разумный риск

«если ты сделаешь один шаг навстречу мне, я пробегу ради тебя весь оставшийся путь»

— из личных заметок, ноябрь, 2022.

Стеклянное здание в несколько этажей окаймляет вереница машин и экскурсионных автобусов. Бомгю останавливается позади Субина, у самого входа. Они пропускают вперёд делегацию детей из младшей школы, группу детского сада и толпу туристов из Китая, прежде чем пройти внутрь и застопориться в проходе, уставившись в прозрачный высокий потолок: под ним по центру висит макет самолёта-истребителя на тросах. Бомгю оказывается в промежутке между сном и реальностью. Огромное помещение буквально кишит людьми — отовсюду слышатся разговоры на разных языках, шум микрофонов экскурсоводов, детские восторженные вопли — и, если бы не Субин, поддерживающий под локоть, Бомгю точно навернулся бы пару раз до того, как зашёл внутрь учебного авиационного центра. — Спасибо, — бубнит он. Субин со вздохом качает головой: — Хватит считать ворон, иначе ты снесёшь себе голову раньше, чем сядешь за штурвал. Бомгю смеётся, перекладывая сумку с вещами из одной руки в другую: — И даже тогда я бы справился с управлением лучше, чем ты. Происходящее до сих пор кажется ему чем-то сказочным — лучший интернат в стране, новый друг, с которым они познакомились во время вступительных экзаменов и который будет делить с ним комнату, лётчики-асы, готовые поделиться своим опытом, — мечта, не перестававшая жить в его уме и сердце с самого детства, теперь близка как никогда. Глядя на Бомгю, Субин смеётся тоже: — Просто невероятно. И как тебя только приняли? Кряхтя, Бомгю поправляет форменный галстук и приглаживает непривычно короткие волосы на затылке, слабо представляя себе, что ожидает его впереди. История авиационной техники. Макеты и чертежи. Различное специализированное оборудование и даже чёрные ящики из разбившихся самолётов. Испытательные полёты… Он отбегает чуть поодаль от Субина, вновь устремляя взгляд вверх. Солнце насмешливо глядит на него с чистого неба. Весь облитый его золотым светом, безмятежным и в то же время волнующим душу, Бомгю замирает и улыбается, прислушиваясь к собственным ощущениям. — Как жаль, что люди не летают. Субин нагоняет его в два широких шага, нервно оглядываясь по сторонам. — Птице положено не четыре крыла, а два, потому что она и на двух лететь способна. Так и человеку положено знать не всё, а только половину. Ну, или четверть. В общем, ровно столько, сколько надо ему знать, чтобы жить. Ближе к полудню первый курс строится перед лётным полем и наблюдает, как их офицер ходит туда-сюда, изредка поглядывая в сторону штаба. В следующую минуту Бомгю замечает: из главного входа показывается маленький коренастый генерал, натягивая на голову фуражку и расправляя мундир; офицер салютует ему и начинает что-то рассказывать, ведя в сторону их взвода. Яркие солнечные лучи бьют в глаза, ослепляя. Пот по спине стекает ручьями. Кажется, что от жары курсанты вот-вот посыпятся наземь один за другим, как домино. — Здравие желаю, новобранцы, — с улыбкой говорит генерал и осматривает строй из двадцати парней перед ним. — Возобновление программы лётных испытаний — важный этап на пути создания нового стратегического вооружения для страны. Наша задача на следующие несколько месяцев — научиться подтверждать надёжность и работоспособность всех систем при любых климатических условиях. Авиастроителям предстоит большой объём сертификационных работ, за нами — полёты. Однако, прежде чем приступить к ним, вам предстоит изучить массу теории, чертежей и исследований и после специальной подготовки сдать практическую часть мне лично, предельно точно и без каких-либо заминок. Всем всё ясно? — Так точно! — двадцать звонких голосов сливаются в одно. — В таком случае, — генерал достаёт из кармана платок и промокает влажный лоб. — Нале-во! Десять кругов вокруг штаба бегом марш! Мышцы ног ноют, колени предательски подгибаются. Кое-как, переодевшись в пижаму, Бомгю забирается под одеяло, но заснуть не может ни через час, ни через два. Разглядывая серые обои, он ковыряет пальцами уголок подушки, вытаскивая из неё перья. Мама всегда ругалась на него за эту маленькую шалость. Однако если раньше это было просто детской забавой, то сейчас Бомгю и сам не замечает, как портит выглаженную, хрустящую чистотой наволочку. Он нервничает. Завтра начнутся теоретические занятия. Расписание на неделю уже вывесили в учебном корпусе на главном информационном стенде, а также в корпусе общежития. Сердце глухо бухает в груди. Мысли, за которые пытается ухватиться его уставшее сознание, смешиваются в голове плотным клубком, не позволяя вытянуть ничего определённого. Бомгю вспоминает: цветущий по весне Тэгу, друзей и родителей, помогающих ему упаковывать вещи и провожающих в новую самостоятельную жизнь, отца, украдкой напоминающего о том, что звонить нужно минимум два раза в неделю, питаться регулярно, внимательно слушать преподавателей и — самое главное — не забывать о технике безопасности ни при каких обстоятельствах. Утерев рукавом носом, Бомгю переворачивается на бок, смаргивая глупые навязчивые слёзы. На соседней койке мирно посапывает Субин, раскрыв рот. Их сумки до сих пор свалены в кучу у общего шкафа. Он не знает, что ждёт его впереди, но предчувствие чего-то неизбежного не обманывает — оно надвигается на Бомгю мягкой уверенной поступью. / Кампус сияет ослепительной белизной, а отсутствие хотя бы минимально шершавых поверхностей настораживает. Набитый под завязку учебниками и чертежами рюкзак за плечами буквально перевешивает вес тела. Кроссовки скользят по вылизанному до блеска полу, и Бомгю почти было падает навзничь, но. Чьи-то заботливые руки подталкивают его в противоположную сторону, тем самым помогая сохранить равновесие. — Поймал, — высокий молодой человек в тёмно-синей форме неожиданно тепло улыбается ему, хлопая по плечу. — Будь осторожней. Наматывать круги по лётной площадке будет проблематично на переломанных ногах. Бомгю застывает на месте, не успевая правильно среагировать: тупо хлопает глазами и забывает пискнуть в ответ хотя бы подобие благодарности. Совершенно по-дурацки смутившись из-за собственной неуклюжести, он спешно поправляет на себе пиджак, подтягивая лямки увесистой ноши за спиной. Когда он поднимает глаза, стройная фигура легко удаляется по пустым коридорам всё дальше и дальше, пока совсем не скрывается за поворотом. Из-за угла выбегают другие первокурсники, громко споря о задании по теории полёта и методики лётных испытаний, и Бомгю спешно продолжает свой путь в сторону библиотеки, всё ещё ярко ощущая фантомное прикосновение к плечу. Он оборачивается пару раз, чтобы убедиться, не идёт ли кто позади него, и, словно отгоняя от себя наваждение, энергично трясёт головой. Сердце в груди странно ёкает. Тревога остаётся маячить вне тела, заставляя ускориться и побыстрее забыться на страницах книг. / Следующий этап предполётной подготовки заключается в ознакомлении с листом отложенных допустимых дефектов воздушного судна. На всех послеполётных разборах тщательно рассматриваются ошибки лётчиков в технике пилотирования, не пропуская ни единого случая — каждая деталь имеет значение. Сегодня на занятии по плану посадка при сильном боковом ветре и снегопаде; перед запуском тренажёра инструктор включает запись одной из подобных посадок в качестве примера. Бомгю старается запомнить всё — плюсы и минусы принимаемых пилотом решений, показатели на панели управления. Сейчас это кажется чем-то почти нереальным: ещё года три назад, глядя на взлетающие самолёты через забор со стороны леса, там, в Тэгу, Бомгю мог лишь фантазировать о том, как однажды будет поднимать в небо одну из железных птиц самостоятельно. В конце инструктажа преподаватель добавляет: к каждому из кадетов их курса будет приставлен тьютор с выпускного потока, чтобы разработать индивидуальный маршрут освоения знаний по пилотированию и поделиться личным практическим опытом. Как бы то ни было, но человеку никогда не найти спарринг-партнёра лучше, чем превратность судьбы, потому что: День заканчивается напряжённым штудированием: уставов, чертежей опытных образцов и книг о производстве военной техники. Когда в их с Субином комнату вваливается, судя по нашивкам на рукавах куртки, старшекурсник, подпирая плечом дверной косяк, от неожиданности Бомгю резко вздрагивает, чуть ли не падая со стула. Парень молча застывает в проёме, внимательно скользит взглядом по лицу Бомгю, будто пытается разглядеть что-то, а потом расплывается в улыбке, уверенной и такой широкой, что его глаза превращаются в две узкие щёлки. В этот момент в голове Бомгю загорается искорка узнавания — очевидно, взаимного. — Вот так встреча! Марафонец, который падает, не добежав до финиша. Спешу сообщить, что тебе со мной очень повезло, желторотик, — заявляет он, по-хозяйски проходя в комнату и падая на кровать. — Я Чхве Ёнджун. Самый результативный кадет выпускного курса. А ты, значит, Бомгю?   Кивнув, Бомгю растерянно моргает и пожимает протянутую руку, думая про себя, что Чхве Ёнджун — самый результативный кадет выпускного курса — не очень-то воспитанный. Беспардонный. Чрезмерно самодовольный. Что вообще… Желторотик, серьёзно?   — Эм. Прости, сонбэ. И спасибо за тот раз, но… О чём ты?   Ёнджун вскидывает брови:   — Самолёты, приятель. Я буду твоим наставником на взлётной полосе. Ты свободен завтра после шести? / В седьмом часу солнце становится всё больше и ярче, занимает всё пространство, при этом делает мир прохладным и удивительно лёгким. После ознакомительной экскурсии они выходят на открытую площадку перед взлётной полосой, и Ёнджун шагает чуть впереди, безмятежно улыбаясь. Бомгю вдруг ловит себя на мысли, что смотрит на него чуть дольше положенного, и, очевидно, он такой не один: Ёнджун высокий, с прекрасной осанкой, приковывает к себе взгляды проходящих — всех и каждого, и Бомгю, ранее никогда не испытывающий ни проблем с самооценкой, ни недостатка в женском внимании, чувствует себя рядом с ним нескладной палкой-копалкой. Тот словно актёр из фильмов про авиацию — простенькая армейская форма сидит на нём, как на модели, а лицо… Ну... Выглядит как мечта всех девчонок Академии. Точно. Они такое любят. Бомгю вспоминает, как в училище с ним поступал парень, который спросил у секретаря приёмной комиссии, обязательно ли быть красивым, чтобы стать пилотом. Тупой вопрос, конечно, но, смотря на Чхве Ёнджуна, возникают сомнения — вдруг некие параметры отбора всё же существуют? Ёнджун оборачивается и улыбается ему так, что на какое-то время Бомгю перестаёт чувствовать себя рядом с ним неудобным. Улыбка у него честная и незлая, пусть и поведение его оставляет желать лучшего. А ещё Ёнджун всегда улыбается, когда речь заходит о самолётах, и Бомгю буквально на кончиках пальцев чувствует его любовь. За время обучения он встречал разных пилотов и наблюдал их разное отношение к своему делу, но любовь Ёнджуна… Другая — она действительно завораживает, как бы тяжело ни было это признавать. — Самолёт имеет душу, если ты в него её вкладываешь. И он становится тебе другом вне зависимости от того, где и кем он был создан, вне зависимости от системы навигации и ширины фюзеляжа. Какими бы автоматизированными самолёты ни были, они не смогут без пилота. И пилоты без самолётов — тоже. Понимаешь, о чём я? В это мгновение Ёнджун будто сам готов оторваться от земли, и Бомгю согласно кивает: — Понимаю, сонбэ. Он пока что на земле стоит твёрже, чем Ёнджун, но сейчас в свете загорающихся рыжих огней взлётно-посадочной полосы ему кажется, что эта твёрдость с ним ненадолго. На аэродроме всегда пахнет по-особенному, и описать это словами очень сложно — там всегда пахнет свободой, и Бомгю очень хочет поскорее начать ею жить. / Смена на аэродроме для кадета первого курса составляет около пяти-шести часов после обеда. Без особого энтузиазма Бомгю листает инструкцию станционного охранника, периодически украдкой поглядывая на третьекурсницу Ким Чонын. Они уже несколько раз пересекались на дежурстве, и обычно она проводила вахты в «штатном» режиме — развалившись в кресле с чашкой чая и мерцающим под боком радаром, но не сегодня. Её цепкий взгляд то и дело мечется от пластикового циферблата на запястье до погодных показателей на дисплее панели. Длинные ресницы беспомощно подрагивают, пальцы барабанят по ручке кресла, нервно дёргается нога. — Да чтоб её… Ведь договаривались же. Отложив книжку на стол, Бомгю растерянно спрашивает: — Что-то не так? По правде говоря, Чонын вообще не должно быть в диспетчерской — согласно неожиданно изменившемуся графику, на сегодняшнюю вечернюю смену назначен один Бомгю. Оно и понятно: ещё в полдень по радио сообщают о надвигающемся грозовом фронте. К вечеру же серое небо разукрашивает штрижками засветов молний. Главный по взлётно-посадочной полосе насмерть запрещает любому соваться на сотрясаемые грозой эшелоны. Двери аэродрома от