Колыбель

Фельдшеры разошлись. В темноту класса потянуло дымом. Как могли налаживали отопление для смены юнкеров. Простучала жестью за дверью колонна чугунки, и было слышно, как пыхтят волочащие её две пары рук. Гимназия мало-помалу оживала, превращалась в громадный человеческий муравейник, начинала суетиться. По коридорам стучал метроном – в соседних кабинетах рубили парты на растопку. Временами из звонкого эха пробивался слабосильный и скрипучий педель и принимался причитать одно и то же, всуе поминая господина директора до тех пор, пока его не заглушала новая, более шумная, волна, выросшая из топоров и горячащихся от работы юнкерских голосов пополам с офицерскими. Алексей застал ещё то время, когда педель Максим был, что называется, в голосе. А сейчас, спустя время, кончики ушей жгло от единственного только воспоминания о том, как громоподобно он гаркал на них, грозил им, ещё совсем мальчишкам, и Алексею, в силу возраста, всегда доставалось чуть больше недовольства. В эти минуты всегда пахло копеечным «Народным» мылом и папиросами. Максим вел их, разодравшихся в пух и прах, таких-сяких хулиганов Турбина и Мышлаевского по гимназическим коридорам, крупными и короткими пальцами выкручивал самые кончики нежных детских ушей. Стук топоров постепенно сходил на нет, а скоро прекратился совсем. Потопали и скрылись в коридорах последние торопливые шаги, и гимназия снова замолчала. Под замерзшей ладонью скрипнула первая в среднем ряду парта. Алексей присел на самый краешек скамейки, покрутился немного туда-сюда для большего удобства, лицом развернулся к угольным прямоугольникам классных досок с выступающими от них желобками для мела, не без труда умещая сапоги на подстолье и расправляя закутанные в полугрубое шинельное сукно плечи, как учили. Длинноногому Турбину тяжело, неудобно. Фуражку Алексей положил на покатую столешницу. Глянул на неё искоса, подперев кулаком впалую щеку, и, подумав, убрал вещь на скамейку. Привычным жестом оправил на левом плече сползшую ниже матерчатую повязку с нашитым поверх красным крестом. За окнами умирал Город с переулками, стенами, магазинчиками вдоль мощенных улиц, с домами и белыми фонарными огнями по вечерам. От мысли, что Городу не хватит сил сопротивляться, и, в конце концов, он будет сдан без боя сердце обливалось кровью. Алексей устало подался вперед, облокотившись на парту, стараясь ничего не думать. — Мёрзнешь. В дверях показались широкие плечи Мышлаевского. — Мне снился вчера гроб, он как эта парта без ножек. Вот несут гроб по нашему Андреевскому спуску, сами медлят и сами же ругаются последними словами сквозь зубы, что поморозили себе щёки с пальцами. Я иду. Без крышки несут. Подушечка белая, а на ней гриф Николкиной гитары, на дне халат Еленин зелёный, с застолья который, на нём моя фуражка. Ни одно знакомого лица. И вдруг оказывается, что я за всеми ними еле успеваю. Заглядываю. Спрашиваю. Откуда это? Куда? Те, которые несут, ещё больше торопятся и дуются на меня, не глядя даже, и одно, что страшен год по рождестве Христовом. Давно мне не снились сны, Вить, а тут вдруг. С чего бы? — Ты, Алеша, спишь беспокойно. Я тебя прошу, иди, ради Бога. Знаю, что бы ты там во сне не увидел, а пойдет Петлюра к нехорошей матери щи хлебать. Веришь мне? Алексей промолчал. Не шло от сердца злое предчувствие, вызванное воспоминанием о вчерашнем сне. Собственный рассказ тот час же показался ему отрывком из дурного и неумело написаного бульварного романчика. В конце концов, он взрослый мужчина, успевший многое повидать на полях германской войны, а несет какую-то ересь о гробах, похожих на ученические парты, и намекает на вещий сон. Смешно и стыдно! Мышлаевский по-прежнему стоял в дверях, расставив ноги циркулем. Наконец, он качнулся вперёд, загремел шпорами и, глянув сверху вниз на Алексея, растирающего измученное лицо руками, прочистил горло и ласково произнёс: — Парта твоя похожа на колыбель. У нашей тётки Анки – кухарки – сынок лежал в такой. Она его качает, когда от дел свободная, сказку рассказывает и мне маленькому за одно, раз я под ногами у неё вьюсь. Посмотри на меня. Алексей убрал руки и послушно поднял голову. Чужие руки моментально согрели щеки, большие пальцы погладили по линии челюсти, задевая и щекоча шею. Алексей положил свои поверх. В вечерней полутьме классной комнаты блестели над ним разные по цвету смелые глаза. Ощутимо кольнуло замеревшее на доли секунды сердце, и Алексей, поддаваясь нежному порыву, легко стряхнул с лица теплые руки, обнял Виктора, прижавшись к колючей шинели. Одному Богу известно, сколько ещё невысказанной любви и благодарности он вложил в это простое действие. Виктор погладил по голове, перебрал пальцами короткие прядки на затылке. Касания заменили всякие слова утешения. — Верю – тихо сказано в шинель, пуговицам на груди и животе.