Путаница

Первая седина у Вокса обнаружилась в четырнадцать. В пятнадцать он впервые попытался остановить дергающееся веко. В шестнадцать он впервые целуется с Аластором. То есть Вокс до этого не целовался вообще: его волновали вещи намного интереснее, хотя мальчики в его возрасте уже начинают интересоваться отношениями. Они начинают и раньше, но шестнадцать – расцвет животных инстинктов. Вокс был поздним цветком, а Аластор был кактусом. Он знал, что никогда не расцветет, его совершенно не интересовало почти ничего. Но Вокс целует его и Аластор не находит в себе причин отказать ему в этой маленькой шалости. Аластор считает Вокса неразумным и даже немного придурковатым, но рано или поздно они должны были отдать первый поцелуй кому-нибудь. И Аластор бы считал его ещё более неразумным, если бы Вокс впервые поцеловал кого-то другого. На языке остаётся привкус августовского солнца, шипучки и разведённого вишнёвого юпи – мама говорит, что от таких напитков окрасится и будет болеть желудок, а Вокс улыбается и говорит, что они никогда не узнают, правда ли это, если не попробуют. Вокс покупает на всякую мелкую ерунду: жвачки примерно за рубль, пиратские диски с копиями фильмов, заснятыми прямо в зале из-за голов и хруста попкорна. Он прячет диски под кроватью в коробке, облепленной наклейками, хотя скоро в ней перестанет хвать место. Вокс говорит, что ему будет пиздец, если родители найдут коробку. Воксу и без этого иногда наступает пиздец, но Аластору не понять с тех пор, как его мама утащила его от отчима. Вокса никто не утаскивал, но ему будто бы было всё равно. В коробке с дисками валялись леденцы в упаковках, а иногда банки с газировкой: пустые или полные. Вок с в этой коробке всё подряд прятал. Даже те фотографии, которые он проявил на всю свою заначку. Фотоаппарат он стащил из отцовского шкафа, ещё пленочный и катушку с кадрами, чтобы запечатлеть их с Аластором на каждом. Ну или почти на каждом, потому что Аластор фотографироваться не любил. Он утверждал, что не создан для того, чтобы его снимали, хотя, на самом деле, он просто не хотел оставлять слишком очевидных следов в жизни Вокса. Он не хотел. Возможно, он боялся этого. Если он закрепится где-то, то не сможет никуда больше деться. Аластор не хотел закрепляться, он был волен, как купающийся в луже голубь, как брошенная мусорную корзину в конце класса записка, как бумажные кораблики в первый весенних ручейках, пока они не попадут в разлитые пятна бензина. Аластор умел складывать кораблики, Вокс втыкал зубочистки с бумажками в скорлупки от грецких орехов и решал, что так сойдёт. В его коробке скорлупки тоже иногда попадались. Вокс собирал всё, что ему нравилось. Баскетбольный полусдувшийся мяч в углу комнаты; никто не знал, откуда у него были деньги, потому что карманных у него никогда не было. Отец Вокса говорил, что ничего ему в этой квартире не принадлежит, но Вокс-то знал, что коробка под кроватью – его. Что мяч – его. Что Аластор тоже всё это знает. Из них не вышли бы спортсмены, хотя Аластор был развит лучше – облюбленный маменькин сынок, который выполняет всю мужскую работу в доме – и был он выносливее, а Вокс начинал сдавать после часового первого тайма. Он потел, как будто выкупался на крещение в ледяном озере и не умер от воспаления лёгких после. Губы у Вокса всегда покусанные и влажные. Аластор видел это раньше, а теперь чувствует, как чувствует ворс ковра, на котором они сидят под пальцами. Как чувствует на коже лучи закатного сентябрьского солнца. Оно отражается в глазах Вокса и это совершенно некрасиво. Его голубая радужка превращается в грязную, а синяки под глазами выделяются ещё очевиднее и становятся глубокими, как разлитая в океане нефть. Воксу не идёт ничего природного. На каждом турслёте он