пилотов закрывают раньше обычного, а клуб авиаторов отменяет занятия вовсе. Сопроводив последних пилотов, Бомгю морально готовит себя на безлюдную смену: только самоубийца или идиот отважился бы подняться в небо. Когда в дверях диспетчерской появляется непривычно взволнованная Чонын и сбивчиво докладывает, что командование попросило присмотреть за ним, ему остаётся лишь пожать плечами, убирая со второго кресла сумку. Мало ли что. В углу снова барахлит радио, и Бомгю уже догадывается о неутешительном прогнозе. Стрелку барометра неуклонно тянет вниз, флюгер с рьяным скрипом начинает гоняться за своим же хвостом. Когда под боком у Чонын незатейливо пищит радар, а на зелёном дисплее вспыхивает единственная точка, Бомгю не может поверить; придвинувшись ближе к панели, он трёт глаза — точка остаётся. Ударом грома его надежды окончательно разбивает щелчок электроники. На столе шумят наушники. Рывком стул Чонын катится колёсиками, и она надевает хрипящую гарнитуру. Сквозь метель из помех, треска и рокота двигателя прорывается скрипящий голос пилота: — Повторяю, поломка в двигателе! Запрашиваю разрешение на посадку! С грохотом Чонын начинает распахивать ящики стола. Первый, второй — каждый следующий отчаянно падает на пол. Из-под завалов последнего она выуживает сигнальную ракету. Щелчком ствол откидывается и показывает заряженный капсюль. С её губ слетает горькая усмешка: — Как же тебе сейчас повезло… — обращаясь к Бомгю, она безапелляционно заявляет: — Ты знаешь, что делать. Не тормози. Бомгю послушно хватает микрофон со стола: — Рассчитывайте девяносто или двести семьдесят и ожидайте сигнала! — Какого сигнала?! Его ответ тонет в яростном громе. Белая вспышка режет по глазам, озаряя дрожащий корпус биплана. Заметив, что приёмник смолк, Бомгю взрывается: — Что вообще происходит?! Я лично закрыл проход на аэродром! Кто это?! — Такая же чокнутая, как и твой наставник-сонбэ! — наскоро завязывая волосы в хвост, раздражённо выпаливает Чонын. — Это всё его рук дело. Ох, Чхве Ёнджун... Я же предупреждала, это изначально был плохой план. Ладно, пойдём скорей. Она рассчитывает на нас. Бомгю не помнит, как выбегает на улицу вслед за Чонын, на ходу кутаясь в подштопанную штормовку. Дождь словно решает отыграться за всё то время, что они провели в диспетчерской, отчего с небывалой силой бьёт по лицу и спине. Налетевший ветер ревёт в ушах, и берцы предательски скользят по мокрому плацу. От встречи с землёй Бомгю спасает коробочка щитков, услужливо подставившаяся под плечо. От глухого удара по корпусу дверца мгновенно откидывается, и он переключает рубильник. Чонын возвращается и помогает ему подняться, продолжая бурчать под нос проклятья, пока с люминесцентным плеском вокруг них вспыхивает гирлянда из жёлтых лампочек. Света едва хватает, чтобы расчертить контуры посадочной полосы. Единственный прожектор мигает над их головами, и Бомгю с трудом удаётся разглядеть обрывающийся вдалеке асфальтовый след. Спиной ощутив мерзкий холод, леденящий подушечки пальцев, следуя за Чонын, он выходит на начало полосы. — К чёрту всё, — шипит та сквозь зубы и поднимает ствол в грозное небо. — Только бы не вылетела на грунтовку, прошу… Со свистом сигналка выстреливает. Алый снаряд росчерком разгоняет беспросветный туман, уносится далеко вверх и разражается свирепым грохотом. Блики раздробленных фальшфейеров на мгновение заставляют Бомгю зажмуриться, но после он рьяно начинает выискивать безымянного камикадзе в небе. В вязкой чернильной тьме проступает силуэт самолёта. В опасной близости сверкает молния. Бомгю замечает: рука Чонын судорожно сжимает на шее армейский жетон, отличающийся от её именного. От грохота биплан вздрагивает, но пилот, не боясь, закладывает вираж на посадку. Как сквозь вату доносится чахоточный хрип двигателя, его жалобный рокот. Им приходится обернуться, чтобы уследить за сорвавшимся манёвром: налетевший ветер уводит хвост биплана, и, вместо широкого захода, самолёт срезает дистанцию, не успев потерять в скорости. Движок хрипит и останавливается винтом. Под пугающим углом он идёт на посадку, и Бомгю отпрыгивает в сторону, утягивая за собой паникующую Чонын, когда груда неуправляемой стали проносится над их головами и с диким лязганьем бросается вперёд. Тормозные колодки визжат. Пилот удерживает движение вдоль полосы, но от резкого поворота биплан ведёт. Махая хвостом из стороны в сторону, самолёт косолапо переваливается с одного шасси на другое. Летят искры, когда крыло шлифует по асфальту. Удар вместе с ветром срывает набитую пластину, отбрасывая её куда-то в траву. По дуге самолёт оставляет на полосе чёрный след, чудом удерживаясь на ходу. Биплан придавливает к земле. Тормоза работают в полную силу, чтобы надломленная машина, наконец, замерла в облаке пыли. Неверяще проведя рукой по лицу, Чонын бежит к нему. Из кабины валит дым. Кашляя, чихая и махая рукой, пилот выбирается из гондолы и ступает на крыло. К своему удивлению, Бомгю понимает: это совсем хрупкая девушка, светлые волосы из растрепавшейся косы спадают на узкие плечи. Дырявая обшивка под ботинками жалобно трещит. Невозможно поверить, что эта развалина сумела оттащить её, так сказать, с того света к земле. Неловко поправив фуражку, она чему-то усмехается и спускается на асфальт. В грудь ей тут же упирается дуло сигналки. К месту её приковывает яростный взгляд Чонын, которая грозно сверкает глазами и кричит: — Чон Хиджин, ты чё, бессмертная что ли?! Мы ведь с вами договаривались! Лицо девушки, названной Хиджин, неожиданно для наблюдающего за разворачивающейся перед ним сценой Бомгю озаряет широкая победная улыбка. Такая знакомая… — Простыми извинениями я не отделаюсь в этот раз, да, онни? — В этот раз тебе придётся усиленно молиться, чтобы тебя, меня и Ёнджуна не отправили под трибунал! Ёнджун, Чонын и Хиджин выходят из кабинета генерала спустя полчаса. Атмосфера гнетущая, девушки выглядят напряжённо-вымученными. Ёнджун — с таким же спокойным выражением лица, с которым заходил. Это настораживает. Отлипнув от стены, Бомгю спрашивает: — Как всё прошло? Что он сказал? — Ничего особенного, — пожимает плечами Ёнджун, пряча руки в карманы. Отрешённый взгляд устремлён вдаль плохо освещённого коридора. — Сделал выговор, назначил три наряда вне очереди, лишил права на увольнения и отстранил от полётов на неопределённый срок. Чонын моментально меняется в лице: губы сжимаются в тонкую линию, меж бровями появляется морщинка. Уставившись на Ёнджуна свирепым прищуром глаз, она с силой толкает его в грудь: — Ничего особенного?! Ты вообще не уважаешь человеческую жизнь, да, Чхве Ёнджун?! Ёнджун не сопротивляется, но будто становится ещё спокойнее, с нажимом проговаривая: — Мы здесь для того, чтобы находить способы спасать их, но без риска мы никогда ничего не добьёмся. — Ёнджун-оппа, прав, онни, — вмешивается Хиджин и гладит Чонын по спине своей миниатюрной ладошкой. — Успокойся, пожалуйста... Чонын резко разворачивается к ней, тем самым заставляя Хиджин испуганно отскочить в сторону, прижав руку к груди, будто обжегшись: — Успокоиться?! Он тебя использует! Я переживаю за тебя, дурочка! — Я знаю! — с упорством, достойным дюжины лучших солдат страны, Хиджин строго смотрит на Чонын, повышая голос, параллельно отступая и выпрямляясь, словно её тело озорной феи вмиг заполняет закалённая сталь. — Это было наше общее решение, не забывай. Я сама виновата, потому что не справилась с управлением. Чонын смотрит на неё секунду-две, затем грубо выругивается, разворачивается и быстро шагает по коридору куда-то вперёд. Хиджин беспомощно выдыхает: — Прости её, оппа. Она просто перенервничала. Ёнджун трёт переносицу пальцами, устало качая головой: — Она права. Я подверг тебя серьёзной опасности, предложив этот эксперимент и не проверив оборудование досконально. Хиджин настаивает: — Но я ведь сама согласилась. И сделала бы это снова. Мы столько работали над этим проектом... — с досадой бормочет она. — Ладно. Попробую догнать её. Обсудим всё завтра, хорошо? Когда девушка спешно удаляется вслед за подругой, Бомгю решается подать голос: — Сонбэ, мне, наверно, тоже стоит отчитаться перед… — Нет нужды. Я уже всё объяснил генералу, — перебивает Ёнджун и хлопает Бомгю по плечу, меняя тон на более мягкий. — Я знал, что на тебя можно рассчитывать в случае чего, — он вдруг улыбается. — Видел твои промежуточные показатели. Отлично сработано, желторотик. В голове вихрем проносится целый рой мыслей. В неверии широко распахнув глаза, Бомгю замирает на месте: — Постой. Ты что, подстроил эту смену? Ещё утром моего имени не было в графике дежурств и не должно было быть до следующей недели. Это ты… Ёнджун внимательно смотрит в его глаза, и Бомгю понимает: сейчас он совершенно серьёзен. — Послушай. Я мог доверить это дело только тебе, чтобы не вызвать никаких подозрений. — В таком случае мог бы хотя бы предупредить! — с глубоким негодованием восклицает Бомгю. Испустив тяжёлый вздох, Ёнджун соглашается: — Ладно, ладно. Ты прав. Прости, я… — Я хочу, чтобы ты показал мне, над чем вы работаете, — не дав ему договорить, Бомгю важно складывает руки на груди. Неожиданный прилив азарта заполняет грудь, а долгожданный шанс подобраться к штурвалу железных птиц ближе заставляет идти ва-банк, сходу выкладывая перед старшим пару козырей из рукава. — Если ты, конечно, хочешь, чтобы я и дальше прикрывал ваши спины. Мгновение они неотрывно смотрят друг на друга. Брови Ёнджуна начинают ползти вверх. Он переспрашивает: — Что? — Ты слышал, что я сказал. — Подожди, ты серьёзно? — Вполне. Просияв ликующим восторгом, Ёнджун смеётся: — Что ж, Чхве Бомгю, раз уж мы с тобой теперь partners in crime… — Сонбэ… — начинает раздражённо Бомгю. — Просто «хён». Ёнджун-хён, — широкая улыбка озаряет лицо напротив, и Бомгю понимает: он уже видел её, тогда на аэродроме. Это счастье заразительно. — Будем друзьями? / Занятия последующих нескольких дней оказываются крайне выматывающими: теория авиастроения и инженерии, начальная военная подготовка, громкие команды офицеров, кровавые мозоли на щиколотках. Бомгю не видится ни с Ёнджуном, ни с Чонын, ни с Хиджин, но понимает, что весь авиационный корпус в курсе произошедшего. Субин влетает в комнату и тут же выдаёт: — Ты чокнулся?! Бомгю откладывает книгу: — Что? Субин недоумевающе моргает: — Я о вашей выходке. Почему я узнаю об этом только сейчас?! — Потому что ничего особенного не произошло, — вздохнув, Бомгю ложится на кровать, закладывая руки за голову и теряя всякий интерес к прожигающему его взглядом соседу. Не хочется об этом говорить, но и молчать с Субином как-то неправильно. — Была нужна моя помощь, и я помог. Субин садиться на свою кровать. Голос встревоженный: — Ну и? Сильно влетело? — Ёнджун-хён всё решил. Отделался тремя нарядами вне очереди. От удивления лицо Субина вытягивается: — Чхве Ёнджун? Бомгю садится тоже: — А что такого? — Ты не понимаешь? — укоризненный взгляд очевидно даёт понять: друг не доволен его реакцией. Субин продолжает: — Послушай, Бомгю, ему нельзя доверять. Может, он и хороший пилот, но человек… Он действует исключительно в своих интересах, не беспокоясь о других людях. Бомгю безразлично пожимает плечами: — Тем не менее он здесь для того, чтобы помогать защищать их. Странный парадокс, не находишь? — Я слышал о том, что произошло с Чон Хиджин. О чём ты вообще думаешь? — Скажем так: у меня есть свой интерес в этом деле. Чхве Ёнджун может делать всё, что его душе угодно. Последнее, что меня волнует, — самонадеянность какого-то старшекурсника. У меня своя цель. Я слишком долго шёл к тому, чтобы оказаться здесь. И я не сдамся. — Ты точно чокнутый, — на выдохе констатирует Субин, затем загадочно улыбается, и ямочки на его щеках становятся особенно заметны. — Кстати. У меня получилось достать чертежи, которые ты просил, — подтянув с пола рюкзак, он вытягивает оттуда чёрный чертёжный тубус, откручивает крышку и вынимает бумажный свёрток. — Ты был прав. Я сравнил их и почти сразу заметил некоторые ошибки… Бомгю вскакивает с кровати быстрее, чем Субин успевает договорить, и нависает над развёрнутыми на коленях друга техническими схемами. — Рассказывай. Мне нужно знать всё. Каждую мелочь. На следующий день улучив подходящий момент, Бомгю выслеживает среди потока кадетов третьего курса возвышающуюся макушку Ёнджуна и, неуклюже входя в повороты, нагоняет его. Когда Ёнджун видит Бомгю, широкая улыбка озаряет его лицо, и он хлопает Бомгю по плечу, притягивая тем самым ближе к себе, чтобы Бомгю не снёс человеческий поток цвета хаки. — Хей, желторотик, что я тебе говорил? Прибереги силы для занятий на плацу! Бомгю то и дело ловит на себе заинтересованные взгляды старшекурсников, стоящих рядом. Бомгю замечает: они с Ёнджуном оказываются в толпе любопытных зрителей. Наспех сложенные чертежи и книги оттягивают лямку рюкзака вниз, неприятно давя на плечо, на которое опустилась ладонь Ёнджуна. Краснея ушами, он