех, кто расспрашивает. На секунду я даже поверил её словам, потому что не мог придумать причину, почему она взяла мою работу. Я оставил всё на самотёк. Мои записи вернулись спустя два дня. На них не было никаких изменений. Наступил день сдачи, я опоздал, но Карл Вонг, преподаватель, с удовольствием выслушал меня. Многих восхищали мои тексты, не столько сама их глубина, сколько искусность написания. В своих мнениях и выявлениях смыслов из философских книг я не был особенным. Скорее, очень заурядным. Часто думал то, что думают именитые критики. Но многим нравилось меня слушать. Я не умел читать стихи с выражением, но создать читаемое мог. Я зачитывал текст со своих листов в тишине аудитории, зная, что большинство присутствующих внимательно меня слушает. Я был поглощён потоком из бумаг и был уверен, что преподаватель довольно улыбался, иногда поправляя свой бордовый галстук. Я знал, что Кэйт, обычно вовлечённая в мои ответы, теперь поглядывала на Чонгука. Для меня всё было привычным и приятным. Стабильным, обычным и красивым, пока я не услышал, как Чонгук, который сидел передо мной, хриплым голосом еле слышно повторил последнее предложение из всей моей тирады о возможном отношении главного героя к самоубийству незнакомки. «Если собственная смерть, к которой привела возвышенность во мнении об абсурдности жизни, делает человека осмысленным, позвольте ему убить себя». Слово в слово. Тон в тон. Это выбило меня из колеи. Я прослушал всё, что сказал мне профессор, почти не ощутил похвальный щипок за бок от Кэйт. Я смотрел на затылок Чонгука, пока тот не повернулся, якобы чтобы вернуть Кэйт ручку, но я был уверен, что он сделал это, чтобы посмотреть мне в глаза. Считать моё замешательство, которое я ни разу не скрыл. Ведь Чонгук повторил мои слова один в один. Это была не цитата какого-то автора, которую он мог знать по случайности, а моё собственное сложение мысли в предложение. Я кое-как сел за парту и продолжил сверлить взглядом тёмную шевелюру парня. До меня долго доходило, но это произошло. Я повернулся к Кэйт, которая мечтательно смотрела на профиль Чонгука. — Ты давала ему мою работу? — Что? — я не успел вытащить из неё ответ, как Карл Вонг своим звонким голосом привлёк наше внимание, зачитывая имена и фамилии студентов, не сдавших свои работы. — Уважаемые, сегодня последняя пара, которую я в силах посвятить этой теме, — он взглянул на настенные часы, — точнее, последние сорок минут. Я жду вас, — мужчина оглядел аудиторию добрым взглядом, явно не удивлённый тем, кто именно не сдал работы. Обычно это были одни и те же студенты. Но тут его взгляд упал на Чонгука. — Чон Чонгук? Правильно? — профессор прошёл за свой стол, взглянул на список группы. — Расскажете нам что-нибудь о том, что хотел донести Альбер Камю? Чонгук отвлёкся от игры с перстнем на среднем пальце. Я не видел, но почувствовал, как именно он посмотрел на Карла. Дерзко, с сиянием в глазах. — Разве это не очевидно, профессор? — он даже не потрудился встать, только сел удобнее, облокотившись о спинку скамьи. Меня от его поведения будто ошпарило кипятком. Это было не в первый раз и казалось мне возмутительным. Я никогда не смог бы так. — Что же нам должно быть очевидно? — Карл внимательно присмотрелся к парню, придвинулся на стуле ближе к столу. — Смысл исповеди в «Падении», — Чонгук старался говорить громче обычного, из-за чего его хрипотца была не так слышна. Я почти физически чувствовал, как никотин, осевший в дыхательных путях, заставлял его голос меняться. — Просветите, пожалуйста. — Мы говорим о Камю. О чём мог писать абсурдист, кроме как об абсурдности существования? — О чём угодно, Чон Чонгук. Когда идёт размышление об одном, оно обязательно затрагивает другое. Поэтому мы и анализируем великие произведения. В частности, яркого представителя рассматриваемого течения. — Но Камю никогда не позиционировал себя приверженцем экзистенциализма. Почему мы смеем называть его таковым? — Вы знаете ответ на вопрос? — Вероятно, оттого, что Камю говорил чужими словами. Словами первых экзистенциалистов. Он неоднозначен в своей философии, многими доказано, что всё, сказанное им, перефразировано. Но я думаю, что