говорил Аластору давай скроемся, никто всё равно не заметит. Никто не замечал только по мнению Вокса, потому что Аластор предупреждал, что один из них неважно с утра себя чувствует, потому они вернутся домой, а потом Вокс брал его за руку и тащил в туалет, чтобы дождаться, пока все классы с пятого по десятый свалят, бросив только мелочь и унылых готовящихся к экзаменам, но предпочитающих быть где-угодно в другом месте. Они просиживали, жуя безвкусную ранним утром еду, пока Вокс не решал, что путь чист. Он никогда не был хорош в примечании деталей, ему нужна была общая идеальная картина, как она была нужна его семье. В идеальной картине Вокс был идеальным ребёнком, скромным и интеллектуально развитым. — Хуязвитым, — говорил Вокс и ломал тонкие брови в хмурости. Его нервный тик усиливался с каждым месяцем. Никто, кроме Аластора, не знал, что он ругается, как пропитый сапожник. Он не знал, почему Вокс так хотел целоваться. Он не знает. Он не знает. Он… У Вокса из принадлежащих ему вещей – коллекция дисков. Вокс ночами расклеивает объявления и прячется от полиции, потому что не хочет, чтобы его приняли за кладмена. Потому что кладмен, как известно, мудак. Это Вокс тоже сам озвучил, смеялся, но не стал разъяснять главный нюанс этого утверждения. Аластор не хотел вникать. Он не хотел вникать в то, какие там фильмы смотрит Вокс, потому что смотрел он буквально всё подряд, ничего интересно и документальные фильмы про акул. Вокс говорил, что заведёт себе одну, когда станет взрослее. Говорил, когда ему было пять и они двое считали себя слишком взрослыми для песочницы. Воксу шестнадцать, а акулы у него до сих пор нет, только скорбное выражение лица загнанного в угол зверя и трудный характер. Взрослым он нравится, но Аластор им нравится больше. Аластор так считает. Они – дети, которые не были детьми. Те, о ком говорят: не по годам взрослый, рано вырос, взрослый в теле ребёнка. Вокс сказал, что последнее звучит слишком неоднозначно. Аластор больше так не говорил. Они выросли в одном дворе и Аластор при первой встрече укусил Вокса, потому что тот был слишком громким и почему-то решил, что ему нужно внимание. Аластор кусает его губы, пока не чувствует привкус крови на своих. Это приятнее, чем просто целоваться; Вокс расслабленно стонет в поцелуй; между ними практически на остаётся расстояния. Аластор чувствует холодные пальцы на своём затылке. Он не против. Ему это, к ужасу, нравится. Аластор не вещь и не помещение. Его нельзя присвоить или захватить. Аластор не диск – его нельзя купить. Вокс покупал ему ролтон в пакетах, чтобы Аластор разламывал прямо в упаковке, засыпал приправу, а они могли потом жевать это в сухом виде, избавляясь от запаха мятной жвачкой, потому что никакой нормальный родитель не позволит ребенку жевать сухие бич пакеты. Приходится не осведомлять. Вокс своих ни о чём не уведомлял. потому что он отлично знал: меньше знаешь – крепче спишь. Поэтому его самого преследовала бессонница со средней школы. Аластор это знал, потому что Вокс никогда не соглашался ночевать где-то, кроме своего дома. Он только там мог смотреть диски всю ночь, притворяясь спящим полчаса, пока взрослые шумели, уходя на работу. Вокс бы чувствовал себя свободно, когда их не было, но он отлично знал, что эта квартира ему не принадлежит. Вокс уже тогда знал, что не попадёт в завещание своего отца, но он не знал, что в итоге после смерти его родственников квартира всё равно окажется у него в руках. Аластор не знал, что может испытывать что-то приятное от незатейливых прикосновений. От того, как к его губам прижимаются чужие. Что не может испытывать привязанность к кому-то. настолько шумному. К кому-то вообще, кроме мамы. Но он испытывал. Не то, что принято считать любовью, все бабочки в животе – пачка макарон, которую они варили на кухне среди обеда, потому что никого не было дома, а они скрылись с уроков после окна, потому что имели право. Они двое явно были умнее всех раздражающих болванов в школе. Иногда мама говорила, что у Аластора высокая самооценка, но иногда ему нужно останавливаться и быть скромнее. Иногда мама его не понимала, но тогда понимал Вокс. Он считал всех окружающих их подростков придурками. И ведь был прав! Вокс отстраняется от него, завершая поцелуй раньше, чем Аластору это деятельность наскучит. В его глазах блеск, но не солнечный; Вокс заваливается спиной на ковёр и подкладывает руки под голову, сгибает ногу в колене и закидывает на неё другую, покачивая ступнёй. Аластор снисходительно пожимает плечами и опускается рядом. Вокс строит планы на своё будущее, а Аластор находит поразительное сходство со своими. Это их планы? — Думаю, ты мне нравишься, но ты всё ещё засранец, — солнце опускается так, что лучи врезаются в наклеенный на оконное стекло ловец. Свет преломляется и на стене выше их голову остаётся радужное пятно. Ловец солнца Аластор лично притащил и наклеил, потому что Вокс никогда не задёргивал шторы и жил на солнечной стороне дома. У него был вид на дорогу и шумную аллею, а ещё магазин на этаж ниже. Аластор хотел вид на улицу, а не на двор с шумными детьми. Аластор должен что-то сказать? Ты, как макароны с сыром посреди ночи? Ты, как бешеная собака, которую любые взаимоотношения посадят на цепь перед домом, агрессивно пугать всех проходящих мимо забора? Я – не то, что можно сделать своим. В мире Вокса значение имеют вещи. В мире Аластора ни у чего нет значения. Им говорят повзрослеть. Им говорят – вырастешь и поймёшь. Им говорят не обесценивать, хотя взрослые не знают значения этого и сами не способны. Подростковый идеализм умирает в луже бензина. Ощущение всезнания и всепонимания трескается от прыжков по первому утреннему льду на лужах. Аластор знал себя и мир вокруг лучше всех. Аластор знает Вокса и это плохо, потому что это может запустить процесс присваивания в обратную сторону. То, что становится знакомо, врастает в мир. Вокс тёплый, от него пахнет шипучкой и чаем с ромашкой. Аластор не любит чай и тактильный контакт, но он лезет сверху, прижимаясь грудью к груди и носом к носу так, чтобы вблизи выискать все недостатки на бледной коже и недовольство в глазах. Он прижимает руки Вокса к полу и опирается коленями возле его бёдер. Это имело бы сексуальный подтекст, если бы Аластора волновал секс. Или если бы Вокс не знал, что Аластора не волнует секс. Секс – это для тупиц; умные люди стонут от тяжести бытия. Аластор не собирался быть частью чьей-нибудь жизни. Вокс собирался искать что-нибудь новое, пополнять свои коллекции, которые однажды найдут и выбросят на помойку. Аластор не скажет, что он забрал себе некоторые диски из той коробки, когда нашёл их под дождём. Это Воксу совершенно необязательно знать, а то его беспокойный разум будет думать ещё больше и придет к какому-нибудь ненужному им выводу. Аластор не собирался оставаться на месте, он тяжело вздыхает почти в губы, будто хочет ещё один поцелуй. Вокс с подозрением щурится и его идеально подходящее для прогноза погоды лицо становится задумчивым. — Ну так что? — спрашивает Вокс, потому что не способен на признания нормальные, он способен только на странные поступки и глупые вопросы. — Останешься со мной? Навсегда? Навсегда-навсегда? Навсегда-навсегда-навсегда? Вокс этого не спрашивает, но это у него в глазах светится. Вокс хочет своё и навсегда. Аластор хочет любить только себя, но у него в животе перевариваются бабочки с сыром и солнечный свет после поцелуя. — Останусь, — врёт Аластор, просто он уже не уверен, что врёт. Возможно, они знают чуть меньше, чем думают.