неловко улыбается в ответ и старается говорить как можно более уверено: — Я понял, что пошло не так, хён. Тогда. — Серьёзно? — неподдельные удивление и восторг, появившиеся на лице Ёнджуна, заставляют внутри всё гореть от удовлетворения. — У тебя есть минутка? Хиджин мнётся у стола с чертежами: — Так в этом всё дело? Бомгю кивает и ведёт пальцем по идеально расчерченным линиям изображения двигателя биплана. Он потратил всю ночь на изучение материала, подсказки к которому подал ему в своих рассуждениях Субин. — Температура воздуха на разных высотах полёта сильно колеблется, поэтому самолёт может попасть в условия обледенения даже при плюсовой температуре на земле. И если для планера самолёта существуют эффективные системы предупреждения о ледяной проблеме, то обледенение двигателя пилоты часто обнаруживают только по косвенным признакам, когда может быть уже слишком поздно. Кроме того, обледенению подвержены вентилятор и сами лопасти. Образующийся на них лёд может ухудшать характеристики двигателя и мешать полёту. Ты сама помнишь, какими были погодные условия тогда. Я всё перепроверил. Ёнджун растерянно растирает шею: — Получается… — Вы ошиблись в расчётах из-за нехватки данных и поспешно принятых решений. Ну и из-за неточных знаний физики, конечно, тоже… Проще говоря, идиоты, вы двое, — Бомгю наблюдает, как Ёнджун и Хиджин нервно переглядываются, когда осознание собственной глупости настигает их в полной мере. Он тяжело вздыхает, запуская пальцы в волосы: — Чонын-нуна была права... А где она, кстати? Хиджин прячет взгляд, а её голос начинает подозрительно дрожать: — Она всё ещё расстроена из-за того, что произошло. Отказывается разговаривать со мной. — Окей. Значит, это сделаю я, — решительно заявляет Бомгю, чем вызывает немой вопрос в глазах обоих. Начиная складывать чертежи в рюкзак, он поясняет: — Из вас троих она единственная рассуждает здраво. Без неё ваш баланс между храбростью и слабоумием будет нарушен. / Спрятавшись за стопкой книг по истории науки и техники, Бомгю выводит рисунки по памяти снизу начатой страницы с конспектом. — Выглядит здорово! В библиотеке тихо и прохладно. Йерим садится рядом, присматриваясь, ласковой рукой скользит по его предплечью. Бомгю чувствует тепло её кожи рядом с собой. Снова её белый платок. Пурпурный рюкзак. Длинные тёмные волосы. Лёгкий запах духов. Сердце приятно замирает. Бомгю смущённо выдыхает, откладывая карандаш в сторону: — Спасибо. Йерим накручивает прядь волос на палец и улыбается. Неоновый лак на её ногтях почти стёрся. Странно, но среди всех девушек их курса, пожалуй, только ей удаётся сохранять свою индивидуальность за счёт вот таких незначительных мелочей. Подкрашенные ресницы, серебряная булавка на лацкане пиджака, лимонного цвета резинка для волос на тонком запястье. Такая ерунда. На многих военная форма сидит неуклюже. От Йерим веет чем-то мирным, совсем не строевым. Бомгю всегда видит её в потоке настороженно-сосредоточенных девичьих лиц. — Итак. Что это? — Ну, всего лишь наброски, так что… — Дай угадаю, — Йерим подозрительно прищуривается и хмыкает, водя указательным пальцем у Бомгю перед носом. — Ты хочешь смастерить что-то? Что-то, о чём другие не должны знать. — Да. Типа того, — пытается сдержать улыбку Бомгю, чтобы поддержать их незатейливую игру. — И, раз уж ты раскрыла мой план, мне придётся тебя устранить. Он складывает пальцы на подобие пистолета, прицеливаясь, и Йерим смеётся, покорно вскидывая вверх руки: — Давай я лучше угощу тебя газировкой, идёт? Ты сидишь в библиотеке дольше положенного для будущего лётчика-испытателя. — Что ж, — Бомгю закрывает тетрадь, укладывая её на книжную стопку сверху, и нарочно громко вздыхает. — Ты умеешь убеждать. Йерим встаёт и поправляет длинную чёлку, из-под которой сияют большие карие глаза. Она вся такая — красивая. — Тогда вперёд? Направившись к выходу, они хохочут над очередными злоключениями одного из товарищей, но дорогу им преграждает внезапно появившийся в дверях Ёнджун. Он один. Подмышкой учебник. Учебник. По физике. — О, привет, желторотик! Видимо, нам суждено сталкиваться друг с другом вот так, — в его голосе слышатся нотки веселья, и это раздражает. Ну почему он всегда появляется на горизонте в самый неподходящий момент? Смутившись от прозвучавшего прозвища и совершенно глупо растерявшись, Бомгю вяло мямлит: — Да, здравствуй, хён. Повисает неловкая тишина; Ёнджун, внимательно смотрит сначала на Бомгю, затем на Йерим, и первым нарушает её, обозначая своё присутствие. Как и всегда. Повсюду. Беспардонный. Чрезмерно самодовольный. — Не представишь меня своей спутнице? Без тени стеснения Йерим сама протягивает Ёнджуну ладонь: — Чон Йерим, — её улыбка заразительна; передаёт хорошее настроение. — Мы с Бомгю учимся вместе. Лучистые морщинки разбегаются в уголках глаз Ёнджуна, когда он дружелюбно улыбается в ответ: — Чхве Ёнджун. Я… — Самый результативный кадет выпускного курса, — несдержанно перебивает его Бомгю. — Да-да, все это знают. Йерим обращает заинтересованный взгляд к Бомгю: — Так официально? Бомгю фыркает: — Ему это определённо нравится. Ведь так, хён? Неожиданно Ёнджун смеётся и, ни на грамм не теряя привычного самообладания — что раздражает ещё больше, несильно бьёт учебником Бомгю по лбу. — Эй! — Ты просто невыносим, Бомгю-йа. Знаешь об этом? Ладно. Оставляю вас наедине, голубки. Учёба не ждёт. Когда Ёнджун лёгкой походкой скрывается между стеллажами, подбивая Бомгю в плечо, Йерим говорит: — Он милый! Зачем ты с ним так? Бомгю закатывает глаза, придерживая перед ней дверь и пропуская вперёд: — Забей. Уверен, он наслаждается этим. / Во время завтрака, когда Бомгю заходит в широкий дверной проём кафетерия, взгляд сразу цепляется за угрюмое лицо Чонын. Она поправляет воротник рубашки, раскладывает перед собой еду с подноса и упорно не смотрит по сторонам. Бомгю замечает за соседним столом поникшую Хиджин. Кто из них — Чонын или Хиджин — больше удручён сложившейся ситуацией, не понять. Нужно начать что-то делать и срочно. — Доброе утро, нуна, — место возле Чонын свободно, и Бомгю садится рядом. — Привет, — у неё сиплый голос, и она впервые приходит в очках. — Вам пора поговорить, — осторожно произносит Бомгю. — Вы обе выглядите паршиво. Хватит уже мучить друг друга. От его слов Чонын ёжится: — Из тебя плохой советчик, Бомгю. Знаешь почему? Бомгю хмурится: — Почему? — Потому что, чтобы давать советы, надо им следовать — это первое правило клуба, — Чонын кивает в сторону стола, за которым завтракает Ёнджун в компании нескольких кадетов-однокурсников. Все увлечённо слушают, пока Ёнджун что-то рассказывает, активно жестикулируя руками. Наверно, невзначай завязал разговор о своей неповторимости. — А я советчик без лицензии и без клуба, — пожимает плечами Бомгю. — Ну вот. И шутник из тебя тоже такой себе, — вздыхает Чонын и отпивает из стакана кофе. — Знаешь, ты была права. Они оба сумасшедшие. Вчера я закончил собирать действующую модель улучшенного корпуса биплана и оформил чертежи. Не хочешь оценить своим профессиональным взглядом? — Зачем ты попросился к нам в команду? — прямо спрашивает Чонын. Бомгю обдумывает свой следующий ответ, надеясь не сболтнуть лишнего. — А ты как думаешь? Из-за тебя, конечно, — в итоге говорит он. Когда они неотрывно смотрят друг на друга, Бомгю замечает — неожиданно, но — страх в глазах Чонын на короткое мгновение. — Так. Послушай, — как-то слишком серьёзно начинает она. — Ты хороший парень, но я не заинтересована… Когда до Бомгю доходит двусмысленность собственных слов, он широко распахивает глаза, стоит только мысли оформиться в голове. — Боже, нет! Нет, не в этом смысле! Я хотел поработать именно с тобой. Ты отличный техник. К тому же мне нравится… Кое-кто, — Тепло кожи. Белый платок. Пурпурный рюкзак. Длинные тёмные волосы. Серебряная булавка. Нежный взгляд... Чонын пытливо прищуривается и вполне угрожающе наставляет на Бомгю вилку, строго спрашивая: — Это Хиджин? — Да нет же, нуна! — обречённо застонав, Бомгю прячет своё смущённое лицо в ладонях. Уши горят огнём. — Прекрати этот допрос, прошу тебя! / В коридоре пусто и светло. Впереди виднеются распахнутые парадные двери учебного корпуса. Ёнджун успевает поймать Бомгю за предплечье, когда тот пытается улизнуть незамеченным. Бомгю недовольно дёргает руку. Ёнджун усиливает хватку. — Тебе стоило начать карьеру легкоатлета. Может, хватит уже убегать? Мы вроде как заодно теперь, помнишь? Бомгю закатывает глаза, устало-раздражённо вздыхая: — В чём дело, Чхве Ёнджун, самый результативный кадет выпускного курса? Рассказать тебе, как работают лопасти, или научить правильно бегать кросс? — Ты придёшь вечером на аэродром? — спрашивает Ёнджун, словно не услышал явного сарказма в его голосе. Он выглядит непривычно взволнованно. С чего бы? Бомгю фыркает: — Из-за твоей глупости и самонадеянности тебя отстранили от полётов, забыл? Как мы будем заниматься? — Меня отстранили только от полётов, без каких-либо уточнений. Технически, я всё ещё твой наставник, так что… — Ёнджун расплывается в улыбке, игриво вскидывая брови, будто только что получил лестный комплимент. Бомгю с досадой стискивает челюсти. — Придётся тебе потерпеть меня, желторотик. Спустя двадцать минут лекции величайшего гуру полёта, Ёнджун вылезает из-под панели передач и вытирает руки о свои армейские брюки, добавляя:   — Прежде чем начать тестировать работу систем бортового оборудования, проверяют механизмы шасси и двигателя, исправность дверей и люков. Понял?   Бомгю бросает быстрый взгляд на взлётно-посадочную полосу, стрелой уходящую в горизонт, где переливаются последние лучики солнца. Искрящаяся игра света окрашивает небо ало-пурпурной дымкой. В растушёванном вечере взгляд улавливает бледно-жёлтые завитки облаков. Без тени сомнения он кивает:   — Понял, хён.   Ёнджун обращает внимание на занимающийся закат тоже:   — Какая сейчас погода в Тэгу?   — Жарко и влажно, — солнце скрывается за горизонтом, и в прозрачных сумерках медленно, как звёзды, загораются огни ангаров. В замершей на мгновение тишине слышится стрёкот кузнечиков. Бомгю тихо замечает: — Облака в небе… Они другие.   Ёнджун мягко и очень понимающе улыбается, и Бомгю вдруг вспыхивает под этим взглядом, как будто его поймали на чём-то личном. Он возвращается к изучению указателя крена, поворота и скольжения. Как по команде ветер задорно кружит флюгер. До ушей доносится еле разборчивое:   — У тебя красивые глаза.   Бомгю резко поднимает голову, думая, что ослышался:   — Что?   Ёнджун смеётся:   — Да ничего. Давай, забирайся сюда, — он подаёт Бомгю руку, чтобы тот мог залезть в кабину истребителя, и на какой-то момент они оказываются так близко друг к другу. Слишком близко. Бомгю может слышать чужое дыхание, может ощутить вкус нагретого воздуха между ними. Ёнджун улыбается: — Можешь довериться мне, желторотик, уж я-то сделаю из тебя чемпиона. Простой контакт. Соприкосновение рук и коленей. Обещание. Искренняя улыбка. Взгляд похожий на край обрыва. Бомгю знает: глупо этому верить, но почему-то он хочет. Это разумный риск? — Тогда окажи мне честь, хён, — с вызовом глядя снизу вверх на Ёнджуна, он начинает закатывать рукава рубашки. — Прекрати болтать и дай мне поработать. Ёнджун послушно замолкает, но не перестаёт посматривать на него, закусив губу. Странным образом это волнует. Бомгю делает вид, что ничего не замечает, и, сконфуженный, изо всех сил пытается вернуть внимание к детальному изучению технического оснащения самолёта. — Зачем ты заступился за меня перед генералом? — Считай это благородным порывом. — А у тебя такие бывают? — говорит Бомгю и, подняв взгляд на Ёнджуна, скептично усмехается. Ёнджун смотрит ему прямо в глаза с таким выражением, будто собирается поделиться с Бомгю чем-то сокровенным. Тон его голоса становится тише; ранимее. — Знаешь, для меня куда важнее просто летать и быть способным этим умением делиться. Искать и встречать таких же, как я, таких же, как ты, и помогать им становиться на крыло, а не ломать эти крылья руками, — в траве шепчет ветер. Заходящее вдалеке солнце мелькает на прощание в последний раз, рассыпаясь бликами на стёклах кабины пилота. Опираясь руками на панель управления, Ёнджун всматривается в горизонт и рассказывает: — Мой первый полёт длился двенадцать минут. Это время ничтожно мало, когда оно протекает в серой обстановке жизни на земле, но в небе… В небе это семьсот двадцать секунд, и каждую из них загорается новый костёр переживаний: глубоких, упоительных и невыразимо полных. Когда я приземлился, лёгкий, как сон, самолёт стоял на фоне восходящего солнца. Трудно было представить, что несколько минут назад он буквально жил и свободно двигался в воздухе. И я вместе с ним. / Бомгю спешит в класс предполётной подготовки, где они с Чонын договорились встретиться, чтобы обсудить его чертежи. Заметив, что дверь приоткрыта, он решает перестраховаться и осторожно заглядывает в