все закрыли на это глаза, потому что сделал он это умело. Как минимум, он дал нам Жана-Батиста Кламанса — злодея, и показал абсурдизм через призму его взгляда на жизнь. Если сравнить его со взглядом обычного человека, возникнут интересные различия. Когда истину ищет подлец, она может открыться нам с другой стороны, чем если бы это делал праведный верующий. В этом случае всё ожидаемо и очевидно. Всё творчество Камю говорит о том, что он хороший писатель, но его абсурдизм абсурден. Всё помещение погрузилось в загробную тишину. Я не мог собрать мысли в кучу, и по лицу Вонга было видно, что он полностью разделял моё настроение. Но, в отличие от меня, его удивило явно не то, что о таком он слышит впервые. Скорее, впервые от собственного студента. Если бы я продолжил анализировать всех присутствующих, я заметил бы на их лицах те же эмоции, но на тот момент для меня имели значение только Чонгук и его слова. — В чём проявляется эта абсурдность? — мужчина задал вопрос, будто подгоняя Чонгука к концу. Словно в нетерпении. То ли от усталости, то ли от нестандартности мысли, желая услышать полное мнение Чонгука. Этого мне узнать не удалось. — Как минимум в том, что его герой-абсурдист не является таковым. Он двойственен. Отрицая существование Бога, он с очевидной верой цитирует Библию. Атеистической философии Жан придерживается ровно столько же, сколько я — сроков сдачи самостоятельных работ. Он в пограничном состоянии между одним и вторым. — Он? — Камю. Оттого и Кламанс. — Вы искренне верите в то, что говорите? — Я искренне верю, что антиморалист, не обвиняющий преступников, пока не обвинит в первую очередь самого себя, если бы и искал смысл бытия, то не ради того, чтобы жить по принципам результатов своих поисков. Если бы он нашёл смысл в религии, в которую начинал верить, он бы никогда не признал это, хотя бы ради идеи абсурда. Да и если жизнь абсурдна, то ещё большим абсурдом будет противодействовать этому абсурду. Вместо этого Жан мирится с тем фактом, что для нас, людей, в мире якобы нет предназначения. Принятие без смирения. — Чем обосновано побуждение осознанно быть абсурдистом? Пусть он, судя по Вашим словам, таковым не является. — Психология человеческого поведения — не моя сфера интересов. — Значит, дело в психологии человека, а не в его отношении к жизни? — Дело в том, что никто на самом деле не может быть истинным абсурдистом. Разве что тот, кто убивает себя, считая жизнь недостойной проживания. Тогда я взглянул на Чонгука совсем иными глазами. Его слова стали для меня переломным моментом, и я находился в океане новых ощущений. Меня впервые заставили задуматься слова реального, живого человека. Вонг слушал остальных студентов, но с безумной скукой в глазах. Я понимал его. В Чонгуке всё было не так. Поведение его было не таким, как надо. Нет, он не особенный. Отношение к учёбе не такое. Он не особенный. Он говорил о герое так, будто понимал его как самого себя. Позже я утвердился в том, что если бы Жан-Батист Кламанс был реальным человеком, его бы звали Чонгук. Но он ни разу не особенный. Он начинал не только напрягать и раздражать меня, но и интересовать. Что побудило его на такое понимание этого произведения? Почему я и все остальные никогда бы не додумались до подобного? Я настолько погрузился в свои мысли, что и забыл, как Чонгук повторил мои слова из анализа. Почему именно они? И что он почувствовал, увидев их в первый раз? Он особенный. Не моя цитата. Чонгук. Пара закончилась с оглашением баллов всех студентов. Карл Вонг не озвучил только имя Чонгука, и я был глубоко расстроен тем, что не видел его лица в тот момент. Выходя из аудитории, он шёл впереди меня, взяв за руку Кэйт. Она в который раз уходила с ним, оставив меня. Но я успел привыкнуть к этому за месяц их связи. Для меня было глупостью то, как быстро развивались их отношения. Они были так мало знакомы, а уже целовались у всех на виду. А что будет через пару месяцев? Она забеременеет? Меня злила мысль о её быстрой привязанности к нему, и Чонгуку я не доверял. Но был поглощён интересом. Я хотел поговорить с ним. Эта мысль меня унижала. Но я думал только о том, как столкнуться с ним без общества Кэйт.