кабинет прежде, чем двинуться вперёд: мало ли, непредвиденное изменение в расписании занятий, и кто-то из инструкторов задержался. Картина, которая предстаёт перед ним, заставляет прирасти к месту, никак не позволяет зайти. Сидя на парте и весело болтая ногами, Хиджин напевает какую-то незатейливую попсовую песню. Чонын же только улыбается, с необычной для неё нежностью заплетая её длинные светлые волосы в косу. Бомгю чувствует: есть в этом что-то. Что-то, что не предназначено для чужих глаз. Личное. Почти интимное. То, как пальцы Чонын ловко перебирают пряди, как будто бы невзначай касаясь шеи. Высоко вздымающаяся грудь. Слишком много во взгляде всего. Бомгю позволяет себе увидеть на их месте влюблённых. Вот бы и Йерим смотрела на него так же… Неожиданно Хиджин прекращает петь и поворачивается к Чонын, та накрывает её щёку ладонью и наклоняется к лицу, чтобы… Что? Дверь резко захлопывается. Бомгю вздрагивает. — Тебя в детстве не учили, что подсматривать — нехорошо? — Ёнджун припадает плечом к дверному проёму, деловито складывая на груди руки. И почему он постоянно это делает?! Что за дурацкая привычка — появляться из ниоткуда в самый неподходящий момент?! Пару раз испуганно моргнув, Бомгю начинает искать предлоги, чтобы хоть как-то оправдаться, и неуверенно мямлит: — Я… Я просто… Мы с Чонын-нуной должны были… Мысль о том, что могло произойти в следующую секунду там, за дверью, мигающей красной строкой проносится в сознании раз за разом. Они действительно сделали бы это? Что «это»? Кто они друг другу? Это какое-то развлечение или… Как только кусочки пазла начинают складываться воедино, голос Ёнджуна возвращает к реальности, разбивая на части противоречивую картинку, возникшую в сознании: — Да, точно. Она говорила, — тёмный разрез глаз внимательно скользит по лицу Бомгю, пытливо выискивая что-то и заставляя совсем смутиться. — Я хотел показать тебе кое-что. Пойдём. — Но нуна сказала… Только Бомгю открывает рот, чтобы возразить, как его попытка пресекается на корню. Ёнджун берёт растерявшегося Бомгю под руку и быстро ведёт за собой в неизвестном направлении. — Всё в порядке. Думаю, Чонын будет не против подождать, — говорит он с загадочной полуулыбкой. Бомгю хмурится. Что вообще здесь происходит? — Куда ты меня тащишь? — О, я всё придумал! Мы с тобой будем как Бэтмен и Робин, — отвечает Ёнджун весело и самодовольно. — Это ещё почему? — Не знаю. Робин был славным малым. Ты тоже, желторотик. Когда Ёнджун смотрит на него, Бомгю хочется зажмуриться — будто само пространство сияет вокруг золотом. Неудивительно, что люди слетаются на этот свет, словно мотыльки. Это располагающее тепло. Бомгю приходится напомнить себе: идти на поводу у своего бедового любопытства — не лучшая идея. Однако попытка разыграть равнодушие и подавить глупую улыбку приводит лишь к тому, что та неизменно наползает на лицо вновь. — Боже, хён, тебе сколько лет вообще? Они проходят в чёрную дыру проёма старого транспортного ангара, расположенного за пределами аэродрома, и Бомгю, теряя ориентацию в кромешной тьме, врезается в спину идущего впереди Ёнджуна. Тот ловит его за руку, продолжая двигаться дальше; ладонь тёплая; Бомгю неуверенно сжимает её. — Не бойся, — в голосе Ёнджуна слышится улыбка и едва заметные нотки озорства. — Я не позволю тебе покалечиться, малыш Робин. Знаешь, бэт-пещера — опасное место. Бомгю фыркает: — О, да ты просто идеал благородного рыцарства! Хиджин ты то же самое говорил перед тем, как отправить её навстречу потенциальной смерти? Неожиданно Ёнджун отпускает его и снова пропадает во тьме. Сбитый с толку Бомгю замирает на месте, сразу же жалея, что открыл рот, но вдруг щёлкает рубильник, и пространство вокруг заполняет свет, заставляя зажмуриться. — Опять этот язвительный тон. Ты явно недооцениваешь меня, Бомгю-йа, — ровно заявляет Ёнджун и приподнимает край тёмно-зелёного брезента, под которым скрывается потрёпанный фюзеляж учебно-боевого истребителя, рассчитанного на двух пилотов. Бомгю трёт веки и спешит к нему, чтобы рассмотреть корпус поближе. Заметив явный интерес в его взгляде, Ёнджун самодовольно улыбается: — Я умею приятно удивлять, да? Они вместе снимают брезент и после забираются в кабину; Ёнджун жестом пропускает взволнованного Бомгю за штурвал, а сам занимает сидение позади. Двухместные самолёты имеют важные преимущества в вопросах, связанных с применением высокоточного оружия: пока штурман выполняет задание и поддерживает контакт с другими участниками звена, лётчик может сконцентрироваться на управлении и визуальном поиске внешних угроз. Аккуратно оглаживая пальцами штурвал, Бомгю тут же представляет тот восхитительный момент трепетного волнения в душе и мощного выброса адреналина, будоражащего каждую клеточку тела, когда стойки шасси отрываются от земли и самолёт взмывает ввысь. — Ты так и не сказал, зачем привёл меня сюда. Ёнджун встаёт и, оперевшись руками на спинку кресла, наклоняется; его лицо слишком близко; его дыхание слишком близко; Бомгю нервно сглатывает вязкую слюну, почему-то боясь обернуться. — Мы приведём эту пташку в порядок, и ты сможешь опробовать на ней свои разработки. Как тебе идея? Тихий, спокойный голос будто становится сигналом. Почувствовав что-то — такое приятное и щемящее в груди, будто вот-вот разрыдаешься, Бомгю позволяет себе робкую улыбку. — Только если я поведу, иначе ты нас угробишь. Усмехнувшись, Ёнджун хлопает его по плечу и проговаривает прямо над ухом: — Как скажешь, капитан. По пути обратно в корпус Бомгю сталкивается с Чонын. Она складывает руки на груди и недовольно глядит на него: — Ты где пропадал? Я тебя потеряла! Бомгю замечает: несмотря на её грозный вид глаза искрятся каким-то тёплым чувством; пухлые раскрасневшиеся губы всё ещё влажные от слюны. — Прости, нуна, — смущённый собственным наблюдением Бомгю нервно бормочет в оправдание: — Ёнджун-хён показывал мне свой новый проект, и я слегка увлёкся. Чонын едко усмехается: — О да, Ёнджун это умеет — фокусировать внимание всех и каждого на своей персоне так, что теряешь счёт времени, — вздохнув, она запрокидывает голову, чтобы завязать длинные волосы в хвост, но несколько прядей выбиваются из причёски поднявшимся ветром; просто заправив их за уши, Чонын деловито закатывает рукава чёрного полувоенного мундира. — Ладно. Пойдём разберёмся с теми деталями, что ты вчера притащил. Уверен, что из этого барахла можно будет собрать что-то полезное? Оскорблённо насупившись, Бомгю важно заявляет: — Обижаешь, нуна! Вообще-то, я работал над этими чертежами неделями. Чонын хлопает его по плечу, смеясь: — Тогда ты обратился по адресу, малыш. Твои мозги и мои навыки — вместе мы сотворим чудо. / Всё чаще Бомгю ловит на себе долгие задумчивые взгляды Ёнджуна, но продолжает их игнорировать. В итоге, когда тот сам заводит разговор — по большей части о небе и учёбе, после нескольких молчаливых кивков и уклончиво сформулированных фраз Бомгю наконец отрывается от изучения системы управления, говоря: — Я не совсем понимаю, что мы с тобой делаем, хён. — В смысле? Работаем, разве нет? Вздохнув, Бомгю откидывается на спинку кресла и смотрит на него. Глаза в глаза. Ёнджун непонимающе хмурится. — Нет, это я работаю, а ты проводишь какое-то профанкетирование или составляешь мой психологический портрет. Ёнджун отводит взгляд: — Я… Я не часто встречаю, таких людей, как ты, Бомгю, — начинает бормотать он смущённо. — Ты умный. Но странный. Типа, неоднозначный. — На комплимент как-то не тянет, — кривится Бомгю, не сдерживая смешок. Такая реакция — последнее, чего он ожидал от этого героя блокбастера местного разлива. Ёнджун, смеясь, вскидывает руки в примирительном жесте: — Ладно. Ты прав. Прости. Я просто пытался узнать тебя получше. — Эм. Хорошо. Спасибо за честность, — отвечает Бомгю, но взгляд по-прежнему продолжает цепляться за профиль Ёнджуна. Он наблюдает, как его привычная уверенность в себе моментально улетучивается. Ёнджун прячет лицо в ладонях, с обречённым стоном сползая по спинке кресла вниз: — Знаешь, мой самый большой страх в жизни — выглядеть клоуном, и, кажется, прямо сейчас это происходит… — Ты не клоун. Я так не считаю, — неожиданно серьёзным тоном признаётся Бомгю. — Ты… Неоднозначный, да? — он несильно подбивает Ёнджуна в бок, и тот расслабляется, притворно-возмущённо вскинув бровь. — Хён, если хочешь узнать меня, то тебе тоже придётся довериться мне. Понимаешь? Они сидят рядом, плечом к плечу, нога к ноге. В головной части кабины планёра действительно тесно для двух взрослых парней. Но они здесь. Смотрят друг на друга. Улыбаются не понятно чему. Странно всё это. Клубок противоречивых эмоций никак не хочет распутываться. — Понимаю, желторотик, — соглашается Ёнджун, и Бомгю кажется, будто он собирается сказать что-то ещё, будто вот-вот признается в чём-то очень важном — выражение его лица становится совсем мягким, даже нежным, но, немного погодя, он даёт задний ход — привычно закусывает нижнюю губу и, качая головой, отворачивается. Внутри Бомгю всё замирает, как перед спуском на американских горках. Что это было? / — Не помню, когда в последний раз адекватно разговаривал с родителями. Скорее всего, это было ещё до того, как я поступил в лётное училище, — тихо чертыхаясь, Ёнджун нервно гремит инструментами, то и дело роняя их. Наконец, сложив всё в большой железный ящик, он вытирает ладони об армейские брюки и садиться рядом с Бомгю, продолжая: — Нашу семейную идиллию разрушил знаменательный разговор под флагом «Ёнджун решил учиться на пилота, пренебрегая наставлениями отца». С тех пор любые наши попытки хоть как-то состыковать взгляды на жизнь оборачиваются потоком взаимных упрёков. На выцветшей газете, расстеленной поверх скамейки, на которой они сидят, Бомгю различает написанные красными чернилами комментарии на полях печатного текста — что-то о необычных явлениях и таинственной смерти невесты в преддверии свадьбы, призрак которой свёл с ума её жениха. Он тянется к своему рюкзаку, из которого торчат сложенные как попало чертежи, и вытаскивает оттуда термос, предлагая Ёнджуну. Уже довольно поздно. Отблески заката совсем угасают, и вечер заботливо будит звёзды на тёмно-синем небе. Полагаясь на знания, Бомгю может разглядеть каждый тессер из проступающей мозаики созвездий: они мерцают всё ярче. С каждым часом холодает всё ощутимее. Поёжившись, Бомгю натягивает испачканные машинным маслом края рукавов лётной куртки по самые костяшки. Из-за недостатка мышечной массы куртка всё ещё весит на нём как мешок. Зато на Ёнджуне выглядит так, будто под заказ сшита, хотя разница в их габаритах совсем небольшая: Ёнджун чуть выше и шире в плечах. Возможно, дело в этой его манере — делать всё, за что он берётся, по-своему: иногда невероятно глупо, иногда до тошноты идеально. Бомгю интересно: есть ли в нём самом что-то такое — что можно было бы назвать «особенным», принадлежащим только ему одному, Чхве Бомгю? Сделав пару глотков из термоса, Ёнджун крутит его в руках, задумчиво сведя брови: — Милый дизайн, — говорит он, рассматривая фиолетовый цветочный узор на розовом покрытии. Бомгю отмахивается и сбивчиво бормочет, изо всех сил стараясь скрыть своё смущение: — Он не мой. Йерим приготовила его для меня. Контрабанда из столовой. Мы много времени проводим здесь, — пожимает плечами он. — Она переживает. Ёнджун внимательно скользит по нему взглядом, и Бомгю чувствует, как предательски начинают гореть его щёки. Термос опускается на скамейку в пространство между ними. Сантиметров тридцать, не больше. Он точно заметит, думает Бомгю, и, возможно, будет смеяться или, что ещё хуже, шутить об этом в присутствии Йерим, как тогда, в библиотеке. — Вы довольно близки, да? — неожиданно серьёзно спрашивает Ёнджун. Выражение лица нечитаемо. Бомгю замечает пульсирующую жилку на его шее. Он растерянно моргает: — Ну, мы друзья, так что да. Наверно. Молчание повисает всего на несколько секунд, но кажется, будто момент растягивается в вечность, чтобы заставить Бомгю страдать — всё это ужасно неловко. Вздохнув, Ёнджун придвигается ближе и укладывает голову ему на плечо. Внутри всё замирает в инстинктивном ожидании следующего необъяснимого действия, может быть, слова, но вместо этого Ёнджун просто спрашивает: — Расскажешь свою историю? Это уже слишком. Это нарушение личных границ. Они ведь только начали находить общие точки соприкосновения. Боясь сделать что-то не так и в принципе сделать хоть что-то, Бомгю начинает говорить. Он рассказывает о том, как уехал из Тэгу ради идеи податься в пилоты. Рассказывает, как он впервые прилипает носом к иллюминатору в самолёте внутреннего рейса Тэгу-Чеджу, и старший брат начинает возмущаться и просит посадить у окна его. Бомгю шесть лет, и он очень хорошо запоминает этот момент, потому что обиженно думает, что купит себе целый самолёт, когда вырастет, и будет смотреть из иллюминатора днями и ночами. Годы идут, и лет в двенадцать Бомгю пытается запечатлеть в себе ощущение восторга от вида авиапарка, выстроенного на взлётно-посадочных полосах местного аэродрома. Тогда он впервые задумывается о том, что там, в кабине пилота небо наверняка видно гораздо лучше. А ещё видно закаты, рассветы и едва ли не края нашей реальности. Иллюминаторы с тех пор теряют для него интерес, даже если в них видно покачивающееся крыло и закрылки, потому что осознание, что там, в кабине куда круче, плотно поселяется в голове. В пятнадцать Бомгю с фанатичным упорством погружается в изучение документальных хроник самолётостроения и катастроф, безошибочно определяя изменения давления, смену скорости и направления воздушных потоков. В шестнадцать, когда они с классом летят в Осаку на каникулы и в точке невозврата огромный боинг отрывается от земли, наполняя тело вибрацией изнутри, Бомгю вдруг понимает, что без этого ощущения больше не сможет жить. Ёнджун понимающе хмыкает: — Если хочешь в небо, приходится чем-то жертвовать. Порой родным городом, порой семьёй, чьим-то одобрением, ну, или личной жизнью. Поначалу мне было очень тяжело. Не спасала даже абсолютная любовь к делу. Но прошло время, и всё встало на свои места. Появились первые курсантские погоны, первые друзья, первая практика на тренажёрах, и я понял, что сделал правильный выбор. А когда родители поняли, что их молчаливый шантаж ни к чему не приведёт, связи с семьёй хоть как-то, но восстановились. Ветер усиливается. Деревья шепчутся между собой о чём-то. Пряди на затылке Ёнджуна щекочут кожу шеи, и Бомгю пропускает их сквозь пальцы, стараясь лишний раз не думать. Не думать. Не думать. Ничего такого. Всего лишь простое касание. Всего лишь Чхве Ёнджун. — Это был разумный риск, да, хён? — Точно, желторотик, — безоговорочно и очевидно сдаётся Ёнджун, подставляя затылок под ладонь Бомгю. Какова вероятность того, что прямо сейчас они оба чувствуют одно и то же? — Большие успехи так же, как и большая любовь, всегда связаны с риском. Мужество — это не отсутствие страха, а действие вопреки ему. / За следующие полтора месяца проб и ошибок Бомгю успевает узнать каждую привычку и каждый жест, сопровождающий Ёнджуна от первой и до последней секунды полёта. Когда Бомгю собственными руками поднимает в воздух самолёт — впервые после выпускной практики в лётной школе — он вдыхает полной грудью и улыбается так, что Ёнджун, занимающий место штурмана, добродушно смеётся: — Такие, как мы, остаются в небе до тех пор, пока физически не смогут летать, да, желторотик? — В таком случае нам стоит попробовать прыжок с парашютом, хён. Это будет более продуктивно. — Только если парный. — Звучит как всегда безрассудно. Мне нравится. / В начале августа Ёнджуна и ещё двух его товарищей, чьи показатели успеваемости также соответствуют повышенному уровню, отправляют на первое серьёзное задание — конвоем сопроводить товарный самолёт от границы с Китаем до засекреченного пункта назначения на территории Южной Кореи. Далее следует череда разведывательных мероприятий, после которых на базу Ёнджун возвращается только, чтобы поспать. Так проходят две недели, и, чтобы не терять часы, выделенные на практику, старший офицер определяет Бомгю другого куратора полётов. Бомгю не нужно много времени, чтобы понять, что за человек этот Бон Джэхён — ни о каком равноправии и умеренной мягкости, свойственной Ёнджуну, тут не может идти и речи. Пока Бомгю проверяет приборы внутри, кадет-старшекурсник осматривает самолёт, молчаливым кивком веля заняться бортовым журналом. Бомгю неуютно; это глупо, потому что пилот должен уметь работать в абсолютно любом составе экипажа. За всё то время, что Джэхён поднимает самолёт в небо и занимает эшелон, они не говорят друг другу ни слова, кроме обсуждения показателей во время взлёта и движения. С Джэхёном в небе тяжело: если Ёнджун летает ловко, даже изящно, будто делает это исключительно для своего удовольствия, а не по приказу, то Джэхён — словно хочет кратчайшим путём достигнуть конечной цели полёта — строго и без поблажек. Это не плохо и не хорошо, это просто… По-другому. Бомгю сверяет показания приборов, когда Джэхён вдруг выдаёт: — А Ёнджун тебя хорошо натренировал. Ты отлично справляешься. Молодец. Похвала звучит вполне искренне, пусть тон старшекурсника и остаётся всё таким же серьёзным. Не ожидавший подобного поворота, Бомгю коротко отвечает: — Спасибо, сонбэ. — Это даже странно, — усмехается Джэхён. — В большинстве случаев Чхве Ёнджуном руководит исключительно азарт, а не здравый рассудок. Он, не моргнув глазом, поставит на кон свою карьеру и жизнь, да и любого из нас, чего уж. Но ты, видимо, удостоился чести перенять лучшее, что он может предложить, — богатый практический опыт. Можно сказать, тебе повезло, но впредь будь осторожен: не думаю, что он будет терпеть конкуренцию, тем более со своим же протеже. Бомгю думает: наверно, он такой же — то есть игрок, да и вообще, рыбак рыбака, как говорится. То, что Чхве Ёнджун — настойчивый и амбициозный авантюрист, который своего не упустит, было понятно с самого начала. Но вот что по-настоящему вводит в ступор — это его обезоруживающее прямодушие, когда он с ним, Бомгю, наедине. И это не ощущается как льстивый спектакль перед началом открытой конфронтации, это скорее демонстрация уязвимости, акт добровольной капитуляции вне контекста личной выгоды, которая, как считал Бомгю, руководила им изначально. Ёнджун почему-то пасует, постоянно оставляя последнее слово за ним, и подобное противоречивое поведение выводит из себя, заставляя Бомгю теряться в догадках и искать возможные логичные причины происходящего между… А что именно между ними? Кажется, будто натянутая лента с предупреждающей надписью «сомнительное решение». Вопреки здравому смыслу у Бомгю чешутся руки схватить ножницы, перерезать её и встряхнуть Ёнджуна за плечи, чтобы тот перестал бесконечно улыбаться ему своей глупой, такой понимающей улыбкой и дал наконец ответы. Из-за всего этого Бомгю теряет голову, и да, конечно — конечно — он осознаёт все риски, но там, где разум бессилен, всегда находится место для слепой веры. Вопрос только в том, веры во что? В свободное время Бомгю ждёт. Терпеливо ждёт у стоянки оперативного обслуживания, которую уже несколько дней использует в качестве наблюдательного пункта, чтобы видеть, кто готовится ко взлёту и кто ведёт очередной дежурный истребитель на посадку. Бомгю ждёт так же, как ждал вчера, и как ждал позавчера — каждый день, который Ёнджун проводил в небе, выполняя стратегические задания из главного штаба, со скручивающим внутренности страхом — от предвкушения, раздражения, робости — с чувством отравляющего душу смятения, которому он не может найти объяснение и которого пытается избегать любым способом. Он ждёт и старается объяснить себе происходящее, снова проговорить про себя все «за» и «против», эгоистично концентрируясь на «за». Северный порывистый ветер предвещает скорую перемену погоды. От капризной дрожи по спине сберегает Субин, заботливо накинувший ему на плечи свой пиджак. Предупредив о том, что он возвращается в общежитие, Субин настойчиво просит: — Только не задерживайся здесь надолго, хорошо? Знаешь ведь, что завтра снова его увидишь. Бомгю, хмурясь, неуверенно кивает, но краткой нотки в голосе друга оказывается достаточно, чтобы понять: Субин говорит вовсе не о стальной птице, только что вернувшейся в гнездо. С упорством одуванчика, прорастающего сквозь асфальт взлётно-посадочной полосы, растёт чувство в груди Бомгю. Сердце сводит — и завистью, и восхищением, и… и… и… Ёнджун появляется из кабины самолёта, весь взъерошенный. На белой майке влажный от пота след, куртка небрежно распахнута, очки-авиаторы на лбу. Улыбка такая, словно он испытывает все самые сильные эмоции, на которые только способен человек. От одного единственного взгляда на него трудно не забыться посреди гудящего аэродрома. / — Чхве Бомгю, приём, вернись в реальный мир! — Йерим щёлкает пальцами перед глазами Бомгю, и он вздрагивает, тут же ловя фокус на её обеспокоенном выражении лица. — Я уже минут десять пытаюсь вытянуть из тебя хоть слово. Что с тобой творится? Ты как будто не здесь. — Прости, я просто… — растерянно улыбается Бомгю, растирая шею. Йерим сегодня необычайно красива. В смысле, она всегда красивая. Конечно. Бомгю не знает, в чём именно дело — в природном обаянии, генетике или его разум затуманен каким-то больным восхищением. Он смотрит на её губы, покрытые карминовой помадой, и хочет поцеловать, но вряд ли этого будет достаточно, чтобы всё понять. Не теперь. — Хочу тебе напомнить, что это ты меня пригласил. Поэтому, если у тебя что-то случилось, мы можем поговорить об этом. Голос Йерим звучит взволнованно. Это невероятно — она такая внимательная, и добрая, и умная, и. Сегодня выходной. Деревья раскинули свои широкие кроны, создавая идеальный навес от дневного солнца. Где-то среди веток над крышей веранды кафе ненавязчиво тянет свою трель птица, пока они ждут напитки. На Йерим ярко-синее платье. Её тёмные локоны свободно ниспадают до самого пояса. Бомгю не знает, что именно чувствует, глядя на неё. Он не знает. Больше нет. Но: — Ты мне нравишься, — на выдохе произносит он. — Наверно, я даже влюблён в тебя. Да. Наверно. Впервые с момента их знакомства молчание между ними затягивается дольше, чем на пару минут. — Бомгю-йа, милый, — Йерим смотрит ему прямо в глаза и так нежно, почти снисходительно улыбается, подперев щёку своей изящной рукой, словно глубоко понимает: то, что он прямо сейчас пытается оформить в слова, и то, что происходит у него в душе, — противоречит одно другому. — У меня для тебя правило — не нужно подобных признаний, если ты не уверен в своих намерениях. Бомгю недоуменно хмурится: — Почему ты так говоришь? Йерим смеётся: — Потому что твой взгляд сейчас буквально кричит «я совершаю огромную ошибку», а я не готова становиться твоим анальгетиком. Если ты не против, я дам тебе дружеский совет: разберись в том, чего ты действительно хочешь. Не стоит подменять искусственной любовью отсутствие принятия себя. / С недавних пор он не может оставаться один на один с собой — навязчивые мысли начинают преследовать, стоит только оказаться вне учебных стен или диспетчерской. Под предлогом, что ему нужно срочно получить совет по пилотированию в экстремальных условиях от просвещённого, прошедшего смертельно опасную проверку великим и ужасным Чхве Ёнджуном пилота, Бомгю вылавливает Хиджин сразу после окончания навигационной практики её курса и предлагает десерт в качестве благодарности за полезное наставление. Та соглашается, игриво заправляет прядь светлых волос за ухо и напоминает: — Ты такой милый, Чхве Бомгю, но, знаешь, не вздумай флиртовать со мной, иначе мне придётся разбить тебе сердце. Бомгю клятвенно прижимает к груди ладонь, тем самым соглашаясь с условиями их своеобразной сделки. Теперь-то он понимает — действительно понимает — истинный посыл, заложенный в её словах, и это беспокоит ещё больше. Во время обеда в столовой суета. Кадеты топчутся у прилавка в неравной битве за свежие хоттоки. Хиджин успевает урвать последнюю порцию и, довольная своей маленькой победой, направляется в сторону свободного столика, напевая что-то себе под нос, но что именно Бомгю не понимает — другой язык: к собственному стыду, английский до сих пор является для него малоизученной территорией. Когда они занимают места, после нескольких минут обсуждения возможностей модернизации аварийно-спасательного оборудования для их с Ёнджуном двукрылого, повидавшего виды детища Бомгю скрепя сердце наконец-таки выдавливает из себя: — Нуна, как понять, что с человеком… Точнее с парнем, в этом самом смысле что-то не так? Хиджин выгибает бровь, задумчиво хмыкает и, продолжая жевать, отвечает как ни в чём не бывало: — Если у тебя проблемы, связанные со здоровьем, то это ещё ничего не значит. Сходи ко врачу, проверься. Член тебе в будущем понадобится точно, друг мой. Но в любом случае не хотеть каждую проходящую мимо мадемуазель — нормально. Бомгю широко распахивает глаза, восклицая: — Боже! Что?! Нет! Я совсем не об этом, — отрицательно качает головой он и ожесточённо трёт лицо ладонями, пытаясь скрыть накатившее обжигающей волной смущение. Бомгю знает: в помещении достаточно шумно, и вряд ли кто-то мог расслышать детали их разговора. Нужно постараться привести голову в порядок, отогнать тревогу. — Мне кажется, дело не в здоровье, а конкретно во мне. Хиджин внимательно рассматривает его, так, будто Бомгю — занятный механизм, в котором по неизвестной причине произошёл значительный сбой. В данном случае, наверное, следует что-нибудь добавить, но Бомгю попросту не знает что. Нужно ли было говорить это ей, лицу третьему, которое вообще не имеет никакого отношения к его жизни, или всё же он правильно поступает сейчас? — Окееей, — тянет Хиджин бесстрастно. — Объясни, что именно «не так». — Всё, нуна. Всё не так, — Бомгю думает, что ни Хиджин, ни Чонын не похожи на тех, кому нравятся девушки, — вообще нет. Видимо, рассказы взрослых и некоторых других людей про то, что геев видно сразу, с натяжкой можно назвать правдивыми. Не то чтобы Бомгю был каким-то непримиримым гомофобом, просто принимать подобную информацию — не что-то само собой разумеющееся. — Ты только не злись, хорошо? Я видел вас с Чонын-нуной. Вы… Пара, верно? Невозможно перестать ощущать происходящие перемены внутри себя менее остро и… Бессовестно. Почему-то это заставляет его мысленно вымаливать прощение у бабушки. Бабуля уверена, что внук очень хороший и правильный мальчик, который любит Бога и живёт праведно. Бомгю, разумеется, старается усердно, но, очевидно, у всего есть свои пределы. Хиджин реагирует на удивление спокойно: не пытается ничего отрицать, как изначально ожидал Бомгю, не начинает угрожать или что-то в этом роде — просто кивает: — Ага. — То есть, получается, вы с ней… Эм. Лесбиянки? Неожиданно для Бомгю, Хиджин добродушно смеётся: — Не знаю, Бомгю-йа. На самом деле мы не обсуждали это. До встречи с Чонын я вообще не задавалась вопросами своей сексуальной идентичности. Да я и влюблена-то по-настоящему не была никогда. Так что в какой-то момент оно просто произошло между нами и всё. Бомгю хмурится: — Оно? — Химия, наверно, — пожимает плечами Хиджин. — Естественное влечение. — Как ты поняла, что она, ну, — та самая для тебя? Не простой интерес. — Никак. Я рискнула и доверилась. Любовь гарантий не даёт. Это всегда шаг в неизвестность. / Когда изнуряющие своей монотонностью занятия по строевой подготовке подходят к концу, на площадку перед учебным корпусом ложатся первые закатные тени. Ёнджун возникает словно из ниоткуда: — Даже самая приятная клетка не сможет удержать тебя, да, желторотик? Бомгю вздрагивает и застывает на месте, растеряно хлопая глазами: — Что? — Ты игнорируешь наши встречи, передаёшь обрывки оправданий через Чонын, и я… — Ёнджун вдруг запинается, стараясь подобрать подходящие слова. Он выглядит необычно взволнованным, сбитым с толку и, кажется, даже расстроенным. — Я просто хочу понять, я сделал что-то не так? Обидел тебя? Волна стыда топит Бомгю под собой. По иронии судьбы, стратегия избегания проблемы приводит только к большему её усугублению. Бомгю разносит в щепки от того, что приходится давать себя узнавать таким образом. — Нет. Вовсе нет, — в полуулыбке поджимает он губы. — Понимаешь, на носу первые экзамены, и я пытаюсь собрать мозги в кучу, чтобы подготовиться. — Я могу помочь тебе, — без промедления предлагает Ёнджун. — Не нужно, — выпаливает Бомгю. — У тебя и без того дел полно. В последнее время тебе ставят много полётов. — Это не проблема. Не сомневайся, я всегда найду свободную минутку для друга, — Ёнджун совсем неумело подмигивает, но всё равно кажется, будто как-то по-особенному. Тепло и приятно. Бомгю прячет взгляд. — Слушай, спасибо за предложение, хён, но давай обсудим это в другой раз? Мне надо идти. Ёнджун делает попытку удержать его, и Бомгю машинально отступает назад, пытаясь избежать прикосновения, но. Слишком поздно, — разносится эхом в сознании. — Это уже происходит. Ёнджун держит руки на его плечах чуть дольше положенного, разглядывает его лицо чуть внимательнее нужного, и Бомгю тихо вздыхает. Он не знает, как сдержать хаос в своей голове и не взорваться, когда Ёнджун говорит: — Ты не обязан ничего объяснять мне, но, пожалуйста, не сбегай вот так. Снова. Он не оставляет Бомгю ни единого шанса. — Встретимся через час? За аэродромом. — Правда? — с каким-то детским недоверием спрашивает Ёнджун. Бомгю кивает: — Правда. — Я буду ждать. — Я знаю. Ёнджун легко отпускает его. Бомгю неохотно уходит. — Эй, Чхве Бомгю! — вдруг окликает его Ёнджун, когда он уже собирается войти в корпус. Тот так и стоит посреди пустой площадки, смотрит Бомгю вслед, улыбаясь, руки в карманах, такой простой, неоправданно счастливый. Лучи закатного солнца ложатся на его лицо сначала бледно-розовыми, затем пурпурными волнами. Бомгю едва удаётся сдержать дрожь в голосе: — Да, Ёнджун-хён? — Даже когда ты весь красный, потный и растрёпанный наматываешь пятнадцатый круг по плацу, готовясь вот-вот двинуть кони, ты всё равно самый красивый. Бомгю влетает в комнату и начинает искать одежду в распахнутом шкафу. Мокрые после душа волосы липнут к шее и лбу. Субин отрывается от чтения книги, растерянно наблюдая за ним. — Куда-то спешишь? — Именно. — Йерим сегодня на дежурстве. — Я знаю. — Тогда к чему такая спешка? — Честно говоря, я и сам пока что плохо понимаю. — Что бы там ни было, надеюсь, ты учитываешь все риски? Натянув поверх чёрной футболки тонкий тёмно-серый свитер — самый приличный из всего, что удалось найти, Бомгю оборачивается к нему; на лице Субина выражение искренней обеспокоенности. Бомгю знает: он не хочет давить, но и промолчать не может. Бомгю знает: происходящее выглядит странно. Оно и ощущается так же. Но если Чхве Ёнджун решает геройствовать, то Бомгю ему не уступит. Ну уж нет. От неожиданно широкой улыбки сводит мышцы лица: — Прости, Субинни, но я слишком связан с небом, чтобы осторожничать. Август подходит к концу. Лёгкий вечерний полумрак стелется под уставшие ноги. Ветер разносит запах нагретой за день скошенной травы, тёплой соломы. Они оба оказываются на месте на десять минут раньше назначенного времени, встречаясь на полпути. — Хей, — улыбается Ёнджун. — Хей, — эхом отзывается Бомгю. Он смотрит ему в глаза и, кажется, вот-вот задохнётся: душит чем-то разбухающим в груди. Его тянет к Ёнджуну чем-то необъяснимым, от чего — объективно — лучше бы держаться подальше. Это ассоциативная жвачка приклеена к Бомгю — хотя Ёнджун совсем не сладкий, ни разу не конфетный — стойкое ощущение свежего воздуха, тёплого ветра перед грозой, послезакатного тёмно-синего неба, которое подсвечивается ещё немного, даже без солнца. — Готов совершить безумный поступок? — Разве мы здесь не для этого? / Однокурсники Бомгю смотрят на него с плохо скрываемой завистью. Друзья-выпускники Ёнджуна — с покровительственным снисхождением. Растерянность Субина вязнет к его языку и всё более явно отражается на лице. Как-то раз столкнувшись с ними в коридоре, Йерим подтрунивает, мол, когда они с Ёнджуном рядом, у них обоих такой подозрительный вид, будто они замышляют что-то, и в шутку спрашивает, куда записаться, чтобы поучаствовать в затее. Хиджин с надеждой улыбается. Чонын, глядя на неё, непонимающе сводит брови. Ёнджун ловит его при каждом удобном случае, маня за собой под формальными предлогами по типу того, что у них с Бомгю осталось совсем немного времени для практики: — У нас куча работы, — настойчиво убеждает он. — Плюс твои навыки взлёта и посадки всё ещё далеки от совершенства, а это, между прочим, самое важное в пилотировании. Избегая смотреть по сторонам людного холла, стараясь не вслушиваться в голоса — вокруг и в собственной голове, Бомгю послушно идёт за Ёнджуном; его рука обнимает за плечи; Бомгю позволяет себе придвинуться к нему под бок. Учебные манёвры, по результатам которых старшекурсников, успешно сдавших экзамены, произведут в офицеры и отпустят в отпуск перед началом регулярных испытательных полётов, должны быть проведены в середине сентября. Бомгю всё понимает, но молчит. Благодаря Ёнджуну происходит то, о чём он давно мечтал. Мечта принимает вполне реальные очертания, когда он смотрит за стекло кабины пилота. Они выходят из корпуса, и Бомгю нерешительно поднимает взгляд на сбавившего темп Ёнджуна. Ёнджун уже смотрит на него, расплываясь в привычной улыбке. — Ты притягиваешь к себе внимание, как гравитационное поле Земли, хён, — полушутит Бомгю. — Сила притяжения даёт возможность летать, а это значит, — голос Ёнджуна такой же близкий, как и его пальцы в волосах Бомгю, когда он игривым движением взъерошивает их. — Тебе от меня никуда не деться, милая пташка. Неба в ладонях Бомгю становится слишком много. / Всё меняется спустя две недели. В воздухе пахнет осенью, листья становятся неприлично красными и готовы вот-вот раболепно посыпаться на землю. День рождения Ёнджуна приходится на выходной день, и старшекурсники хором заявляют, что это отличный повод развеяться перед началом экзаменационной лихорадки. Бомгю увлечённо изучает безымянные заметки парашютиста-испытателя, обнаруженные им среди технической литературы в библиотеке, когда Ёнджун врывается, словно молния, во внутреннее помещение ангара, стремительным шагом преодолевая расстояние между ними и ловко запрыгивая на стол с инструментами рядом с сидящим на нём же Бомгю. От него пахнет улицей, хаосом и — странно, но — волнением; оно моментально передаётся Бомгю, заставляя нервно подрагивать кончики пальцев. — Надеюсь, у тебя нет планов на эту субботу, желторотик? Бомгю откладывает книгу и пожимает плечами. — Всё зависит от тебя, хён. Это ведь ты дерёшь с меня три шкуры, когда я выбиваюсь из твоего графика тренировок. — Потому что ты так взрываешься, когда у тебя что-то не получается! Это прям пугает, — заявляет Ёнджун, назидательно продолжая: — Лучше уж пустить всю эту энергию в дело, чем позволять тебе закапывать себя заживо из-за одной неудачи, согласен? — Вау, — театрально вздыхает Бомгю. — Ты решил переквалифицироваться в психолога и поразить потенциального страдальца своей способностью к эмпатии? Ёнджун щипает его за ляжку, и Бомгю, коротко взвизгнув, болезненно морщится. — Язва, — сердито бурчит Ёнджун. — И это твоя благодарность за мою помощь, Чхве Бомгю? — Это инстинкт самосохранения! — сдаётся Бомгю и перехватывает его руку, сжимая ладонь в своих, дабы избежать повторной атаки. Обиженно выпятив губу, уже тише он признаётся: — Ты и так повсюду, хён. Оставь хоть немного места для тайны. Ёнджун мелко вздрагивает и, кажется, краснеет, переводя взгляд на переплетение пальцев. Ну вот опять — парадоксальная реакция, выбивающаяся из логики их отношенческого контекста; повисшая между ними неловкая пауза только усложняет процесс анализа происходящего. Видимо, ощутив то же замешательство, что и Бомгю, Ёнджун прочищает горло и берёт на себя инициативу, нарочито громко объявляя: — У меня завтра день рождения, и мои друзья устраивают вечеринку по этому поводу в городе. Ты приглашён. Бомгю широко распахивает глаза, уставившись на него, и не находит ничего лучше, чем выдать: — Если бы я знал, я бы приготовил подарок. — Не страшно, — лицо Ёнджуна озаряет привычная тёплая улыбка, и он несильно подбивает Бомгю в плечо. — Уверен, мы придумаем, как это можно исправить. — Даже не знаю, хён… — с сомнением тянет Бомгю, бездумно наблюдая, как его большие пальцы рисуют круги на внешней стороне ладони Ёнджуна. — Вдруг твои друзья будут против? — Бомгю-йа, — вздохнув, Ёнджун придвигается совсем близко и осторожно, будто боясь спугнуть любым неловким движением, обхватывает его подбородок двумя пальцами свободной руки, заставляя Бомгю смотреть ему прямо в глаза. Бомгю чувствует: его стены окончательно рушатся. Как можно сопротивляться такой неподдельной искренности? — Это ведь мой день рождения, и, если моё желание — провести его с тобой, ни у кого нет права мне в этом отказать. Впервые за долгое время Бомгю проводит вечер в огнях никогда не спящего центра Сеула. Итэвон встречает его россыпью магазинов, ресторанов и баров. Ёнджун ждёт его у входа под одной из неоновых вывесок. У него аккуратно перепадают на проборе волосы, когда он пытается откинуть их со лба. Бомгю останавливается на полпути; жар приливает куда-то в район солнечного сплетения. Вдох. Выдох. Ёнджун замечает его; вспышка радости в тёмном разрезе глаз; нелепый приветственный жест рукой. Бомгю не может сдержать мягкий смешок: этот хён, как ребёнок, вовсю пользуется привилегией нравиться всем, не прилагая усилий. Внутри заведения ожидаемо шумно и многолюдно. Вечеринка в разгаре. Бомгю глубоко вздыхает и крепче стискивает стакан, пока наблюдает, как Ёнджун воркует у барной стойки с девушками. Он прислушивается, с завистью восхищаясь, как искусно тот сыпет комплиментами, заходя на второй круг в своих любезностях — совершенно пристойных и таких вежливых, что даже самый строгий блюститель местных законов не нашёл бы, к чему придраться. Девушки очарованы. Ещё бы. Вежливое обращение, приятная внешность. Закатанные рукава его чёрной водолазки открывают вид на сильные предплечья, пронизанные нитями вен. Широкие плечи. Безупречная линия бёдер. Бомгю смотрит на профиль Ёнджуна и вдруг видит то, чего не мог заметить, по крайней мере, так, как стоило бы заметить ещё с самого начала, — он красивый. Без преукрас. Без каких-либо перечислений особенностей. Даже когда себя глупо ведёт. По-настоящему красивый. Что будет, если прямо сейчас Бомгю коснётся его щеки? Проведёт большим пальцем по чётко очерченной пухлой нижней губе… Опустившаяся на плечо ладонь приводит в себя. Ёнджун недовольно хмурится, глядя на него: — Я тебя зову, зову, а ты где-то витаешь. Бомгю думает: нужно срочно перестать о таком думать; нужно срочно перестать думать о Чхве Ёнджуне в таком ключе. Дело в третьем по счёту виски. Однозначно. — Я витаю? — он изумленно тянет бровь вверх, после чего многозначительно смотрит сначала на Ёнджуна, а потом на девушек за стойкой, которые отвлекаются на напитки и непринуждённый смех. — Я просто был вежливым, — мгновенно уловив намёк, ровно отвечает Ёнджун. — Знаешь, умение находить подход к людям очень помогает в жизни. Бомгю закатывает глаза: — Спасибо, что просветил, хён. — Очевидно, ты не очень-то располагаешь к себе людей, да, вредина? — добродушно смеётся Ёнджун. — Зато у тебя это получается без особого труда. Ну и, кого из них ты выбрал? — Никого. Мне это не нужно. — Судя по тому, как отчаянно ты ищешь внимания, так сразу и не скажешь. Ёнджун качает головой и усмехается: — Прекрати. Ты знаешь, чьё именно внимание меня интересует, Бомгю-йа. Смутная догадка мелькает на задворках сознания, и Бомгю начинает старательно убеждать самого себя, что нет, даже не стоит загадывать, не стоит позволять течь мыслям в определённую сторону. Так просто брошенная фраза моментально выбивает воздух из лёгких. Он сглатывает вязкую, густую слюну, и, когда смотрит на Ёнджуна, тот уже сверлит его взглядом, пытаясь прочесть. Остатки самоконтроля летят в бездну: она уже открывает свою зубастую пасть прямо под подошвами выцветших кед, осторожно цепляет за развязавшиеся шнурки и тянет, тянет. Бомгю быстро моргает, пытаясь прогнать навязчивое ощущение липкого страха, затем залпом осушает свой стакан и, тут же чувствуя, как крепкий алкоголь начинает курсировать по крови, решительно разворачивается к Ёнджуну. Любой выбор будет рискованным. Рискованно было приходить сюда. Рискованно было сближаться с Ёнджуном. Но что не убивает сразу и со значительного расстояния, то заставляет страстно желать большего. Бомгю никогда не умел флиртовать и не понимал, как у некоторых девушек получается так призывно хлопать ресницами, поэтому он решает действовать по-своему. И если это их очередная игра, то будь что будет. Ёнджун только даёт повод. Бомгю уже захлёстывает волна адреналина. Вложив максимум обаяния в улыбку, Бомгю делает первый ход: — Что ж, Чхве Ёнджун, самый результативный кадет выпускного курса, слышал, у тебя сегодня день рождения. Могу я составить тебе компанию и угостить выпивкой? Ёнджун делится разными забавными историями из детства, и Бомгю думает: ему пригодился бы такой напарник по мелким шалостям — стащить пару яблок на соседском огороде, отвязать от будки собаку, чтобы поиграть, сбегать вместе на аэродром посмотреть на самолёты. Лет до шестнадцати Ёнджун был низким и пухловатым, зато теперь и не скажешь, что это правда. Он высокий, в отличной атлетической форме, как и положено будущему офицеру. А ещё он интересно рассказывает. Он вдумчивый, и он смешной. Он очень чуткий. Ласковый. Бомгю слушает его и умоляет время течь медленнее, тихо сходя с ума от мягких поглаживаний его руки на своей пояснице. — Всё хорошо? — попросив бармена повторить заказ, деликатно интересуется Ёнджун, и этот вопрос застаёт Бомгю врасплох, потому что… — Я говорил, что ты на меня очень странно влияешь? — решает признаться он, двигаясь ближе, так, что между их носами остаётся всего сантиметров десять, не больше. — Можно, я задам один вопрос? Если он покажется тебе неуместным, просто стукни меня по башке, окей? Глаза Ёнджуна — два тёмных омута. Он закусывает губу, и что-то внутри Бомгю, где-то глубоко в груди, кричит. Пронзительно, визгливо, совсем некрасиво. Что-то надвигается, и от этого становится очень: интригующе, горячо, головокружительно. Это плохой знак. Не стоило соглашаться на дополнительную порцию виски. — Какой ответ ты хочешь от меня услышать, если я даже не знаю, что за вопрос ты хочешь задать? — отшучивается он, стараясь удержать порыв, чтобы не податься ещё ближе, уничтожить оставшееся расстояние между ними. — Какие у вас отношения с Йерим? — Нормальные? А что? — Мне интересно, в её обществе ты такой же расслабленный и смелый, как сейчас со мной? Вот оно — ответ, который Бомгю искал так долго. Осознание расцветает, пускает корни в лёгких. Одновременно с этим приходит и паника. Бомгю не выдерживает прямого зрительного контакта и сползает с барного стула, оставляя за собой жалкое оправдание: — Я не… Мне нужно подышать, хён. Извини. Бомгю спешит на улицу, прячась в узкий проулок между зданиями. Лицо горит. Лёгкие горят. Прислонившись спиной к холодной стене, Бомгю пытается выровнять дыхание, когда его находит Ёнджун. Он останавливается напротив и обеспокоенно спрашивает: — Ты как? Может, мне сходить за водой? Бомгю отрицательно качает головой: — Прости… Я просто… Я не понимаю, что со мной происходит. Ёнджун встаёт рядом с ним, так же опираясь на стену. — Давай я расскажу тебе свою главную тайну, а ты, если захочешь, поделишься со мной своей, хорошо? — его пальцы находят ладонь Бомгю осторожно, словно на пробу, большой палец скользит по запястью. — Я ведь могу тебе доверять? Бомгю сжимает его руку; как до́лжно — бережно-бережно. — Да, хён, — шёпотом, очень тихим шёпотом выдыхает он. — У меня были отношения раньше, и я думал, что да, это оно, мы вместе больше года, я чувствую к ней то, что должен, но это не было правдой. Это не было по-настоящему. После того, как мы расстались, я с головой ушёл в учёбу, и вдруг появился ты. Секрет вот в чём, пташка, — оттолкнувшись от стены, Ёнджун поворачивается к Бомгю, и Бомгю делает то же. Ёнджун смотрит ему в глаза. У Бомгю перед глазами яркие звёздные вспышки. — С тобой всё иначе. Я не понимаю, как так получилось, но я точно знаю, что чувствую к тебе, и я уверен, что это реально. Бомгю слепо тянется к его лицу и касается носом носа Ёнджуна. Его губы так близко. — С тобой я чувствую всё и сразу, — короткое, но честное признание. И они целуются. Целуются очень медленно, почти целомудренно. Сперва просто сухо чмокаются в губы на пробу, а потом смелеют, тихонько обхватывают губы друг друга. Веки дрожа опускаются, и от этого становится только горячее и влажнее. Они целуются долго, тягуче. Бомгю не думает: девушка или парень — разница не ощущается совсем, поцелуй остаётся поцелуем, губы — губами, язык — языком. На самом деле Бомгю думает: единственно важное — это Ёнджун, его руки, его губы, его горячий рот. Ёнджун глубоко вдыхает и выдыхает, оторвавшись всего на сантиметр. — Останься сегодня со мной. — Я всё ещё должен тебе подарок, так что… Девушка на ресепшене лав-отеля, совершенно не удивившись при виде пары молодых людей, радушно приветствует их и, быстро оформив бронирование, протягивает Ёнджуну электронный ключ. Бомгю всё это время прячется за его спиной. Он никогда не был в подобных местах, да и сама ситуация заставляет чувствовать запредельный уровень неловкости, которая длится, однако, ровно до того момента, пока они не остаются наедине. Огни подсветки окрашивают стены номера флуоресцентными красно-розовыми оттенками. Когда Ёнджун смотрит прямо в глаза, у Бомгю не остаётся никаких сомнений: он целует сам, резким захватом притягивая Ёнджуна к себе. Они целуются и целуются. Бомгю падает спиной на разбросанные по кровати подушки. Ёнджун держит его за талию, нависая сверху; губы то на лице, то на шее, то за ушами. Он так, так близко, но всё ещё недостаточно. Кажется, что происходящее — глубокий пьяный сон, и зубы против кожи Бомгю, умоляющего каждым своим изгибом, не могут доказать обратное. Температура в комнате выше границ облаков. Ёнджун садится на кровати и тянет за собой Бомгю, торопливо снимает с него кардиган и начинает расстёгивать рубашку. Бомгю замечает, как дрожат его пальцы, и просит остановиться. — Что-то не так? Я сделал что-то не так? — в замешательстве пытается поймать его взгляд Ёнджун. Волнение произносится явственнее, чем покрытые им слова. Бомгю низко смеётся, зачёсывает его растрепавшиеся волосы своей рукой и прижимается губами к виску; свободная рука уже скользит под ткань водолазки. — Не нужно так спешить, хорошо? Позволь мне. И Ёнджун сдаётся: позволяет окончательно стянуть с себя водолазку, позволяет уложить себя на матрас, позволяет всего себя целовать. Ёнджун — напряжённые мышцы, и выпирающие кости, и судорожные вздохи, и горячая кровь. Податливый и чувствительный. Ёнджун — всё то, чего Бомгю боялся. Покорённый Ёнджун — всё то, о чём он мечтал; весь небосвод умещается в его ладонях. Слова не нужны, но Ёнджун сипло их произносит: — Ты только не останавливайся. Не переставай целовать меня. Бомгю медлит: от одного взгляда на Ёнджуна внизу живота образовывается тугой узел, но он не чувствует никакой неприязни или чего-то подобного. Ему хочется этого. Он тянется к ремню на брюках Ёнджуна, по-прежнему не разрывая зрительный контакт. — Что, если я хочу не только целовать тебя? — Тогда покажи мне, как ты хочешь меня. Когда их губы соединяются снова, пальцы гладят уже обнажённые бёдра Ёнджуна. Окончательно цепь смирения натягивается рано утром. Как ни странно, протрезвев, Бомгю не стесняется того, что произошло, не жалеет — он боится говорить об этом, потому что не знает как. Как теперь обращаться к Ёнджуну? Как с ним себя вести? Какого отношения захотел бы сам Ёнджун? Тот вовсю сопит, уткнувшись носом в плечо Бомгю, и это кажется таким трогательным, невинным, особенно после тех слов и звуков, что слетали с его губ всего пару часов назад — совсем не скромных. Не то чтобы у него был опыт, достойный сравнения, — скорее наоборот, Бомгю даже не подозревал, что может быть настолько жадным до чужого тела, настолько самозабвенно дарить удовольствие другому. Парню — тем более. Он позволяет себе лёгким движением смахнуть прядь чёлки со смежённых век; по-кошачьи сморщенный нос шумно вдыхает, зарывается в край подушки. Завтра снова идти на занятия, мучать своё тело полдня на плацу и, видимо, скрывать всё то, что Бомгю чувствует сейчас. Ведь если не скрывать — что о них тогда скажут? Подающий надежды лётчик-испытатель страстно обжимается по углам с младшим курсантом? Все и так за глаза утверждают, что высокая успеваемость Бомгю — результат влияния авторитета Ёнджуна, а не его самостоятельной работы. Страшно подумать, что будет, если кто-то узнает о характере их отношений. Это не история про «близкую дружбу» между девушками, которым позволено проявлять свою привязанность более тепло и расковано. В военной среде подобная связь как минимум настораживает, а как максимум не просто порицается — она недопустима и карается лишением всяких служебных полномочий и званий. Бомгю не сможет без неба. Они оба не смогут. К тому же Ёнджуна ждёт успешная карьера, Бомгю уверен. Несмотря на вес его неоднозначной репутации Ёнджун заслужил занимать своё место по праву, заслужил щеголять первыми офицерскими погонами на форме, он действительно отличный пилот и наставник. Сколько новых свершений его ждёт впереди, сколько славы… Бомгю никогда не отличался амбициозностью, но у него была мечта, не отпускавшая его всю жизнь. Просто сегодня ночью он впервые обрёл свободу не в полёте по бескрайним небесным просторам, а здесь, на кровати вычурного номера заведения, куда люди приходят за одной конкретной целью — и она более чем земная. Наверно, это ещё один урок, который преподал ему Ёнджун напоследок, сам того не осознавая, — не всё то, что держит на земле, является птичьей клеткой. Благодаря ему, обычному человеку, у Бомгю за спиной выросли настоящие крылья, и он очень хочет этой свободой с Ёнджуном поделиться, позволив лететь туда, куда позовёт его душа. Поэтому: План действий — побег. Бомгю не дожидается его пробуждения. Выходит из ванной уже полностью одетый, крадётся обратно к кровати, чтобы забрать с тумбочки телефон, и осторожно прикрывает за собой дверь номера. Метро уже должно работать. Нужно поторопиться и добраться до общежития раньше завтрака, чтобы не попасться никому на глаза. Это просто секс. Просто хорошо проведённое время. Подумаешь. Всего лишь самое личное откровение, на которое он когда-либо решался. / Стоя под тёплыми струями воды, Бомгю дожидается, пока все однокурсники покинут раздевалку, и только тогда выходит из душевой, затягивая полотенце на бёдрах. Впервые за целый день ему удаётся остаться наедине с собой, и он настолько погружается в собственные мысли, что даже не слышит приближающиеся шаги. Ёнджун осторожно, почти крадясь, подходит сзади и накидывает ему на плечи ещё одно полотенце. Бомгю с трудом удерживается, чтобы в испуге не отпрыгнуть от него. — Тшш, пташка, — руки Ёнджуна всё ещё лежат на его плечах, и Бомгю не понимает почему, зачем всё это, пока Ёнджун не притягивает его к груди, обнимая сзади, укутывая полотенцем его грудь, и руки, и живот. Он ведёт носом вверх по шее. — Ты упорно игнорируешь меня и показываешь свою вредную физиономию только во время обеда, поэтому я решил навестить тебя сам и наконец разобраться, за что ты меня наказываешь? Когда Бомгю чувствует его так близко, его горячее дыхание, он уже не может сдержать судорожный вздох: — Я не хочу, чтобы у нас обоих возникли проблемы, поэтому давай сделаем вид, что ничего не было, и продолжим жить дальше. — Твоё упрямство невообразимо, — шепчет Ёнджун ему в ухо, и его голос успокаивает водоворот мыслей, заставляя лишь одну из них ярко сиять в темноте разума: Ёнджун, Ёнджун, Ёнджун, Ёнджун. — А если я скажу, что влюблён в тебя? Что тогда? — Я отвечу, что мне есть, чем заняться, и любовь не для меня, — предательская дрожь прокатывается волной бессовестно-сладкого предвкушения по телу, и Ёнджун замечает это: слышит и чувствует. Лёгкий смешок остаётся на коже вместе с дразнящим поцелуем: — Многого себя лишаешь, — крепче обнимая его, Ёнджун начинает медленно раскачивать их из стороны в сторону под только ему известную мелодию. Веки расслабленно опускаются сами. — Хён, ну что ты делаешь? — нехотя, будто для галочки, предпринимает ещё одну попытку возмутиться Бомгю. — Давай остановимся на том, что мы просто друзья, хорошо? — О, ещё какие друзья, — желая получить больше, Ёнджун скользит руками по его телу, и Бомгю теряется в этом движении. — Бомгю-йа, я не могу. Я не хочу уступать. Прости, но не в этот раз. Внезапно всё прекращается; фантом губ одиноко блуждает по горящей коже. Бомгю широко распахивает глаза, оглядываясь. Ёнджун исчезает за дверью раздевалки так же беззвучно, как и заходил. Беспомощно опустившись на пол рядом со шкафчиками, Бомгю накрывается полотенцем с головой и топит себя в болоте самоуничижения за проявленную слабость. / Бессонница не может продолжаться бесконечно, думает Бомгю. Думает. Думает. Думает. Рано или поздно организм не выдержит и потребует перезагрузку, нужно просто постараться расслабиться, представить приятный пейзаж и… Телефон продолжает мозолить глаза своим существованием и загорающимися уведомлениями о новых сообщениях. В конце концов Бомгю раздражённо подрывается с кровати и прячет его в ящик стола, предварительно отключив. Ёнджун переживёт его молчание, а вот Бомгю навряд ли сможет функционировать как нормальный человек, если не получит здоровую порцию сна спустя неделю беспокойной полудрёмы. Иначе он рискует сотворить огромную глупость. Иначе он сдастся. Иначе ему придётся признать, избегание не только не помогает, а делает ещё больнее, усиливая тоску. Иначе он будет вынужден принять беспощадную правду: единственное, что лишает его сна, — это заведомо обречённое на печальный финал чувство влюблённости. И самое ужасное во всём этом — то, что, даже сумев расправить едва оперившиеся крылья, Бомгю не удалось сберечь себя от падения. / Разместив на чертёжной доске план их с Ёнджуном опытного образца, Чонын объясняет, что и почему нужно скорректировать, чтобы получилось встроить новую систему аварийного спасения, над разработкой которой Бомгю ломал голову последние несколько дней, после каждой тестовой попытки рискуя вернуться на аэродром калекой. Узнав об этом совершенно случайно от сокурсника, дежурившего в диспетчерской прошлым вечером, Чонын сама приходит к нему и награждает парой профилактических подзатыльников, аргументируя это тем, что Бомгю, судя по всему, совсем не заботится ни о своём симпатичном личике, ни о целостности конечностей, раз сразу не обратился к ней за помощью. — Я не хотел тебя отвлекать от экзаменационных работ, — отмахивается Бомгю, упорно не отрывая взгляд от внесённых вручную исправлений на чертёж. — И поэтому решил устроить акт самоликвидации? — Да, Господи, хватит этих нравоучений! Я прекрасно понимаю, что делаю! — срывается Бомгю. Он толком не спит, его мысли в полном беспорядке, а противоречивые чувства раздирают душу на части. Последнее, чего бы он хотел, — это снова пересечься в таком состоянии с Ёнджуном, поэтому куда безопаснее казалась тактика совсем не показываться рядом с курсом выпускников, в число которых входит и сама Чонын. — Ты чокнулся что ли?! — неверяще вскидывает брови она. — Я думала, ты здесь для того, чтобы осуществлять мечту, а не фанатично гробить себя вместе с ней! — Мне просто нужно было себя чем-то занять, понятно? — вцепившись себе в волосы, Бомгю зажмуривается и пытается подобрать хоть какие-то связные между собой слова, чтобы не начать орать от бессилия. — Все эти мысли… Они постоянно крутятся в голове, и я не знаю… Я не могу даже спать нормально. И я не хотел этого, но стало слишком тяжело, поэтому… Из глаз начинают течь слёзы каким-то некрасивым неконтролируемым потоком. Глубокое отчаяние пронизывает до самых костей. На шум в дверной проём открытой аудитории заглядывают любопытные курсанты, оценивая ситуацию и оживлённо перешёптываясь, но Бомгю уже не в силах сдержать рвущиеся из груди рыдания. Напор, с которым Чонын хватает его под локоть и заталкивает в ближайшую подсобку, откровенно говоря, пугает. Без лишних слов она достаёт из прихваченного с собой рюкзака воду и очень хмуро протягивает ему: — Пей, — Чонын в своём тихом гневе намного страшнее, чем если бы она продолжала бушевать, поэтому Бомгю послушно выпивает полбутылки одним махом. — Теперь рассказывай, — коротко приказывает она. — Нуна, я такой идиот, — коротко говорит Бомгю и, громко всхлипнув, вытирает лицо рукавом. — Ничего страшного, что ты идиот. Главное, что ты это признаёшь, — вздохнув, Чонын обнимает его, поглаживая дрожащую спину, и через минуту отстраняется. Она всё так же стоит возле него, на расстоянии даже меньше, чем вытянутая рука. — Нуна, — снова делает попытку объясниться Бомгю и внезапно понимает, что не знает, с чего ему вообще начать. Меня мучает бессонница, потому что я перешёл этическую границу в отношениях с человеком, с которым ничего не могло и не должно было быть в принципе? Как же всё это глупо и безответственно. — Я слишком сильно привязался к одному человеку. — Так дело в той красотке Чон Йерим? — Нет, нуна. Это вообще не девушка, — наконец признаётся он. — Ты можешь меня после этого побить и никогда со мной не разговаривать, но у меня появились чувства к Ёнджун-хёну. И это мне показалось так естественно, словно всю жизнь во мне было… Прости, пожалуйста, я такой ужасный человек… Я сам позволил этому случиться, и теперь… — Чхве Ёнджун?! Я знала, что добром ваши приключения не кончатся… — шумно вздохнув, Чонын трёт лоб ладонью; выкрашенная в рыжий длинная чёлка спутывается в гнездо. — Так. Ладно. Послушай меня внимательно, зайчик. Во-первых, ты не становишься хуже от того, что тебе нравится человек своего пола, выкинь эту хрень из головы. Во-вторых, любовь приходит раньше, чем мы успеваем её опознать, поэтому ты так растерян и напуган. Это нормально. Виновник твоего менталбрейкдауна в курсе? — Более чем. Выразительный взгляд больших тёмных глаз намекает: — То есть вы двое… Смутившись, Бомгю неуверенно бормочет: — У нас был… Момент. Они смотрят друг на друга, у Бомгю горит лицо, и Чонын без труда догадывается: — Момент. Понятно. Вы говорили об этом? — Он хочет… Но я… Я просто не могу, нуна, — обессилено прикрыв глаза, Бомгю пытается успокоится и унять подступающую панику, глубоко вдыхая и выдыхая. — Я не могу сказать ему правду о своих чувствах, потому что, если наша связь раскроется, это разрушит всё и для него, и для меня. В нашем случае обстоятельства сложнее, чем у вас с Хиджин-нуной, слишком много препятствий, ты сама знаешь. А он ведёт себя так… Так, будто не хочет осознавать то, чем это может обернуться для дела всей его жизни. Чонын деловито складывает на груди руки и очень серьёзно говорит: — На данный момент всё выглядит так, будто ты воспользовался искренностью Ёнджуна, что-то для себя понял об однополом сексе и теперь пытаешься избегать навязчивого поклонника, который ошибочно воспринял произошедшее как сигнал к действию. Так поступают только конченные мудаки, Бомгю. Возможно, для Ёнджуна это всё тоже ново, и он пытается справиться с тем же эмоциональным цунами, что и ты сейчас. Почему ты считаешь, что в праве решать за него? Ты не спрашивал прямо о том, что именно для него важно, так с чего ты взял, что он не готов нести ответственность за свой выбор? Ёнджун — взрослый мальчик. И ты, вообще-то, тоже, поэтому прекрати сравнивать и додумывать, а посмотри в глаза очевидным фактам: человек, в которого ты влюблён, чувствует то же к тебе и хочет быть рядом — разве это не круто? Конечно, никто не может знать заранее, как повернётся наша жизнь завтра, но в этом и смысл — несмотря ни на что у нас есть сегодняшний день. Вот что я скажу тебе, оглядываясь на личный опыт, — сердце и незнание приводят к правильным вещам намного чаще. Мы с Хиджин лишены множества привилегий романтических отношений тоже, и, возможно, однажды это сломает нас, но, возможно, сделает нас ещё ближе и сильнее. В одном я уверена наверняка — сегодня я люблю её так сильно, что готова рискнуть всем, что у меня есть, ради неё. Даже если это потребует участия в очередной сумасшедшей затее под руководством мистера Чхве-я-точно-знаю-что-делаю-Ёнджуна. / Слова Чонын преследуют несмолкаемым эхом. Ёнджун сутками пропадает на аэродроме, готовясь к заключительным контрольным полётам. Через окно в диспетчерской Бомгю наблюдает, как тают белые полосы в небе, и думает: когда люди говорят о любви, как об абсолюте, они действительно имеют представление о том, каково это — любить? Бомгю может ориентироваться только на Ёнджуна, и вывод напрашивается сам собой: любовь — это то, что его создаёт прямо сейчас, меняет и делает новым человеком, оттого всё ощущается страшным и вместе с тем любопытным — Бомгю просто не знал такого себя. Тайком пробравшись в управление воздушным движением и улучив удобный момент, он наскоро просматривает расписание экзаменационных полётов и, чтобы успеть перехватить Ёнджуна, бежит со всех ног прямиком к штурманской рубке, откуда тот должен проследовать на взлётную площадку. Три витка крутых ступенек ведут к спуску в узкий, плохо освещённый коридор выхода. Отросшая чёлка лезет в глаза. Второпях Бомгю развивает, кажется, сверхзвуковую скорость, и всего один неосторожный шаг отделяет его лицо от неминуемой встречи с бетонным полом на финальном пороге. Но: Как и прежде Ёнджун ловит его первым. — Чуть голову себе не снёс! — сердито хмурится он, принимаясь отчитывать: — Куда ты так торопишься, а?! К тебе! К тебе, идиот, разве не очевидно?! Бомгю притягивает его за лацканы лётной куртки и широко улыбается без фальши и подтекстов: — Кажется, совершить ещё одну глупость. Пальцы Ёнджуна смыкаются вокруг пульса Бомгю; единственное ощущение, которое имеет значение прямо сейчас. — Думаешь, это разумный риск? — почему-то с сомнением в голосе спрашивает Ёнджун, взгляд неуверенный, выжидающий. От бурного негодования не остаётся и следа. Неужели он боится? Бомгю хочется стукнуть себя побольнее: Чонын была так права, а он просто тупой эгоист. — Не попробую — не узнаю. Увы, привычку смотреть по сторонам он так и не приобрёл, а от привычки смотреть в небо не получится избавиться никогда. Видеть в глазах человека, который живёт этим из года в год, изо дня в день, из эшелона в эшелон, отражение бесконечной линии горизонта, а главное — понимание того, что значит для Бомгю свобода, — что-то совершенно особенное. — Ты же знаешь, что не обязан… — Прошу, просто заткнись, хён. Мне и без твоих очевидных комментариев очень неловко. Я хотел пожелать удачи и… — голос предательски дрожит, и Бомгю, отбросив все сомнения, признаётся: — Я безумно хочу тебя поцеловать. Можно? Сила в искренности. Ёнджун смотрит на него в изумлении и в следующее мгновение разражается чистым, очаровательным смехом: — Клянусь Богом, ты с ума меня сведёшь, Чхве Бомгю! — он накрывает лицо Бомгю обеими руками, большими пальцами рисуя ленивые круги на щеках, и наконец целует; след-вспышка губ на губах. — Дождись меня, хорошо? Сердце растёт, разбухает в смягчающей нежности, избыток которой заставляет трещать изнутри рёбра. — Постой, хён! — обратно тянет его Бомгю, совсем по-детски канюча: — Не будь таким жестоким! Ещё разок напоследок! Словно солнечный луч, Ёнджун ускользает сквозь пальцы, так же тепло смеясь: — Вечером на нашем месте, желторотик. Бомгю настойчиво заявляет криком через коридор: — Я буду ждать! Остановившись всего в паре шагов от дверного проёма, Ёнджун оборачивается, и одного взгляда на него хватает, чтобы сорваться с места ему навстречу снова. Ёнджун раскрывает объятья на полпути. Они целуются. И целуются, и целуются... — Я знаю, — шепчет Ёнджун Бомгю в губы, и убеждённо-счастливая улыбка рождается на его лице. — Я знаю. В этот момент Бомгю понимает: всё происходит настолько быстро и абсурдно, как, наверное, и должна происходить такая любовь — ветер в голове, за спиной крылья, опасность на каждом шагу. Ёнджун не оставляет ему ни шанса: его свобода манит, невозможно противиться этому зову. Бомгю готов признать, это настоящее сумасшествие, это слишком непредсказуемое приключение, но тем лучше, ведь для храброго сердца нет ничего невозможного.